Дождливые ночи

Дождь. Капли барабанят по стеклу. Скатываются вниз, оставляя после себя неровные влажные дорожки. Как слезы на щеках. Город за окнами темный и пустой. Серый мокрый гранит возвышается мрачной стеной, отгораживая дома… от кого? Блестит влагой и веет могильной сыростью, холодом. Небо, выцветшее и уставшее, плачем падает на землю. Осень Альбедо не любит больше всего именно за такую погоду. Холод расползается по городу. Серые тучи хмурятся со своей высоты и гонят холодные ветра, рябью отражающиеся в лужах. Сумрак ложится на город печальной тенью. И лишь свет луны проникает сквозь тюль, падая молочными полосками на бумагу. Хочется добавить краски, но в баночке остался только уныло-серый. Тени догорающей свечи дрожат на лице, заглядывают в глаза, но не греют, лишь лижут пламенем лазурную радужку и трясутся от холода, боясь потухнуть. Скрежет пера о бумагу дробится осколками, мешается с мыслями — Альбедо откидывается на спинку стула и безразлично осматривает утонувшую во мраке комнату. Пусто тут, оттого, наверное и зябко — алхимик неуютно ведет плечом и трет ладони друг о друга, задумчиво разглядывая камин. Разжечь что ли? Вздыхает, снова хватаясь за перо. Нет. Тогда станет тепло. Альбедо не хочет согреваться. Огни пляшут по бумаге, и строчки немного плывут будто от недосыпа. Кружится голова. Это потому что тут пусто. Шкаф без скелетов — там только лишь пара рубашек и брюк, жилетки да плащи с перчатками. Некоторые Альбедо даже ни разу не надевал. Откуда они вообще взялись? На столе только лишь перо, бумага да чернильница. Свеча догорает свои последние секунды и стекает топленым воском по ручке подсвечника, каплями расползается по дереву. Останутся жирные пятна. Надо бы убрать. Кровать застелена, и Альбедо не уверен, что он когда-нибудь ее расстилал. Спал на ней — да. Просто падал лицом в подушку — она всегда пахла свежестью и немного морозом, но алхимик не помнит, чтобы когда нибудь менял наволочку. Сахароза постаралась? В холодильнике даже мыши нет — они бы замёрзли до того, как доползли бы до него с веревкой в зубах, а Альбедо бы заботливо их прибрал и снова на секунду задумался бы о том, что надо бы разжечь камин. И не разжег бы. На полках не стоят склянки, алхимические приборы, нет ингредиентов, ни банально красок и кисточек — это все в его лаборатории. Тут — нет. Альбедо тихо вздыхает, пробегаясь взглядом по исписанной бумаге. В груди вьется и чешется непонятное чувство. То ли предвкушение, то ли досада от осознания. Просыпаясь по утрам в такие дни алхимик всегда четко знал, что сегодня вечером его снова ненадолго выбьют. Выкинут из привычного режима существования на автопилоте, автомате: механически переставлять склянки и добавлять пылающие цветки в бурлящую жидкость, попутно делая заметки в тетради, бездумно перерисовывать пейзажи на холст и смешивать краски на палитре. Задумываться только над исследованиями, и, о семеро, как же это интересно. Копаться в реакциях реагентов друг с другом, пытаться вычислить возможные последствия, искать новые пути создания, вероятно, сенсационного зелья. Все это безумно нравилось Альбедо. И совсем не нравилось это грызущее чувство. Оно ледяной корочкой покрывало кожу, и алхимик каждый раз с утра первым делом пускал теплый пар на продрогшие пальцы, чтобы проверить, не покрылись ли они инеем? Инея никогда не было, но Альбедо все равно никогда не обманывался. Стук в дверь не становится неожиданностью. Не пугает. Не заставляет вздрогнуть. Алхимик лишь хмыкает себе под нос, в который раз убеждаясь в собственных инстинктах — никогда не врут. Как животные предчувствующие опасность, обвалы, землетрясения, наводнения, Альбедо всегда чувствовал приближение заморозков. Но никогда не улетал как птицы на юг. Было ли дело в сломанных крыльях? Может, от этого алхимик продолжал барахтаться в медленно замерзающем пруду? Или все было в банальном любви к холоду? Такому, который до самого сердца, пока оно само не заледенеет