Любопытные слухи поместья Легмате

Меинрад стоял чуть более, чем просто удивлен. Слова ландграфа звучали четко, но все же непонятно для самого лакея. — Мой господин, в моей работе не было просчетов. Клеменс поднял изнуренный взгляд на Меинрада, на мгновение уловив сомнения, что пробудились в юноше. Яркость господских глаз перекрывала дымка бессилия и на большее его сил не хватало. Лакей видел это и ощущал, как образовывается пропасть между ними. Или это земля под его ногами начинает пропадать? Находясь в центре комнаты, он ощущал, что стоит словно преступник, ожидавший своего приговора. И появляющаяся тревога внутри подсказывала, что возможный приговор только один - расстрел. — На твою должность найдена новая прислуга, он приступит к выполнению обязанностей в ближайшее время. — Но, господин, - с вопросом в глазах произнес лакей. — Подготовь покои к завтрашнему вечеру. Меинрад задыхался от наполняемого его душу негодования. Да уж лучше бы эти слухи о ландграфе были правдой, чем то, что он слышит своими собственными ушами! Лучше бы он ударил Меинрада, лучше бы запер или заставил делать что-то против его воли. К такому исходу он был готов намного больше, ведь все эти годы старался укрепить свой дух перед возможными невзгодами! Любая немилость ландграфа была бы сейчас подарком, лишь бы не его желание отказаться от Меинрада окончательно! Вид господина выдавал появление бреши в его убеждениях. Его лицо выражало озадаченность поведением слуги, но за неимением сил на разбирательства, он молча встал и направился в сторону двери, которую совсем недавно они так спешно пересекали вдвоем. Поравнявшись со слугой, Клеменс попытался на мгновение прочитать мысли юноши, чего сделать все же не удалось. Порой случается сожаление о том, что при всей своей власти чего-то ты сделать не можешь. Сделав еще пару шагов навстречу к двери, его резко хватают за руку: — Господин, это какая-то ошибка! Ландграф Ацкерманн вгляделся в лицо своей прислуги. От носителя такого лица, которое всегда было готово покрыться невинным детским румянцем или же вот-вот наполнить глаза влагой, он не ожидал подобной резкости. — Вы ведь знаете, что я единственный, кто по-настоящему дорожит этим местом!, - выпалил Меинрад, - и Вами! Сейчас на лакея смотрел человек, отвечающий за его жизнь, всегда знающий, чем он живет и где находится. Чем питается и чем занимается. И эти глаза впервые смотрели на юношу с неподдельным удивлением! Клеменс знал о нем все, но никак не мог понять, что творится в взбалмошной курчавоволосой голове. — Здесь каждый больше знает о том, что и с кем было совершено в Ваших покоях, нежели о том, что было сделано Вами ради процветания территорий Легмате! И вы предпочтете убрать меня, а не их?, - дрожащим голосом прокричал лакей. Что? Неужели Меинрад верит во всю грязную ложь, которую глупые девы позволяют себе распространять за спиной их хозяина? Это не первый и не последний раз, когда ландграф готов принять решение о разжаловании своих прислуг в должности. Но в этот раз за клевету своего имени, зашедшую так далеко, Клеменс возжелает больших последствий для жизни глупцов. Он продаст их на ярмарке? На торгах вот так просто “с молотка”? И разлучит девиц с их семьями? И возьмет себе во служение их младших дочерей и сестер? Он был ужасно зол, но усилием воли взял себя в руки, вернув себе ясность мысли. — Я прекрасно осведомлен, что секрет моего успеха заключается в том, чтобы держать своих прислуг подальше от своих дел. — Но уже дольше нескольких лет я был верен Вам! — Знаю. Этот грех мне предстоит искупать всю оставшуюся жизнь, - тихо проговорил ландграф с неприятным чувством на душе, ощутимым через эти слова. Меинрад был готов заскулить от приступа отчаяния. Сколько бы он сам не имел сомнений о природе намерений своего господина, он сохранял непоколебимую верность. Он успешно подавлял свои страхи перед аристократией империи, без остатка