Между усталостью и неожиданностью

На южанина Колиньяр походил лишь манерой фехтования: легким, танцующим шагом, ловким хватом и резкостью взмахов. Но внешне - ни каплей, ни чертой. Слишком светлый во всём: светлая, лишь слегка золотистая, с солнечными крапинками медных веснушек кожа, слишком светлые, точно выгоревшие, как у черноволосых южан не бывает, рыжеватые кудри, слишком светлые, острые, глаза... Он не смотрел на него! Не хотел смотреть! Просто Эстебана чаще прочих вызывали в качестве натуры на уроках живописи - ментор говорил, что у него "интересные черты". С этим было не поспорить: унар Эстебан был красив, так красив, как люди не должны быть. Его называли вторым Вороном, пророча взлёт не хуже, чем у Алвы... Ричард раз за разом ловил совершенно ровный, вопреки насмешливо-едким словам и широкой улыбке взгляд серо-голубых, как зимнее надорское небо, глаз и понимал, что этому не бывать: Либо Эстебан станет собой, кем-то совершенно особенным, не повторяя чужой судьбы и подвигов, либо его уничтожат. После письма от Штанцлера это было особенно странно понимать: то, что Колиньяр тоже никому не нужен. Вспомнить хотя бы произошедшее на поле - разве кто-нибудь ещё, кроме Ричарда, бросился ему на помощь? Талигу достаточно одного Ворона.

***

Спроси кто-нибудь Ричарда, и он бы сказал, что то, как ведёт себя Эстебан, оскорбляя его на глазах у других - совершенно бесчестно. Вежливое игнорирование вдали от прочих, однако, задевало даже больше. Точно унар Ричард был для Эстебана ещё одной мишенью, что нужно было поразить на уроке, а вне его обращать внимания не стоит. Насмешки его были остры, но пустой, лишенный смеха взгляд - куда хуже. Настолько, что в одну из кратких, словно и не случающихся встреч в темном коридоре, он хватает запястье проходящего мимо Колиньяра, спрашивая спешно, с горяча: - Вам действительно на меня плевать? Радужка его глаз была настолько светлой, что даже в полумраке отлично видно, как немного расширились зрачки, поглощая серый венчик до середины, делая лазурь насыщеннее. По лицу прошла дрожь, особо коснувшись губ, точно Эстебан сдерживал улыбку изо всех последних сил. Вечный балагур и весельчак поднимал забрало, гаер опускал маску. - Унар Ричард, - хрипло, тихо из-за отсутствие сил, начал он. - Всем друг на друга плевать. Но если вам так это необходимо, то я вас не ненавижу. Но руки не отнял, не дернулся, ожидая, когда его отпустят. Ричард, парой секунд спустя моргнул, отступая и отпуская. Эстебан покосился на него, не поднимая головы, и, выдохнув, продолжил свой путь.

***

Колиньяр явно был у ментора живописи любимцем, потому что тот даже не задавал ему поз, позволяя выбирать собственные. В этот раз, Эстебан кивнул, устраиваясь на кубе полусидя, спустив одну ногу, и, подтянув согнутую другую к груди, уложив на колено скрещенные кисти, повернул голову к окну. Черное полотно, прикрывающие срам, спадало с его бедра красивыми волнами. Ричард так старался передать блик от проходящего сквозь радужку луча, луку в кои-то веки спокойных губ, каждую бронзовую родинку, что совсем забыл о теле. Зря. Сейчас сосредотачивать взгляд лишь на нём было трудно. На светлой коже очень красиво смотрелись тени, даже не самые приглядные, от синяков и ссадин - вечных спутников прилежания. И Ричард чуть ли не впервые задумался о том, сколько усилий первый среди них прилагал к тому, чтобы таковым оставаться. Легкие, заметные лишь из-за светлости кожи, тени под глазницами легли на холст легкой россыпью угольной пыли, неровным и еле видимым полумесяцем. Он не дремал, хоть было заметно, что мысли его не здесь. Неподвижны были приподнятые, привыкшие таковыми быть уголки губ, всегда готовые к улыбке, что этикетной, что насмешливой, и это... Он выглядел честнее, чем когда-либо прежде, лишь немногим уступая тот хриплой от усталости истине, что родилась меж ними в темном коридоре. Не ненависть. И не равнодушие. Это не так уж и мало. Особенно для тех, кого старательно, как собак или петухов, стравливают друг с другом из раза в раз. Если подумать, между ними меньше различий, чем между прочими: наследник герцога и герцог. Сын мятежника и правнук дочки мельника и монастырского подкидыша. Изгои каждый для своей половины благородных. Но ведь некоторых и это не останавливало. Ричард Горик и Себастьян и Дени Колиньяр - воспитанник, сын и отец - как-то же они общались, хотя пропасть между ними была даже больше, но ведь они даже... дружили? Так что же мешает им? Уголь замер, прочертив слишком длинную для ячеек мускулов близ ребер, линию. Может быть, это знак? Не зря же его назвали точно так, как предка. Словно знали, что Ричарду тоже придётся оплачивать службой грехи отца. Ричард поднял лицо от холста, чтобы взглянуть на натуру и замер: Эстебан, сохраняя позу незыблимой, смотрел прямо на него, и золотые пылинки танцевали под дрожью рыжих на кончиках ресниц.