и не перестанет биться. Альбедо не уверен, что у него в груди находится именно его сердце, а не чужое. Разве может оно так биться, громко и самозабвенно, может рваться и метаться, пока алхимик не двигается с места, снова разрезая взглядом бумагу на крошечные кусочки? День №87 Метод: наблюдение. Симптомы у подопытного №1: учащённый пульс, жар, резкие колебания артериального давления, дрожь в теле, навязчивые мысли. Симптомы у подопытного №2: неизвестно. Результат: Никаких изменений. Альбедо вздыхает, приписывая «полный провал». Стук в дверь усиливается. И алхимик только улыбается краешком губ, смеясь над таким нескрываемым нетерпением гостя. Крепче сжимает перо в руке и медленно дописывает: Следующий шаг: Какой? Альбедо бы написал: «Перестать плыть по течению», — но ученый внутри него возмущается таким расплывчатым формулировкам и требует конкретики. Что же делать? Ночной гость, кажется, вот-вот просто разозлится и уйдет, а это точно не входит в планы алхимика, отчего последний торопливо дописывает: «Поговорить» — и встает со стула. Что ж. Поговорить. Отлично. Его ждет великий разговор по душам. Распахивает дверь, на секунду морщась от холода и сырости, ветром залетевших в комнату. А потом его лопатки с глухим стуком встречаются с захлопнувшейся дверью, и мысли разбиваются на осколки. Остаются только ледяные ладони, заползающие под рубашку и вопреки законам природы опаляющие жаром кожу, сбивая дыхание напрочь. Сказать ничего не получается, и в голове звенит пустота, дробится эхом и беззвучно ударяется о стенки сознания, пока холодные губы приникают к ледяной шее и покрывают ее корочкой льда — такими по ощущениям были поцелуи Кэйи. Алхимик выдыхает куда-то в макушку рыцарю и беспомощно хватается руками за его плечи, пытаясь удержать равновесие. Коленки подкашиваются, разъезжаясь в стороны, и становится так невыносимо жарко, что алхимик на секунду радуется, что не стал разжигать камин. Голова ватная и туманная, а рубашка наполовину расстегнута — Кэйа осыпает поцелуями шею, плечи, ключицы, прерываясь только на рваные холодные вздохи, и Альбедо думает, что это иррационально. У человека есть температура, воздух нагревается в легких и выходит теплым паром. Тогда почему у Альбериха всегда такое ледяное дыхание? Ведет ладонями по плечами — пальцы утопают в мягкой накидке, все еще сырой после дождя. От Кэйи пахнет морозом и дождем. Осенью в преддверии зимы, меланхоличной и грустной, совсем чуть злой резкими ветрами и печальной опадающими листьями. Альбедо стягивает накидку и бросает ее на пол. Кэйа держит крепко, и, наверное, если бы не он, алхимик уже давно сполз бы по стенке на пол. Губы отчаянно ищут вздоха, хотя бы короткого, но рыцарь даже такой роскоши не позволяет, будто желая стать самим воздухом, чтобы только лишь им дышал и задыхался Альбедо. Пальцы дрожат, расстегивая пуговицы — рубашка с шорохом спадает с плеч. Ноги путаются в разбросанной по полу одежде, руки — в волосах и морозных касаниях. Шаг, второй, и алхимик падает спиной на холодные и свежие простыни. В голове: «Надо поблагодарить Сахарозу за простыни», — но то лишь мысль, что вытесняется с первым же горячим поцелуем, с первым прикосновением к обнаженной коже, и Альбедо снова задыхается. Почти теряется, плавая где-то на грани безумного возбуждения мешающегося с наслаждением. Кэйа ледяной и продрогший, а его касания раскаленные и горячие, как когда разотрешь в руках снежок и кожа горит и колется от холода. Каждый поцелуй расцветает узорами инея, а Альбедо вздрагивает и подставляется, податливый и расплавленный. Рыцарь лепит из него снежные фигурки. Щекочет челкой шею, дыханием и улыбкой — плечи. Жарко, у Альбедо все кружится перед глазами и из приоткрытого рта дыхание вырывается густым паром, шумное и сбитое. Руки спускаются ниже, плавно, но властно, требовательно ведут по бедру — алхимик кусает губу и давит стон, а сердце в груди, тяжелое и горячее, стучит громко и почти больно. Пробирает