Любопытные слухи поместья Легмате

В дверь пару раз постучались, прерывая безмолвие этого вечера, а затем аккуратно отворили. Это была Джанин - горничная, которая пришла на вечернее зажигание ламп в используемых помещениях усадьбы. — Как ты, хвостик? — по-свойски спросила она. Девушка, ведомая шепотами коллег, не могла не посетить своего близкого друга. Она чувствовала, что стены поместья начинают копить новые подробности, которые никогда не должны были стать явью. Горничная сопереживала светлому естеству юноши, которое могло запятнаться чужой низостью. Меинрад лежал на кровати не переодевшись, странно касаясь своего подбородка. Мыслями он был где-то в другом месте. Но Джанин, близкая и единственная его подруга в этом поместье, не торопила его и лишний раз не обращала на себя внимание. Их первая встреча пришлась на период, когда Меинрад был пажом. Совсем юный мальчишка держался тогда поодаль от любой живой души. Над ним потешались за кудрявость его волос, за зеленость наивных глаз, напоминая этим Меинраду, что его лучшее амплуа в этих стенах - шутовское. Джанин была единственной, кто относился к нему, как к человеку равному и достойному. Но, возможно, Меинрад бы все равно ушел от непрекращающегося уничижения, вот только его нутро решило задержаться, увидев, по тем временам, ещё совершенно неопытного ландграфа, завороженного ночным видом из окна. Уже тогда он был прекрасен в глазах юноши и, будь у него возможность, он бы обязательно с ним заговорил, если бы ему было дозволено. Но паж смиренно держался отдаленно, в непередаваемо глубинной, духовной близости с будущим хозяином. В те времена, когда ландграф был юн, он воспитал в себе любовь к лунному свету, который он впоследствии стал впускать в холодные помещения поместья. За всеми подобными ритуалами Меинрад наблюдал как заколдованный. Джанин было очевидно, что что-то все же произошло. Она хранила тишину, накопленную в комнате Меинрада, держась неподвижно в ожидании. Личная трагедия рыжеволосого заключалась в его кличке. Хвостиком он был по причине излишней заинтересованности юным хозяином, следуя и оставаясь в тени каждого его шага. Девушка днем накануне слышала разговоры коллег о том, как двое мужчин ворвались в кабинет, позднее из которого доносились громкие отрывки фраз, не сулящих ничего хорошего. И она принимало истинность молвы только оттого, что ее близкий друг уже неведомое количество времени лежал в полной темноте, при этом направив взор в неизвестность. Если же быть еще откровеннее, самым прозрачным фактором нового происшествия стало появление новых слухов, которые приняли более тревожный характер. Поговаривают, ландграф хочет отыграться на нем — Меинраде, который уже некоторое время пытается разобраться в природе своих чувств к их, с Джанин, общему хозяину. И если намерения ландграфа истинно таковы, это причинит юноше глубокую боль и оставит на данном этапе жизни неизгладимый отпечаток печали. — Думаешь, правда так? — Да я лично слышала! Были крики: “Нет! Хватит!”. — Что же там творилось… Голоса горничных, проходящих по узким дорожкам коридора, стали отдаляться сильнее и дальнейший ход разговора уже невозможно было определить. Меинрад повернулся к Джанин, направив взгляд своих влажных глаз на размытый силуэт девушки, и робко спросил: — Что же мне теперь делать? — О Боже, бедный хвостик, расскажи мне все! Горничная сидела на краю кровати и бережно поглаживала макушку юного камердинера. Тот старался говорить как можно спокойнее, стараясь убедить хотя бы подругу в том, что все произошедшее мало его волнует. Попытки обмануть самого себя не увенчались успехом, он четко понимал, что в его душе уже нет места покою. — Все произошло слишком быстро, - немного дрожащим голосом продолжал рассказ Меинрад, - но не верь слухам, со мной господин ничего не делал. — Почему же он принял решение назначить тебя на новую должность? — Как по мне, господин просто хочет держаться от меня как можно дальше, - в каждом слове ощущалась пустота и изнеможение камердинера, его расфокусированный взор вернул себе пелену. Время было позднее, все живое придавалось владению сна, только две души не прерывали свой сокровенный разговор. Но и им пора знать свой покой. Джанин, задувая свечу, постаралась приободрить друга: — Если ты прав, хвостик, то глупышкам нечего будет обсуждать. И ты будешь жить немного спокойнее. Теперь спи.