вкладывая всего себя во служение. Да даже если это правда и каждый второй герр посвящает свое свободное время на утехи со слугами, у Меинрада уже давно нет возможности отказаться от своих личных чувств и ощущений к своему господину. — Я столько отдал Вам, господин! Неисчислимо количество случаев, когда я стоял на страже Вашего авторитета среди прислуг, герров и свиты!, - Меинрад задыхался в крике, - я храню внутри все то тайное, что было сказано о жизни господина из Ваших уст! Я все сохранил внутри себя! Лакей опустил руку господина, продолжая предпринимать попытки сдерживать появление слез. Но через мгновение крепкая хватка появилась уже на его запястье. Господин смотрел в глаза, но видел, казалось, душу. — Меинрад, меньше слов, - молвил ландграф Клеменс, потянув лакея за руку, - говори, но по существу. Ландграф смотрел на почти что плачущего юнца перед ним, смотрел, как подрагивают его плечи, а лицо приняло гримасу отчаяния. Лакей прятался от взора господина, он не хотел, чтобы тот читал его, как открытую книгу. Он итак наговорил слишком много. Его слова были непозволительно грубыми, да он забылся, с кем говорит! Теперь же хотелось вернуть себе роль стороннего наблюдателя, где его словами не будет испорчено все то, что связано с господином. Клеменс же уже понимал, что разговор идет совершенно не в том направлении, которое он старался тщательно продумать еще сидя за столом. Все, чего в действительности желал ландграф - это держать Меинрада как можно ближе к себе. В идеальном для мальчика подчинении, где он получил бы большую свободу, как бы парадоксально это не было. Возможно, он поспешил с решением начать предпринимать какие-либо действия, но казалось, что время не терпит. Рыжие патлы лакея скрывали его глаза и было тяжело понять, готов он лить слезы или его трясет от злости. Но мгновение спустя был слышен только тихий смех. — Значит, вы такой же, как все… Клеменс ступил ближе к лакею с желанием заглянуть тому в глаза. Придвинувшись ближе, он заметил, что юноша немного дернулся, но стоял на прежнем месте. Он поднес руку к лицу прислуги и пальцами, почти что невесомо, коснулся подбородка, поднимая его взгляд на уровень своего лица. Посмотрев на лицо Меинрада, он не увидел слез, которые в действительности ожидал. Его безучастность к потоку откровенности привела к подобной неблагоприятной ситуации. Но, ландграф, быть честным, смотрел на это и с иной стороны. Сейчас он услышал то, что является подтверждением его ранних догадок о Меинраде. — Я не приказывал замолчать, Бауэр. — Если это все, господин, я приступлю к выполнению поручения, - безучастно бросил лакей. — Бауэр! - сказал Клеменс, все так же заставляя юношу поддерживать зрительный контакт. Очевидно, лакею было неудобно и он хотел бы избежать этого. — Слушай внимательно, - он переместил руку с подбородка слуги на плечо, - ты мой камердинер, юнец. Впредь ты обязан принимать непосредственное участие во всех мероприятиях, требующих моего участия. — М..Мой господин?! Меинрад смотрел в пучину голубых, как гладь самых прозрачных и светлых вод империи, глаза. Постепенно осознавая сказанное ландграфом, его одолевало смятение. Чуть позднее он понимал, что Клеменс находится в такой ощутимой близости, что Меинрад задается вопросом: почему он раньше не заметил странность этой ситуации, в которой оказался? Руки господина покоятся на нем, а теплое дыхание тревожит вихревые рыжие локоны. Меинрад ощущает, как его сознание яснеет, а мысли только сильнее путаются. — Господин, прошу простить… за все сказанное. — Ты просишь прощение за чистосердечное признание? Кажется, через пару мгновений новоиспеченный камердинер забудет, как дышать. Он, вероятно, может неверно трактовать слова господина, оттого делать поспешные выводы страшно. Но есть ли у него сейчас возможность и время предаваться рассуждениям? Он ощущает себя загнанным в угол. Кабинет нельзя было назвать маленьким, но