мелкая дрожь, и мир сужается только до небрежных, но нужных прикосновений и торопливых поцелуев. Альбедо каждый раз хочет безвозвратно раствориться в этом наслаждении. Но в этот раз все же тянет рыцаря на себя. Поговорить. Им нужно поговорить. Почему каждый раз, когда Альбедо решается на обычный обмен репликами у Кэйи внезапно заканчивается словарный запас? Зато остаются обжигающе ледяные поцелуи. Альбедо сходит с ума. — Кэйа, — зовет тихо, шепотом, неслышно совсем — капитан прикусывает молочную кожу в знак неодобрения, — Кэйа, — сжимает волосы на затылке и тянет к себе, собирая крупицы трезвого, не опороченного похотью сознания, — Кэйа, стой. Остановись, — выдыхает. Альберих замирает на секунду, будто удивленный, и облокачивается руками по обе стороны от головы алхимика. Смотрит туманно и непонимающе. — Что? — хриплый голос мурашками разбегается по коже. Альбедо на секунду думает, что можно просто продолжить. Это слишком мучительно. Кэйа слишком красив. В глазах расползается тьма: крестообразный зрачок пленяет, гипнотизирует, и лед тает, крошится, осколками разлетаясь по радужке. Губы, припухшие от поцелуев — алхимик сглатывает и предпочитает не вспоминать — сжаты от недовольства, и волосы неровными прядями опадают на лицо, взъерошенные. Кончик длинного хвоста щекочет плечо — Альбедо дергает им, потому что слишком приятно и невесомо. Хочется еще и больше. — Давай поговорим. — Ты выбрал не самое удачное время для разговоров. — Ты прижал меня к стене как только вошел. — Ты не особо сопротивлялся. Улыбается, даже нет усмехается, и эта усмешка вспыхивает синим пламенем в глазах от удовольствия. Альбедо глядит растерянно. Столько раз для себя заучивал фразы, а сейчас, глядя на Кэйю прямо перед собой, в голове не остается ничего кроме желания снова утонуть, захлебнуться, плывя по течению. Дикий и немного уставший. Под глазами залегли темные круги, и Альберих глядит чуть-чуть мягче, когда Альбедо тупит взгляд и зажимается. Такие дни алхимик всегда предугадывает заранее. По расползающемся по стеклу инею, будто сам дом чувствует приближение рыцаря, оттого и мерзнет. По холодному и резкому ветру, завывающему грустно и одиноко. Может, на Кэйю тоже погода действует, и он бежит мерзнуть к Альбедо, потому что мерзнуть вместе гораздо жарче, чем одному? Или чувствует по взглядам — они у рыцаря резкие и острые, особенно в такие холодные дни. Пронизывающие и дикие, как у зверя, как будто уставше-озлобленные. И он щурится, провожая взглядом прохожих. На самом деле Альбедо даже, наверное, не сколько чувствует — понимает природу такого поведения. Он привык на большинство людей смотреть как на объект изучения. И Кэйю тоже изучал: его реакции на слова прохожих, а в особенности брата, его взгляды всегда настороженные и внимательные, привычки, улыбки. В слова вслушивался, половину отметая, как пыль с полки — в доме ее было много, и Альбедо не особо хотел убираться, но иногда приходилось. Но знаете, трудно смотреть на человека, как на объект изучения, когда этот самый объект вынуждает сердце биться чаще и громче. Это уже не научный интерес, это большее. И это пугает. Запутывает. Может Альберих не так понял все те взгляды, обращенные в его сторону, пока, как Альбедо надеялся, он не видит? Чем обусловлено такое поведение? И почему Альбедо вообще ему позволяет? Язык не поворачивался назвать это экспериментом. А чувства алхимик понимать не умел. Свои — в особенности. — Ты хотел поговорить, — рыцарь скептично вздергивает бровь, — а сам молча разглядываешь мое лицо уже минуты три. Альбедо недоуменно моргает. Пытается сесть — Кэйа неохотно отстраняется, придерживая алхимика за локти и тянет на себя. Держит. Лицо слишком близко, и это сбивает с мыслей. Алхимик очень хочет отстраниться, отойти к окну, остыть. Как будто в этой комнате и так недостаточно холодно. Кэйа не пускает, продолжая хмуро вглядываться в бледное лицо Альбедо. И последний кое как собирается с мыслями. — Что