***

Новый день начался не самым приятным образом, ведь новый лакей прибыл раньше оговоренного времени. Своей заинтересованностью и соучастием, словно нарочно, ландграф показывал, что эта спешность ему по нраву. Он самолично встретил и сопроводил лакея в свой кабинет. Меинрад был сам не свой. Вопросы в голове сменяли друг-друга, не находя ответов: почему на лице господина мелькала радость от встречи с лакеем? Почему они сейчас в кабинете и чем заняты? Почему же он ни разу не заговорил с Меинрадом? Он не подозревал, что не одинок в своих вопросах. Подобными озабоченными взглядами двух мужчин провожают все прислуживающие поместья. Настолько поведение ландграфа переменилось за это утро, его поступки словно не принадлежали ему. Подталкиваемый волнением, юный камердинер следовал всюду, куда направлялись молодые люди. Он не слышал их разговоров, но его все равно окутывала тревога, Меинрад был уверен, что итак прекрасно знал, о чем ведутся беседы за дверью. Ведь все происходящее началось только из-за того, что он отверг господина, правда же? И вся эта красочность натянута назло? Весь день ландграф был весел, общителен и долгое время пребывал в обществе беловласого новичка. Одежды лакея сильно отличались от местного фасона, все кричало о том, что он здесь чужой. Но почему он держится с господином наравне? Они оба беззаботны, новоприбывший мужчина говорит так много и, кажется, Меинрад впервые наблюдает улыбку господина, оттого неведомое ему чувство внутри становится более скверным. Но чем дольше он продолжал, притаившись, следовать за ними, тем больше курчавоволосым юношей овладевало желание покинуть до боли знакомые ему помещения и исчезнуть. Так было всегда: Меинрад не встречает трудности - он избегает их. С этими мыслями, юноша без промедлений принял решение, что он не может позволить себе провести весь день в слежке, что дела господина и лакея его вовсе не касаются. И что изначально не стоило выдумывать о беловласом мужчине лишние детали. Ведь по правде он выглядел намного увереннее Меинрада, в нем нельзя было не разглядеть профессионала. Юноша заметил, что ему не хватает той работы, которая откладывала все его переживания на позднее время. Он смекнул, что у него есть шанс превратить этот день в тот, который он не станет в будущем вспоминать с печалью. Он сделает этот день лучше своими собственными решениями. Как любой слуга, камердинер ранее не мог позволить себе распоряжаться собственными временем и жизнью. Эта возможность была сродни внезапному обогащению, что тоже недалеко от истины: Меинрад с малых лет не принадлежит самому себе. Исполненный радости, он постарался не возвращаться к терзаниям и вопросам без ответов. Он беззаботно преодолевал расстояния узких коридоров, прокладывая себе все новые дорожки и подмечая незамеченные им ранее детали. Чтобы день стал особенным, Меинрад полагал, что и события в нем должны быть соответствующими. Сегодня он не будет робким мальчишкой, во всяком случае посодействует своей затее, прикладывая усилия. И чтобы проявить себя в новом свете, ему удачливо подвернулась самостоятельно нашедшаяся возможность: — Эй, Меинрад, давай к нам! — одна из горничных, которую звали то ли Анели, то ли Амалия, с пригласительным жестом окликнула юношу, — чего ходишь один и такой грустный! — Чем это вы тут занимаетесь? — присаживаясь, спросил камердинер. — Хороший вопрос, но давай лучше поговорим о тебе, — девушка подарила ему улыбку, говорящую Меинраду намного больше, нежели ее слова. Будь он в прежнем расположении духа, точно бы ушел. Но сейчас для него дело обрело вопрос чести. Рядом сидевшие девушки ловко пододвинули ему кружку и налили в нее содержимое бутылки. Меинрад не успел спросить что это и толком не видел кто именно ему наливал, да еще так ловко. Он просто поддался веселому напору девушек вокруг и выпил все до последней капли. Его горло обожгло, от появившейся горечи он зажмурился. — К..