Любопытные слухи поместья Легмате

Спешно зайдя в свои владения, ландграф беглым взглядом окинул своих беззаботно о чем-то разглагольствующих прислуг, оценивая степень их вовлеченности в порученную им работу. Он был зол на итог последней аудиенции с Его Величеством. Скажем больше: он верит, что все это не стоило затраченного времени и попросту являлось вздором. Горничные же, отметив настроение хозяина, не будучи столь безрассудными, прекратили свои разговоры, попытавшись воссоздать видимость выполнения обязанностей. К счастью, вживаться в роль ответственных работниц дома пришлось недолго. Как только двери за спиной бедного лакея Меинрада, сопровождавшего господина с дворца, были закрыты, щебетание продолжилось с большим соблазном. Репутацию местных горничных, как слуг, не назовешь безупречной, но количество идеально выполненных поручений во время разговоров говорит о наличии смысла оставить их на должности немного дольше. Каждый служащий во владении был обязан хранить местные секреты без права на огласку даже между собой. Девушки же смотрели на свое положение через призму безнаказанности: — Ты это видела? Хозяин обронил свою избирательность или же обменял ее на отсутствие чувства стыда! — Надо бы остальным об этом рассказать. — А ты всегда всем все рассказываешь? — Мы всегда обсуждаем что-то новое, что связано с хозяином! А обсудить было что. Ландграф германского императорского поместья Легмате, коего величали Клеменс Ацкерманн, в своем поместье имел репутацию интригана, увлекающегося бессмысленными половыми связями. Его часто замечали в компании дев, чьи имена давно были запятнаны различными историями. Дамы, несущие бремя этих историй, осознают этот факт лучше, чем кто-либо. Поэтому появления в свете, находясь в компании ландграфа, для них были карт-бланшем. Репутация молодого управителя была чиста: он пользовался доверием Его Величества, отвечал за лучший особняк в его владении. Но правда остается правдой, ведь Клеменс действительно проявлял гостеприимство особам женского пола. Животрепещущими разговоры в доме стали после того, как ландграфа заподозрили в уединениях с собственными прислугами. Все чаще девушки замечали, как та или иная коллега имела честь войти в покои хозяина. Но каждая хранила молчание и проявляла особенность своего положения, подкрепляя интерес других горничных. Ландграф знал о существовании подобных слухов, которые оказывали вредное воздействие на его прислуг посредством усугубляющейся зависимости от таких разговоров. Сам факт уже был взят за правило: каждый новенький был введен в курс дела. Это их общий негласный порядок. Поэтому сменяемость прислуги еще ни разу не возымело благоприятного итога и разговоры никогда не теряли свою важность в повестке нового дня. — Мой господин…, - оборвал фразу лакей, остановившись в центре комнаты. Меинрад постарался взять себя в руки. Он сжал кулаки, придавая себе храбрости и старательно обдумывая каждое слово, прежде чем сказать его вслух - его личное новое правило. И это хорошо, ведь в моменты волнения он первый человек на этой земле, который способен взболтнуть полнейшую несуразицу. Чаще всего это случалось в минуты уединения с его хозяином, перед которым хотелось держаться достойным до конца. На фоне благородного и всегда спокойного ландграфа, юный Меинрад сильнее уподоблял образу щенка. Его манеры, при всем должном обучении с малых лет, никогда не достигали уровня господина. Лакей держался неуверенно, отрешенно и при любой возможности отстраненно в обществе людей. Напряженные ситуации, способные расшатать уверенность Меинрада, превращают его в неумолкающий рыжий клубок неловкости. Как тявкающий щенок, который старается походить на взрослую собаку. Потому что говорил лакей в такие моменты весьма громко и бессвязно. Впрочем, ландграф Клеменс продолжал брать его с собой в качестве сопровождающего. Для Меинрада этот галантный жест был большой загадкой. — Продолжай. — Кажется, моя работа окончена? В этом вопросе было больше просьбы не заставлять юношу продолжать оставаться наедине с господином Клеменсом, нежели