происходит? Рыцарь удивленно поднимает брови. — Ты молча разглядываешь мое лицо. Это я должен спрашивать. Альбедо выдыхает, прикрывая глаза. — Капитан Кэйа, — если хочет чего-то добиться от рыцаря, то всегда переходит на официальный тон, и Альберих только недовольно морщится, — зачем- И замолкает, снова уходя в себя. — Господин алхимик, я не умею читать мысли, — Кэйа щурится, двигаясь — да куда уже — еще ближе. Так, что миллиметры между губами, и Альбедо совсем не нравится, куда все снова катится. — Ты не даешь мне закончить. — Так я тебя отвлекаю? — Отодвинься. И Кэйа с явным неудовольствием отстранятся, примирительно вскидывая ладони. — Я весь внимание. — Что происходит между нами? — заходит с другой стороны. — Ты спрашиваешь про конкретно сейчас или вообще? Если вообще, то мы просто занимаемся сексом. Это когда люди- — Что происходит с тобой? Альбедо перебивает с самым непроницаемым выражением лица, и Кэйа неуютно ежится от прямого и слегка прищуренного взгляда алхимика. Будто гранитная стена — скорее расшибешь голову, чем пробьешь. — А что со мной происходит? — Не уходи от ответа. — Я не понимаю вопрос. — Ты делаешь вид, будто не понимаешь. Альберих молча поджимает губы и закрывается — то, чего так боялся Альбедо. Складывает руки на груди и глядит будто даже обиженно. — Кэйа. — Мм? — Почему- — Тебя что-то не устраивает? Альбедо отводит взгляд, задумавшись. Не сказал бы, что его что-то не устраивает. Скорее волнует. Например, что побудило Кэйю однажды взять и прийти к нему? Не просто прийти, а поцеловать со всем из этого вытекающим. Что такого случилось, что натолкнуло рыцаря на такой отчаянный шаг — Альбедо все еще помнит взгляд Альбериха тогда: бездумный и кричащий, почти умоляющий… о чем? Алхимик не понял, но сердце отчего-то больно сжалось. И самое главное, почему Альбедо вообще это волнует? Ну спят они, и архонт с ним. Такое почти на каждом шагу случается, а алхимик взял и увяз в размышлениях и осмыслении собственных и чужих поступков. Сам того не заметил, как стал наблюдать больше, следить больше, видеть больше. И переживать… больше? С каких пор он вообще переживает о Кэйе? — Не в этом дело. — Тогда в чем? Почему вообще сначала вопросы задавал Альбедо, а теперь его допрашивает Кэйа? — Меня волнует то, что с тобой происходит. И Альберих удивленно хлопает глазами, глядя неверяще и даже ошарашенно. — Не сочтите за грубость, господин алхимик, — хмыкает невесело, как-то судорожно накидывая рубашку на плечи и торопливо застегивая пуговицы, — но мне казалось, вас волнуют только ваши исследования. Я лучше пойду. Альбедо кажется, что он все испортил. Если сейчас Кэйа уйдет, то больше никогда не придет. Все же не стоило разговаривать. Разговоры о чувствах и переживаниях — не его. Разговоры с людьми — в особенности. — Это не так, — тихо, хмурясь в спину обувающемуся Альбериху. Последний бросает через плечо непонятный взгляд и поднимает с пола брошенный меч. Альбедо внезапно чувствует, что в комнате слишком холодно. А его рубашка тоже на полу. Вставать и идти за ней не особо хочется — ноги не слушаются. Альберих собирает свои разбросанные вещи лениво, неторопливо: мех перекидывает через руку, оставаясь в одной только полурастегнутой рубашке, меч крепит к поясу, натягивает на босые ноги сапоги. Но на алхимика даже не глядит — тот рассматривает его спокойно и совсем немного озадаченно. Глухое раздражение вьется в груди, и сожаление инеем покрывает ладони — Альбедо сжимает их в кулаки, а Кэйа хватается за ручку двери и замирает. Бросает на алхимика неуверенный взгляд. Тяжело вздыхает, поднимая рубашку алхимика с пола. Возвращается к кровати торопливо. Проминает кровать коленом, склоняясь над Альбедо, и обхватывает ладонями лицо. Целует быстро, почти неощутимо даже. Но тепло, совсем не холодно. — Мне казалось, что ты собирался уйти. — Мне показалось, что ты не хочешь, чтобы я уходил. — Я такого не говорил. — Я уже понял, что ты плохой собеседник. — Так откуда