крепко, — еле ворочая языком, выговорил он. — Расскажи, чем это вы с герром занимались в кабинете? Почему ты кричал? — присев поближе к Меинраду, девушка начала сыпать вопросами, — или нет, подожди, я знаю! В ее глазах виднелись огоньки, вот только Меинрад не уверен, что хочет знать причину их появления. Его постепенно окутывало тепло, ход мыслей сдуло появившимся ветерком опьянения. — Вы же видели, как он сегодня улыбался? Никогда не обращала внимание на то, какие бледные губы у нашего господина! — продолжила разговор другая горничная, — и я уверена, что я заметила ямочки! — А зубы? У него же там клычки, которые мы ни разу не видели! Опьяненный Меинрад думал лишь о том, как было бы здорово, проведи он языком по всему перечисленному. Совсем недавно его переполняли энергия и несвойственная ему решимость. Очередной обжигающий глоток вызвало в нем желание уединиться, приняв горизонтальное положение. Не найдя повода, чтобы уйти, камердинер просто молча встал. Неосмысленные движения Меинрада разбили его стакан, окатив юношу своим содержимым. Он, почти что ползком, пошагал вдоль стеночки к своей комнате, не обращая внимание на недовольные восклицания девушек позади.

***

Все было идеально продумано, вечер успел стать на памяти камердинера одним из самых долгожданных, все могло быть именно так, как он только мог пожелать, вот только все планы были испорчены его состоянием. Он лежал и мечтал, чтобы сюда зашла Джанин. Ее бы юноша попросил открыть все окна, чтобы удушливый проспиртованный запах вокруг него исчез. Рыжеволосый юноша был готов провести остаток вечера, не предпринимая каких-либо действий, дабы лишний раз не испытывать собственную удачу. На сегодня волевых решений для него достаточно. Камердинер за прошедшее время ни разу не покинул собственную комнату, но все же перспектива пролежать оставшиеся часы вечера ему не благоволила. И, возможно, вечер мог закончиться столь непринужденно в рассуждениях о пустом, если бы не одинокий стук в дверь, за которым последовало непрошенное вторжение в без того шаткое пространство камердинера. — Мы не виделись всего один день, Меинрад. И за все это время ты научился только плохим вещам? — вопросил господин Клеменс, воротя нос, — или ты без моего внимания теперь выпиваешь? Меинрад оторопел от внезапного визита ландграфа, застыв на месте, являя собой нелепую картинку: глаза выражали то ли испуг, то ли удивление, а рука сжимала стакан, мгновением ранее наполненный вечерним молоком. — У тебя сегодня было слишком много свободного времени, — ландграф размеренными шагами приближался к Меинраду все ближе и ближе, — кажется мне, что еще вчера ты должен был сказать хоть что-то в ответ. Почему ты молчал? Поддаваясь подступающему страху, камердинер мог только молча отступать назад. Со стороны все выглядело так, словно одно слово ландграфа равнялось одному шагу прислуги. — Сколько еще мне нужно задать вопросов, чтобы ты хоть что-то мне ответил? — сокращая расстояние между ними, Клеменс вторил своим мыслям вслух. Натиск темноволосого мужчины продолжал нарастать. Меинрад явственно ощущал желание голубых глаз потопить его в своих бездонных водах. Только в совместном одиночестве от чужого внимания они позволяли себе столь удушающее подчинение. Сейчас ему некуда было податься, оставалось только с достоинством принять очередное испытание и сохранить верность своим истинным мыслям. — По-правде говоря, господин, мне тоже не нравится оставаться в неведении, — неожиданно для самого себя произнес юноша. — Я уже позаботился о том, чтобы ты знал то, что должен знать, Бауэр. — И все же мне так не кажется, — голос