подобная непозволительная близость с хозяином уменьшала расстояние между стенами в голове юноши. Он невольно вспоминает, как позволял себе в более спокойные, чем эта ситуация, деньки, оттачивать силуэт Клеменса в своей памяти. Лакей всегда оказывается рядом, даже когда это не требуется. Ему с большим удовольствием приносит беспрепятственность его положения - оставаться на расстоянии, не отводить взор от своего господина ни на секунду. Бордовые ткани рубашки, которые никогда не меняют свой цвет, ему давно знакомы и стали той меткой, которую он порой пытается выловить в пустых коридорах этого дома. Черная, всегда накинутая на плечи в часы прогулок, мантия, замеченная в окнах, заставляет Меинрада бежать к входным дверям, дабы встретить хозяина. И этого недостаточно, он сопровождает своего господина до тех пор, пока тот не пересечет порог своих покоев. — Скажи-ка мне немного подробнее, что же говорит обо мне прислуга?, - с ухмылкой спрашивает Клеменс. — Вздор о том, что вы…, - лакей нервно прочистил горло, - весьма не избирательны в выборе тех, с кем провести ближайшую ночь… — И что ты думаешь об этом? Меинрад не знал, что ответить. Последнее, что он хотел, это оскорбить ландграфа и заслужить его искреннюю немилость. Он думал, что его дела итак идут под откос, усугублять не хотелось. Ему так сильно хочется вернуться в те времена, когда он точно так же присутствовал в этом кабинете наедине с господином Ацкерманном, но в минуты их открытых и простых, без загвоздок, разговоров. Ему было всласть слушать то, чем непрочь был поделиться ландграф. Сам факт того, что он тот заслуженный человек, кто стоит напротив господина Клеменса и узнает чуть больше о его жизни, придавал ему приятное чувство значимости своего присутствия в жизни хозяина. Сейчас же ему кажется, что ландграф потешается над ним. Эти слухи не вчера зародились. И даже не в прошлом месяце. Но они ни разу не обсуждали их между собой, так почему именно сейчас? —Бауэр? —Я… Не знаю? Я стараюсь не верить. Лакей постарался увеличить расстояние между ними, сделав шаг назад. Накрыв ладонью руку господина, что покоилась на его плече, он намеревался вызволить себя из окоменяющей его хватки. Но Клеменс резким движением подтягивает прислугу ближе к себе, обхватив его талию ловким движением. Его хватка была уверенной и крепкой. Меинрад не успевал осознать, что внутри него просыпается страх перед жестокостью развлечений аристократии империи, ведь ярче всего он испытывал неловкость и смущение. Он неосознанно положил ладони на грудь ландграфа, повторно желая увеличить расстояние между ними. —Так ли ты теперь уверен, что это все злые выдумки? — Мой господин, я не понимаю, - говорить от напряжения лакею становилось все сложнее. — Я - далеко не юнец, Бауэр. И достаточно ясно вижу то, что ты нагло и отчаянно стараешься от меня скрыть, - заметно тише сказал Клеменс, что добавляло ситуации большей остроты в глазах поникшего перед ним лакея, - я повторю последний раз, Меинрад, меньше слов. Скажи мне коротко то, что говорил ранее. — Вы не так поняли, господин, я…- Я! — Ты?, - резко перебивает его ландграф Ацкерманн. — Я…? Бог Всевышний, что же вы желаете услышать? Клеменс тяжело выдыхает и с некоторой обреченностью в тихом голосе говорит: — Я люблю тебя, Бауэр. — Что? Нет!, - выпалил полностью покрасневший лакей. На этом моменте, быть может, рыжий юноша действительно забыл как дышать. Ландграф устало положил свою голову Меинраду на плечо и полностью прижал к себе, обхватив слугу двумя руками. Клеменс знает, что во всей этой ситуации именно он является проигравшим. Потому что в отличие от юного лакея, ландграф отчетливо осознавал природу своих чувств. Так же он знал, что у него не получится сопротивляться желанию императора владеть Клеменсом, он с самого начала не был свободен. Ему хотелось хотя бы разок услышать от лакея все то, что он не смеет сказать вслух, но и не может до