взялись такие выводы? Альберих усмехается, глядя в недоверчиво сощуренные глаза Альбедо. Хотел поговорить и сам же не нашел слов, и как теперь Кэйе с ним быть? Что за несносный алхимик? Накидывает рубашку на его плечи, медленно застегивая пуговицу за пуговицей — Альбедо следит лениво и отрешенно. Как будто совсем не здесь, и от этого хочется зарычать от злости. Приди уже в себя. — Ты глядел на меня так одиноко и потерянно, что я не смог тебя оставить. — Я просто смотрел. — Ты не видел себя со стороны. Альбедо прикрывает глаза, выдыхая через нос. В комнате холодно, но ладони Кэйи кажутся горячими. По коже снова расползается жар. — Ты все еще хочешь поговорить или…? — Хочу. И Кэйа покорно кивает, усаживаясь на кровать. Мех отброшен в сторону, меч приставлен к изголовью, короткий стук — сапоги падают на пол, а рыцарь опирается спиной о стену и тянет Альбедо на себя. Алхимик не сопротивляется. Смотрит — отрешенно, возможно, растерянно, непонимающе, но безразлично. Позволяет усадить себя в ногах у Альбериха и только лишь голову выше вскидывает, разглядывая лицо рыцаря пристально, с легким прищуром. — Что с тобой происходит? Кэйа саркастично вскидывает бровь и молчит. Альбедо с высоты своей научности знает, что Альберих не хочет отвечать, да и сам он напряжен, взволнован, возможно. Ему некомфортно, так отчего же рыцарь не уходит? — Со мной все в порядке. И Альбедо сдерживает внезапный порыв просто ударить рыцаря кулаком к грудь. В порядке? Серьезно? Когда человек в порядке, он не приходит к тому, кого почти не знает и не втягивает в головокружительные поцелуи. Кэйа — точно не в порядке, и взгляд у него настороженный, уставше-раздраженный — Альбедо нерешительно тянет руку и замирает. Альберих косит на нее — ладонь — взгляд и ловит до того, как алхимик вновь опустил бы ее на одеяло. Ловит и прижимает к своей щеке. Холод обжигает. — Боишься меня? — Нет. Альбедо, наверное, впервые за все 87 дней прикасается к Кэйе на трезвую, не затуманенную возбуждением голову. Кожа мягкая, холодная. Пальцы Альбериха, сжимающие запястье, напряжены и будто хотят сломать хрупкие кости, но пока медлят. — Что побудило тебя прийти? — Просто захотел. — Не верю. Альберих смотрит на него насмешливо, и губы ломаются в улыбке — такие Альбедо не нравятся. Ему вообще не нравится как Кэйа улыбается. Слишком неправдоподобно. В груди неприятно. Альбедо до сих пор помнит тот вечер слишком отчетливо. Как будто это произошло не 87 дней, а пару часов назад: такой же дождливый, самое начало осени, догорающая на столе свеча, стук в дверь нервный, неуверенный, а потом безумие какое-то — шорох простыней, рваные вдохи и выдохи, приглушённые стоны и давно сгоревшая свеча на столе. А сейчас они, будто протрезвевшие и все осознавшие, отчаянно пытаются исправить ошибки. Только вот никто из них не пьян и никогда не был. Кэйа пришел трезвый как стеклышко с бушующим безумием глазах, а Альбедо в этом безумии потонул. Обычно наломанные дрова просто сжигают — Альбедо никогда не разжигает камин. Каждый такой день, когда на плечи будто давит немое присутствие Декарабиана, давно низвергнутого, но все еще живущего в детских сказках и легендах, когда дождь не смывает печали, а лишь больше холодит кожу острыми каплями, Альбедо засиживается допоздна, сам не зная, зачем. Ждет и всегда дожидается. Увидь Альбериха тогда кто-нибудь из Ордо Фавониус, ни за что бы его не узнал. Снежинка за снежинкой копится, превращаясь сначала в маленький слой, еще больше и еще, и все это ложится на плечи Кэйи, а потом он снежной лавиной приходит, и Альбедо вместо того, чтобы уносить ноги, отчего-то позволяет ему накрыть себя с головой. Кэйа, надо отдать ему должное, не торопит. Терпеливо ждет, когда Альбедо надумается. Может, додумается до чего-то? И с любопытством разглядывает комнату — до этого как-то не удавалось. Альберих вообще всегда создавал впечатление надежного, хоть и насмешливого, ироничного человека. Ему можно было довериться, если