Меинрада заметно притих. Перечить господину было ужасающе волнительно. Голова камердинера все еще кружилась, картинка перед глазами собиралась предательски медленно. Одурманенный выпивкой, он ощущал слабость в своем теле и, найдя упор сзади себя в виде стола, перенес большую часть тела на деревянную поверхность, оперевшись. — В прошлый раз слов тебе было недостаточно? — вопрос прозвучал в самой близости уха, обдавая его горячим дыханием. От господина исходило окутывающее тепло, ошпаривающий поток воздуха подавался равномерными порциями, что заставляло камердинера изнывать внутри. И точно, будто бы нарочно, движения кадыка Меинрада пытались явить всему миру его неумолимое беспокойство. Он не мог найти покоя от понимания, что стоит господину немного наклониться вперед, как он будет сидеть на столе позади себя. И в качестве демонстрации единения их мыслей, Клеменс кладет свои руки на столешницу, опоясывая Меинрада по обе стороны и окончательно заточив курчавоволосого в свою ловушку. — Меинрад, всегда ли ты был чувствительным только с виду? — тонкие пальцы ландграфа зарываются в пряди волос слуги столь глубоко, сколь не менее глубже зарываются и мысли камердинера, оставляя на своем месте только шумную пустоту. — Люди вашего поместья чем-то опоили меня, — выдохнул Меинрад, начиная непроизвольно дрожать. — Ты хочешь, чтобы я перешел к действиям? — из последних усилий Клеменс пытается сохранить контроль над собой. — А что, если это так? — выдохнул Меинрад, начиная непроизвольно дрожать. Еще до того ласковая рука сомкнула свою хватку, оттягивая локоны прислуги назад. Меинрад зажмурился, жуткое чувство уязвимости нарастало, а ощущения обострились. Клеменс приблизился к подставленной и совершенно открытой шее его слуги, обдавая кожу горячим дыханием. Меинрад уверен, в этот момент через его тело пропустили несколько зарядов тока. Он предпринял слабые попытки вырваться из хватки господина, но боль от натянутых прядей волос заставляла его отказаться от повторных попыток. — Ты не даешь мне ответа, чтобы я каждый новый день вновь и вновь приходил к тебе за ним? — ласковым шепотом произнес ландграф. Меинрад готов скулить, его щеки наливаются краской, все тело обдает нестерпимым жаром. И он не понимал, близость господина передавала ему чужое тепло или это его собственное? Не успев найти ответа, он ощутил влагу на своей шее и продолжающееся движение чего-то мокрого вдоль нее. И кажется, что звук, наполнивший комнату, вовсе не голос Меинрада. Дыхание стало томным, сердце готово пробиться наружу. Вот только казалось, что этого не требуется, ведь господин как всегда все видит насквозь. Оттого закончилось все так же быстро, как и началось. Ландграф ослабил свою хватку, освобождая рыжие локоны из плена, и вскоре выпрямился, стоя рядом со своим камердинером. Меинрад поймал удаляющуюся от него ладонь господина и начал медленно вылизывать пальцы. — На сегодня хватит, Бауэр, — если бы Меинрад мог ясно смотреть и оценивать все происходящее, он бы заметил упущенные им реакции Клеменса, — в следующий раз я желаю задать свой вопрос в последний раз. Как только Меинрад оказался в комнате один, ее стен коснулся, казалось, разочарованный вздох. Ему было тяжело устоять на подрагивающих сладкой судорогой ногах. И словно весь жар его тела выходил наружу в виде выступающих на лбу капелек пота. Он присел на кровать, пытаясь собрать все вдребезги разбитые мысли по мельчайшим крупицам в поисках ответа на свой вопрос: что сейчас произошло? Но как бы Меинрад не пытался, в его голове были только яркие картины того, как ландграф тесно прижимается к нему, собственнически касаясь языком, оставляя влажный след из невиданных узоров. Он чувствовал напор ноги господина между его ног и он надеялся, что тот не заметил