конца спрятать внутри себя. Ведь им обоим должна быть очевидна взаимность их чувств. Ведь так? Вот только господин Ацкерманн не учел тот факт, что позволение своему слуге большую вседозволенность в своих действиях - мало говорит о возможности проявления каких-либо чувств. Для юного Меинрада это была разве что роскошь, которая теплила внутри него надежду на то, что его господин немного лучше, чем все те заносчивые и жестокие герры. Лакей мгновением позже опомнился и бережно убрал с себя руки господина. Отойдя на шаг назад, он постарался принять серьезный вид, как бы сильно не кричало его естество внутри. — Господин, это не может быть так. — Тогда что насчет тебя самого, а, Бауэр?, - все так же тихим голосом спросил ландграф. Вид господина был болезненнее, чем обычно. Плечи Клеменса осунулись от скопившейся усталости, а глаза потеряли блеск. Неуютные стены кабинета стали давить еще сильнее и лакей понимал, что он действительно хочет уйти отсюда как можно быстрее. О чем они вообще говорят? Как они до такого докатились? — Чего же ты резко замолчал? Скажи мне, зачем ты все это делал для меня?, - Клеменс не снижал планку своего давления на слугу. Его голос звучал жестче обычного. Лакей слышал в нем ноты нервозности, которая, по ощущениям, вот-вот выльется через край. Возможные последствия нельзя было предугадать. Он просто хотел прервать этот разговор, пока все не зашло дальше. — Хватит. Меинрад быстрым шагом покинул кабинет, захлопнув за собой дверь. Оказавшись в свободном коридоре, ему казалось, что воздуха стало слишком много и он вот-вот задохнется, потому что стало сложнее дышать. Он облокотился спиной о дверь кабинета позади него и с облегчением выдохнул. Но осознав, что прекратившие свою работу горничные, с большим интересом оценивают его состояние, приказал им продолжить выполнение поручений и удалился в свои покои. Каждый шаг в коридоре сопровождался несколькими ударами сердца и, быть может, оно и вовсе выпрыгнуло бы, если бы не наконец-то умиротворяющие стены собственной комнаты, до которой он шел, постоянно оглядываясь, все так же выискивая оттенки бордового. Но ландграф Ацкерманн продолжал стоять на месте, думая о том, что вся ситуация лишена логики. Он не понимал, почему первоначально слушал душераздирающий поток слов о преисполненности особых чувств к себе, а после получил прямой отказ своему признанию? Ведь он даже хотел облегчить жизнь Меинраду, сделав первый шаг к признанию самостоятельно. Ландграф продолжал смотреть на запертую дверь, стоя в полном одиночестве. В его голове отпечатался образ трясущегося перед ним такого робкого Меинрада. — Сволочь!, - прошипел ландграф. За пару быстрых шагов он дошел до своего стола, достав из ящика перо и лист пергамента. Написание текста заняло не дольше пары минут, его ландграф спрятал там же, среди прочих бумаг, имеющих для него ныне меньше значимости. Он не намеревался оставлять эту ситуацию без своего внимания. Особенно ту, что мешала ему сбросить оковы, мучающие его последние годы. Теперь у него есть несколько ласковых слов, которые он посвятил императору. Цепляясь за воспоминание о цитрусовом запахе его лакея, Клеменс решил еще немного задержаться в этой комнате. Здесь, по центру, совсем недавно он украшал помещение своим присутствием. Он был невинен, робок и мил. Ландграф был уверен, что если бы он поднял глаза на своего лакея, то точно бы увидел нервно виляющий хвостик, говорящий об искреннем сопереживании мыслям своего хозяина. Ему уже не нужно стараться держать Меинрада в поле своего зрения, чтобы знать, как тот поглощает его своим взглядом. Как впитывает любое движение и звук, чтобы предпринять последующие действия. И все только для того, чтобы Ацкерманн был чуть дольше свободен. Лакей освобождал его от оков многих обязательств, стараясь понять, как делать ту или иную работу. Это было лишним, но все же делало Меинрада только милее в глазах ландграфа.