желание услышать ответ в виде очередного поручения. Стены темного кабинета давили на него своей мрачностью. Все здесь говорило о своей величественности и многогранности. Обо всем том, в чем Меинрад совершенно не разбирался. Единственное, что по-настоящему стоящее для него было во всех этих стенах - его хозяин. Но как бы не хотелось ему быть рядом с ним, для подобных уединений ему никогда не хватало много сил. Его увлекали наблюдения за ландграфом, но только со стороны. Тяжело поддерживать прямой контакт с тем, кто вызывает внутри тебя напряжение своей непосредственной близостью. Меинрад мог закончить свои дела раньше только для того, чтобы в очередной раз смотреть, как выточенный силуэт господина расслабленно пребывает в покое у окна. Как его изящные пальцы с такими тяжелыми кольцами перебирают страницы очередных документов. Как темные ткани спадают с плеч и предают Клеменсу большей хрупкости, когда он дремлет на том же месте. И больше всего он любил смотреть именно за свободным господином, ведь только в такие дни его локоны ниспадают на спину, а ветер играет с прядями цвета смолы, словно это часть шелковых тканей. И все это даровало Меинраду чувство умиротворения. Этот образ он старался не запятнать своей порочностью мыслей. Его личность не оттеняла короля, как он считал, скорее делало несуразным. На фоне прочих герров со своими интеллигентными камердинерами его господин - редкая птица, не подходящая этому обществу. Но все же заточенная в клетку властной рукой Его Величества. — Задержись сегодня, - тихо донеслось со стороны письменного стола. Господин Клеменс выглядел изнуреннее, чем обычно. Приватная аудиенция была окончена решением императора утвердить полное самоуправство. Ландграфа земель Легмате поставили в известность на правах его удивительной близости с короной. Никто не знает с каких пор и что именно позволило Клеменсу Ацкерманну заполучить подобное положение. — Мой господин, позвольте посоветовать Вам отдых. Вы выглядите слабо, - неловко молвил лакей. Точнее ему не давало покоя понимание, почему несколькими мгновениями ранее горничные, которые сменяли друг-друга раз в квартал, провожали его, следующего за ландграфом, взглядом и перешепотываниями. Нет, он не боялся оказаться втянутым в эти небылицы, его больше вводил в смятение факт того, что не кого-то, а именно его - Меинрада - сопоставляют с нежелательными привычками хозяина. Больше всего ему не хотелось, чтобы с ним взаправду поступили точно так же, как любой герр мог поступить со своей прислугой: бесцеремонно надругаться над тем, кто испытывает к тебе страх, осознавая степень своего безвыходного положения. По слухам, геррам нисколько не было в тягость использовать свою власть в неблагородных целях. И стать жертвой обстоятельств - последнее, чего желал лакей. — Мне нужно подумать, помолчи немного, Бауэр. Кабинет наполнял звук ритмичных движений стрелок часов. И, как думал Меинрад, стук его собственного сердца. Господин сидел неподвижно и был погружен в свои мысли, направив рассеянный взгляд куда-то вглубь комнаты. Лакей держался тихо. Зарывшись пальцами в волосы, господин Ацкерманн устало перенес вес своего туловища на другую руку. Он думал, перебирая пряди, что темный, как смола, цвет волос - не выдает в нем благородную германскую кровь. И, словно вызов всему обществу, этот изъян он старается сделать самым ярким, посредством поддержания провокационной длины влас для представителя светского населения империи мужского пола. Вид его одежд никогда не говорил о занимаемом положении, разве что дорогой материал мог выдать истину. Ландграф устал от политических игр императора, от его распутства и расточительства. Желание владеть - все, что двигало Его Величеством. И он хотел владеть этими смолистыми волосами, чтобы глаза цвета бирюзы заставили его тонуть, чтобы ландграф всецело мог пополнил его коллекцию всего прекрасного, что встречал император Вильгельм. Ландграф прикрыл глаза, тяжело вздохнув. Он понимал, что принятие самоуправства лишат его свободы, которой он до этого обладал в полной мере. Вильгельм не позволит