неловкие попытки слуги немного усилить нажим и трение между телами. Господин поедал его без остатка глазами, а он послушно млел, не скрывая наслаждения от процесса. И последствия всего произошедшего не заставили себя ждать. Меинрад не мог избавиться от невыносимого напряжения, все сильнее наполняющего его. Почти всхлипывая от нетерпения, Меинрад расстегивает пуговицу брюк, ощущая столь желаемую им легкость. Немного запрокинув голову назад, он сдавливает слабой рукой у основания, ноющий от нетерпения, орган. Сладкий вздох наслаждения нарушил тишину комнаты. Движения руки были плавными, постепенно поднимаясь вверх, затем опускаясь вниз. Меинрад от нетерпения кусает нижнюю губу, пытаясь воротить себе небольшой контроль. Очередное усилие руки вырывает из него блаженный стон, заставляя щеки налиться кровью. Звуки в комнате становятся слаще от касаний пальчиками головки члена, сознание Меинрада опьяняла сласть его собственных ласк. Давящая пульсация и накопленное напряжение просят перейти Меинрада к более активным действиям. Он сжимает себя грубее, быстрее двигая рукой. Его сознание рисовало картины того, что господин вовсе не ушел, что он все еще стоит напротив, а Меинрад облизывает его пальцы. Как Клеменс проталкивается ему глубже в рот, овладевая языком слуги и заставляя издать стон. Ему казалось, что его хозяин не тот, кто будет ласкать его поцелуями и медленными поглаживаниями. В сознании Меинрада, господин собственнически вжимает его в стол, повалив на спину и нависнув сверху. Он тот, кто будет сжимать его горло, не позволяя вдохнуть хотя бы немного воздуха. Он будет резок: доводить до изнеможения, растягивать ласки и сводить Меинрада с ума. Как всегда это делает. Меинраду видится, как господин всем весом накрывает его сверху, ослабляя хватку на горле. Но он не успевает сделать и вдоха, как его губы накроют теплые и влажные губы Клеменса. Резким движением, просунув руку через ткань брюк, господин ласкает его набухший и сочившийся желанием член. Его движения грубые, резкие, сковывающие. Меинрад тонет в получаемом наслаждении, не имея возможности вырваться. Ушей Меинрада касаются хлюпающие звуки и сбитое собственное дыхание. Ноги сильнее подрагивают в сладкой неге, с каждым движением член становится только чувствительнее. Ему казалось, что все это делает не он. Его мир фантазий смешался с реальностью. До умопомрачения невозможно сладостные ощущения переполняли его. Меинрад обмякает в собственной ласке, не сдерживая очередной вырывающийся стон. Он все еще ощущает тепло господина, как его дыхание обдавало и без того разгоряченную кожу юноши. Удерживая воспоминания о ландграфе Клеменсе и том, как он был нагло вжат в стол хозяином, Меинрад прогибается в спине, словно пытаясь почувствовать всем телом своего господина, стоявшего ранее напротив. Движения руки вновь вызывают разряды тока по телу, заставляя вбиваться в собственный кулак резкими толчками бедер. Меинрад скалится, стараясь дышать только носом, сохраняя сколь бы ни было возможную тишину. Казалось, что разрядка совсем близка. Юноша давится своим дыханием, ладонь покрылась влагой предэякулята. Сдерживаемые стоны вырываются все сильнее наружу, сладкий голос отражался от стен. Движение руки заметно ускорились, а глаза сильнее зажмурились. Сделав последние резкие движения бедрами навстречу руке, Меинрад задерживает дыхание, выгибает спину и кончает, изливаясь на влажную от пота рубашку. Горловой стон еще несколько раз вырывается наружу перед тем, как Меинрад полностью растаял в наслаждении. Он лежал, часто дыша через открытые губы. Приоткрыв глаза, обращает расфокусированный взгляд на дверь: — При всем моем напряжении и неудовлетворении… — полушепотом Меинрад спрашивает самого себя, - почему я представлял господина так ясно?