***

Ричард редко видел Эстебана в купальне с остальными - все знали, что это он доплачивал мышам за то, чтобы комнаты не запирали на ночь, оставляя внутри всё необходимое для омовения, поскольку Колиньяр зачастую надолго задерживался за тренировками. В этот раз Ричард и сам опоздал - мушкет давался ему тяжелее, порох был дорог, да и в Надоре не было ружий, все забрали. Самострелы - да, но не огнестрел. Вот приводя тот, что был отведён ему, в порядок, заново собирая, правильно, он упустил время для омовения. К купальне завернул, ни на что не надеясь, уже думая, что придётся заскочить в закуток у кухни, где можно было взять тряпку и ведёрко с холодной водой, но различил идущий из-за прикрытой двери свет и пар. Облегчение и радость не дали ему толком задуматься, поэтому в купальню Ричард зашел, обнажаясь на ходу. Скинул дублет и рубашку на лавку, огляделся в поиске принадлежностей и обомлел. Эстебан стоял под искусственным водопадом, закрыв глаза. Но не так, как делал это сам Ричард, спиной к остальным, подставляя воде лицо, нет. Казалось, что даже сейчас он ожидает удара. Чуть согнувшись, подставляя упругим струям плечи, прикрывая мягкое утро, упираясь ладонями в камень, точно для разбега, плотно зажмурившись, чтобы вода не мешала на слух считывать пространство. Вот и сейчас вскинулся, потянулся, выходя из водяного потолка, чтобы спокойно распахнуть глаза. Однако, различив Ричарда, выдохнул, и снова замер, расслабляясь. Окделл поджал губы, переминаясь с ноги на ногу, но потом решился и начал раздеваться далее, лишь сейчас заметив на другой скамье, что была к водопаду ближе, педантично сложенные вещи Эстебана и стопки полотна вместе с мылом и мочалками. Один из брусков отличался по виду и цвету от других, и первым Ричард взял именно его. Пахнуло мёдом и травами, куда приятнее, чем от казённых обмылков. Окделл, чуть подумав, взял его и мочалку. - Поворачивайся. - Окделл? - Эстебан сморгнул воду. - Что ты... - Поворачивайся, говорю, помогу. - пробурчал смущенно Ричард, подставляя мыло воде, чтобы намылить мочалку. - Ты же еле на ногах стоишь. В купальню не пошёл, потому что заснуть боялся, верно? У Эстебана, даже сквозь воду было заметно, дрожали руки, ноги, всё тело, что просто не верило в то, что работа завершена. Посмотрел исподлобья, часто моргая, не давая воде попасть в глаза, после чего тяжко вздохнул, повел плечом, медленно поворачиваясь. Ричард, чему-то улыбаясь, не совсем ему понятному, но приятному, мягко отвёл в стороны потемневшие завитки, сжал мочалку до пены, мягко поводя по подставленной шее. Крепкой, длинной, ладной... Вспомнилось, как эта шея, совсем недавно, ощущалась под его пальцами, когда они в очередной раз сцепились в сваре, катаясь по полу. Ричард даже заметил пару мелких, уже зеленых, а не синих, пятнышек от собственных пальцев по бокам. Некрасиво, совершенно... Но почему-то притягивающе. Вода несколько смягчила линию плеч, но Эстебан всё равно напрягся, но Ричард попытался вести как можно бережнее, и тот понемногу поддавался. - Нам обязательно враждовать? - спросил, лишь немногим громче гула воды, Ричард. Он и не знал, услышал ли его Эстебан, задавая вопрос больше себе, но тот всё же услышал. - Иного не поймут. И точно не примут. - выдохнул тот. Ричард повёл мочалом по рукам, сдерживаясь, чтобы не обнять его