ему решать, как распоряжаться собой согласно собственным желаниям. Меинрад же, не зная, куда бы прицепить свой взгляд, лишь бы не на своего господина, стал осматривать до боли знакомое ему помещение. Он часто находился здесь, в комнате, куда не проникал солнечный свет, слушая все то, чем смел поделиться с ним его хозяин. Такие моменты казались ему личными, которые он оберегал, как хранят драгоценный и хрупкий хрусталь. И понемногу для него подобные моменты становилось привычными и даже желанными. Но так было не всегда. Он оказался частью прислуг совершенно обычным образом: некогда этой усадьбой и ее непосредственной территорией занимались его родители, пока не было принято решение вернуться на родные земли. Рыжий и совершенно юный мальчишка принял решение обменять свою жизнь в глухой станице на служение геррам. И тогда ландграф Клеменс взял Меинрада на должность пажа. Первое время к юноше относились, как к предмету местной обстановки, не обращая на него особого внимания. Разве что горничные досаждали его сплетнями о хозяине, пробудив своими историями страх к любому олицетворению власти. Этот зарождающийся ужас девушки пробудили во время потех над юным курчавоволосым пареньком, не имея никаких злобных замыслов на душе. Со временем, нынешний лакей смог показать свою верность ландграфу, чем и заслужил эту должность. Ландграф давно подмечает особенную заботу и внимательность к себе в работе этого юноши. Меинрад подмечал настроение, состояние и желания своего хозяина. В моменты, когда тому нужно было сохранить свое одиночество - он не смел тревожить его своим присутствием. Когда же дела шли лучше, Меинрад брал на себя исполнение всех господских нужд, включая подготовку помещений к приему пищи. Отметив для себя тяжело уловимые реакции хозяина на разговоры горничных, лакей ограничил их появление в комнатах, где пребывал ландграф. За уборку и прямые поручения отвечал самостоятельно. В дни, когда лакей задерживался в кабинете Клеменса дольше обычного, между ними состоялись короткие разговоры. Порой, господин поручал слуге нестандартные задания. Благодаря этому Меинрад узнал, что его хозяин отвечает за сбор налогов с жителей империи. И однажды принял непосредственное участие в проверке документов, где были описаны владельцы земель и сколько нужно собрать ссуд. Он отметил для себя, что его родные края входят в контролируемые земли ландграфа Ацкерманна. И оттого юноша испытал душевный покой. Не замечая постепенных изменений в отношениях между друг-другом, они волей-неволей становились ближе, а их разговоры приобретали более откровенные сюжеты. В присутствии лакея, Клеменс позволял себе момент слабости, отчасти вводя прислугу в понимание происходящего всего того, что касалось графства. Меинрад знал, что его хозяин не гордится своим положением. Знал, что тот испытывает усталость и скуку от происходящего. Лакей тогда стал понимать, что ландграф на деле скован, а не свободен. И эта правда притупляла чувство страха, позволяя верить в благородные и незапятнанные начала господина Ацкерманна. Комната давила своей тяжестью на юношу, ему не хватало солнечного света, а тишина со стороны господина была напрягающей. Он перебирал свои пальцы, а те или иные углы находил весьма интересными для взора. Просто стоять, не зная чего дожидаясь, было сложнее, чем поручать и перепроверять работу остальным прислугам, что в действительности хлопотно. Как бы Меинрад не старался, а зеленые глаза все равно тянулись к силуэту его господина. Тот продолжал сидеть, не меняя позы. Лакею казалось, что ландграф пребывает в безмолвии своих мыслей, что выдается достаточно редко. Клеменс же словно нарочно не вписывался в старинный интерьер своего кабинета: его элегантный вид и толстые деревянные покровы мебели совершенно не подходили друг к другу. Казалось, лишь присутствие Клеменса придавало этой императорской усадьбе больший изыск, чем ее статус. И это цепляло взгляд рыжеволосого юноши только сильнее. Но тишина наконец-то была прервана тихим голосом Клеменса Ацкерманна: — Ты прекращаешь выполнение своих обязанностей.