ты, конечно, не преступник, можно было подставить спину. Он не раздражался из-за пустяков и сохранял ледяное самообладание. Куда оно девалось, как только дверь в дом Альбедо захлопывалась? Почему вообще из всех людей в Мондштадте именно к этому дому потянуло продрогшего под дождем рыцаря? — Почему я? — Может, я влюблен в тебя до беспамятства? Альбедо глядит скептично, и Кэйа отвечает прямым и беззастенчивым взглядом, только улыбка по губам ползет горькая и болезненная. — В таком случае принято ухаживать, а не сразу ломиться в чужой дом и целовать. — У меня свои методы. «И они работают», — досадно думает Альбедо, пряча взгляд за ресницами. И не успевает открыть глаза, как снова оказывается головой на подушках. Наволочка неприятно холодит затылок. Алхимик смотрит немного устало и озадаченно — Кэйа спокойно и слегка любопытно. Рукой ведет по щеке, спускаясь ниже, к плечам, к ключицам, по проглядывающим ребрам. Альбедо шумно выдыхает и хватает рыцаря за запястье. — Что? Вопросы еще не закончились? — Остановись. — Тебе не нравится? — Не в этом дело. — Значит, нравится? Выворачивает руку, освобождаясь от хватки на запястье, и снова тянется к лицу, к губам. Абсолютно бесстыдно и нечестно. — Почему ты пришел? И останавливается, обжигая холодным дыханием губы. Кэйа — мороз, который так сильно любит Альбедо. Замерзать и таять от касаний, леденеть и плавиться от взглядов. Алхимик никогда не греется, потому что тепло становится только рядом с настоящим холодом. Как же это иррационально. — У тебя горела свеча. — Ты так к каждому, у кого свечи горят, заходишь? Альберих смеется тихо и мягко, и это впервые, когда искренне. Наверное. Альбедо не берется утверждать, но сам слышит действительно в первый раз. До этого им было немного не до смеха. — Нет. — Тогда почему ты приходишь? — Хочу. — Избавиться от стресса? Эмоциональной перегрузки? Альберих молчит, и Альбедо не понимает — знает, что попал в точку. Давно знает, но спросить никогда не решался. — С чего ты взял? — По тебе видно. Ты всегда приходишь, когда терпеть невыносимо. И выплескиваешь эмоции. Это довольно часто происходит. Я хочу понять, что тебя тревожит, чтобы устранить проблему. — Хочешь стать моим психологом, а не любовником? — Хочу тебе помочь. Кэйа удивленно поднимает брови и словно сомневается, но все же кивает. — Хорошо, допустим это так. — Почему ко мне? — Ты не оттолкнул. — Откуда ты знал, что не оттолкну? — Я не знал. — И все равно пришел? — В тот вечер я сильно поругался с Дилюком, — сдается, — ушел с винокурни. А домой возвращаться не хотел, было паршиво. Ноги сами принесли меня к порогу твоего дома. Ты открыл. Дальше и так все знаешь. — Ты пропустил в истории момент, когда ты решил не просто прийти, а- — Когда ты открыл дверь. — Ясно, — Альбедо поворачивает голову щекой к Кэйе и молча рассматривает окно и мерно покачивающиеся от ветра шторки. В комнате холодно и немного сыро. — Ты замерз, — мурашки идут по коже, и алхимик не хочет объяснять Альбериху, что дело вовсе не в холоде. Это странно. Жить в городе, который нравится до безумия и ощущать себя совсем чужим. Как сесилия, которую посадили среди глазурных лилий на террасе в Ли Юэ. Все подивились, восхитились красотой, а потом вернулись к привычным и родным нежно-небесным бутонам, забыв про сесилию напрочь. Альбедо чувствует себя сесилией. Вроде прижился, но все равно как-то мимо всех. Вскользь, не оставаясь в памяти надолго. Дом пуст, и туда не хочется возвращаться. Алхимик каждый раз ждет, когда в горах пройдут бури и метели, чтобы вернуться в привычный лагерь на Драконьем хребте. Смиренно ждет, теряясь в утопающем от дождя городе и никогда не зажигает камин, чтобы не вспоминать тепло дома, когда будет замерзать в своей небольшой пещере в горах. Этой осенью все пошло не по плану. — Почему к моему дому? Это же не дом даже, просто помещение. Не обжитое, холодное, пустое. Какой нормальный человек из сотни уютных и согретых выберет это? Альберих