со спины. Эстебан поерзал, ощущая горячее, куда горячее воды, дыхание на загривке, повернулся, смотря на Окделла прямо. - Чего ты хочешь, Ричард? У Ричарда скулы розовым цветом горят, то ли от воды, то ли от смущения. Хмурится, губы распахивает и сжимает снова, пока не находит слова: - Не знаю. Но чего я точно не хочу, так это враждовать с тобой. И видеть, что тебе плохо. Голову в сторону клонит, отвлекаясь на то, чтобы намылить мочалку снова и провести уже спереди. - И знаю, что ты - тоже. - Почему ты так решил? Ричард с улыбкой, аккуратно касается подушечкой свободной руки почти сошедшего с чужой шеи синяка: - Потому что ты мне их никогда не оставлял. Эстебан вздрогнул снова, выдыхая, и Ричард даже собирался отнять руку, извиняясь, но остановился, поняв, чем на самом деле вызвана дрожь. Пальцы провели дальше, смахивая с боковой части и ключицы пену ниже, замерли, спустившись к самому сердцу, накрывая его ладонью. Ричард улыбнулся мягче, ловя настороженный и растерянный взгляд. - Шшш... я же сказал, я не хочу вредить тебе. - подходя вплотную, заверил его Ричард. Эстебан выпрямился разводя плечи и снова закрывая глаза, прошептал одними губами, от которых Окделл не мог отвести взгляда: - Я верю. Но так и кажется, что однажды ты меня уничтожишь. Боль уколола глаза горячими каплями. Ричарду внезапно стало так обидно, так горестно за Эстебана. За того, кто так устал бороться с миром и собой, вырывая место возле трона, что доверился тому, кто должен был в ином случае первым нанести удар. Тому, кого он столько задирал и провоцировал, лишь бы не вызвать подозрений самому. В слабости, в трусости, в том, что он не похож на своё окружение. Они оба устали от одного и того же - от взваленных на них ожиданий. Ричард должен стать убийцей Рокэ Алвы и одним из Людей Чести, Эстебан - первым среди равных, возглавляя новое поколение Лучших. И ни один из них этого не выбирал. - Я обеща... - губ коснулись влажные пальцы, обрывая слово. Эстебан хмыкнул, глядя сквозь щелочку ресниц потеплевшей лазурью. - Не надо. Не клянись, пожалуйста. Я помню, как эории относятся к клятвам, особенно тем, что дали... таким как я. Я и так тебе верю, Ричард. Ричард свёл недовольно брови, но кивнул, перехватил руку, сам касаясь подушечек в поцелуе. Спешно, каждый, переводя ладонь на щёку, потираясь. Наклонился медленно, потянувшись на носочках, замирая каждую секунду, проверяя. Но Эстебан снова закрыл глаза. Лишь сердце под ладонью забилось чаще, согласно. Губы коснулись уголка, влажного, вздернутого. Коротко, на пробу, чтобы чуть склонив голову, медленнее и полнее коснуться самих губ, в ту же секунду гостеприимно распахнувшихся. Было солоно от упавшей с впадинки над верхней губой испарины, влажно, горячо. Чуть щекотно от собственных шершавых губ, и мягко, нежно до сладости в крови. Ричард удивился - ему казалось, целоваться с Эстебаном будет также, как и драться - ярко, быстро, до крови, но нет. У Окделла дыхание спирало от неспешных, вдумчивых и сонных движений губ навстречу собственным, от костяшек, с упором ведущих по шее, поджигая кожу, от ладони, скользнувшей на поясницу. Эстебан отстранился, смотря с веселой хитринкой на сомлевшего Ричарда, но почти сразу нахмурился, зевая, и Окделл рассмеялся. - Ну я же говорил! - Эстебан ожег его взглядом, заставляя смолкнуть, но