улыбается как будто понимающе, и Альбедо злится, потому что: почему Кэйа понимает, а он нет? Пусть тогда объяснит, а не заговорщически растягивает губы да глазами мерцает. — Ты чувствуешь себя чужим. Тебе нравится город, но в толпе ты все равно выделяешься своей отстранённостью. Ничего не замечаешь вокруг себя, а никто в ответ не замечает тебя. Дом у тебя не обжитый, ждешь когда пройдет зима? Из лаборатории если и выходишь, то глядишь будто вскользь, не задерживаясь на людях. Не хочешь запоминать? Не спрашивает, не утверждает — алхимик глядит в лицо растерянно и удивленно. От брошенной в лицо правды немного жжется в груди, но это терпимо. Зато Кэйа заговорил. — И ты пришел, полагая, что мы похожи? — Мм… нет? Просто мне показалось, что из всех людей в Мондштадте ты единственный, кто не будет задавать вопросы. — И ты ошибся. — Нет. Ты действительно их не задавал. — А сейчас я что делаю? — А сейчас я не против твоих вопросов. — Почему? И Альберих снова улыбается. Мягко и немного устало. Склоняется ниже, к губам, ведет дорожку из морозных поцелуев к шее — алхимик шумно выдыхает от неожиданности — и прячет лицо в ямочке между ключицами, жарко выдыхая и пуская мурашки по коже. — Разве я не говорил, что влюблен в тебя до беспамятства? В списке, что Альбедо относит к иррациональным, числится только любовь и Кэйа. Оба вызывают странные чувства. Как вообще можно любить Альбедо? За что? Кэйа сам сказал, что алхимик всегда мимо, всегда вскользь, никогда не со всеми. Как это вообще возможно? У алхимика перед глазами плывет. Снова скачет пульс и давление. И пальцы подрагивают, комкая одеяло. Как первые симптомы влюбленност- Цепляется за его плечи и притягивает к себе нервно, обрывисто. И льнет к губам. Целует отчаянно и вслушивается. Руки ползут выше, к щекам, путаются в растрепанных волосах. Сердце в груди пульсирует, сгорает. — Альбедо? У Альбедо в голове звенят и грохочут мысли. Все — о Кэйе. О дурацкой влюбленности. Иррациональной, но влюбленности. Это так глупо. — Что случилось? — Может быть, — обессилено выдыхает и почти смеётся, — я тоже влюблен в тебя до беспамятства? И это даже не ложь, потому что и память изменяет великому алхимику, когда дело доходит до одного рыцаря, а рецепты громовых зелий превращаются в охлаждающие масла. Просто случайно. Альберих глядит удивленно сверху вниз. И впервые в жизни, наверное, не знает, что сказать. Но Альбедо в целом даже его понимает. Не каждый день ему признаются в любви алхимики, что предпочитают запереться в лаборатории и заниматься исследованиями. Кэйа не знает, что к этому нужно добавить, что эти самые алхимики из-за этого самого рыцаря в последнее время слишком часто о нем думают и наблюдают. Не просто наблюдают, а пытаются разглядеть правду под тонной лжи. Альбедо может даже похвастаться, что у него получилось. — О, это значит, что я могу приходить к тебе каждый день? — Это значит, что ты можешь рассказать мне о том, как тебя достал Дилюк, — качает головой, — или работа. — Ты хочешь, чтобы я жаловался? — Я хочу, чтобы ты не только целовался, но и разговаривал. — И тебе не страшно? Я думал ты не любитель разговоров. Альбедо упирается ладонями в грудь и пытается отодвинуть от себя ледяную глыбу. — То, что я не много говорю, не значит, что не люблю. Альберих перехватывает его ладонь и подносит к губам, невесомо целуя костяшки пальцев. Сверкает неприкрытым повязкой глазом хитро и подначивающе. Ладонью ведет по груди, вынуждая кожу покрыться приятными мурашками. Альбедо шумно выдыхает. Он пропустил момент, когда холод начал нравится ему больше, чем тепло. Когда холод вообще перестал ассоциироваться с одиночеством. На Драконьем хребте такого точно не было. Но зато теперь понимает: это все вина Кэйи, но алхимик совсем даже и не против. Согреваться всегда приятно, особенно если очень сильно замерз. С Кэйей Альбедо не просто согревается — сгорает. — Не волнуйся, я могу говорить за нас двоих. — В этом я не сомневаюсь.