отнюдь не из-за страха. До Ричарда только сейчас начало доходить, что они делают, что Эстебан в его руках. Эстебан провел кромкой ногтей по позвоночнику вверх, и Ричард заскулил, утыкаясь покрасневшим лицом в смык между плечом и шеей. Маркиз, чуть повернув голову, коснулся губами кромки побагровевшего уха, шепча: - Так что, герцог, больше не будете мне "помогать"? - его ладонь скользнула с поясницы ниже, на бедро. Ричард рыкнул ему в шею, поднимая разъяреноё, но мгновенно сменившееся на мягко-виноватое, даже взволнованное лицо. Эстебан успокаивающе погладил его, забираясь пальцами в волосы на затылке, сам целуя в скулу. - Прости. Я... Я ещё не могу поверить, что это происходит с нами. Ричард кивнул, долго выдыхая, крепче обнимая в ответ. - Я тоже. А ещё... - он провел носом по шее Эстебана, смущенно шепча чуть ниже уха: - Я... я не знаю, как... Внутри запоздало и точечно начало разгораться желание. Эстебан бережно погладил другой рукой стиснувшего его Ричарда между лопаток, целуя в уголок челюсти, взял его руку в свою, пропуская свои пальцы между чужими, проводя по собственному животу и ниже. - Я тоже. Но мы разберемся, вместе. Просто делай то, что понравилось бы самому. Ричард вспыхнул ещё сильнее, кивая, прикусил губу. Это тоже было сложно, поскольку он толком не понимал, не знал, что ему нравится. Он попросту не пробовал. Отец Матео говорил, что ублажение плоти - грех. Матушка, хоть подобного не говорила, но взгляд её был красноречивей некуда. В Лаик же отец Герман упомянул вскользь, что всё ощущаемое даровано им Создателем, раз он дал им возможность испытывать телесную сладость, в том, как и во всём естественном, нет ничего зазорного и греховного. Всё это так разнилось, что Ричард попросту запутался. Случалось ему и чувствовать пыл, случайный и спешный, словно и без причины, и просыпаться после смутных и приятных снов на влажных простынях, но касаться себя самого, как и принимать чужие прикосновения - нет, этого не было. Эстебан, ранее только ощущавший, спустил взгляд вниз, на тычущуюся в его бедро, розовую и крупную, но ещё наполовину закрытую крайней плотью головку. Согнув пальцы с упором, приятно и пикантно провел по поджавшемуся животу Ричарда, зарываясь кончиками в светлые жестковатые волоски. Провел поверху по дрогнувшему, только краснеющему от крови стволу, смыкая кулак близ уздечки, сдвигая кожную складку назад, открывая головку целиком. Ричард охнул, его ягодицы сжались, это Эстебан чувствовал ещё лежащей на его бедре ладонью, когда тот подался вперед, наваливаясь весом на плечо. Для устойчивости расставив ноги шире, Эстебан улыбнулся, целуя Ричарда в лоб, сосредотачивая ласки на навершии клинка. Лишь несколько движений спустя Ричард смог вспомнить про самого Эстебана, моргнул, протягивая к нему руку. Провел, следуя за водой, по косой мышце вниз, к паху, и захлопал глазами: в отличии от него, Колиньяр возбуждения не показывал. - Ты не... Ричард приподнял лицо, смотря Эстебану в глаза и тот вздохнул, поясняя: - Я действительно устал, Ричи. Да и мне всегда требовалось чуть больше времени и сил. Он не врал, и то не было неисправностью или болезнью, лишь особенностью. Желание всегда было чем-то побочным, не главным, даже во время утоления голода плоти, больше удовольствия Эстебан получал помогая дамам достичь пика, смотря, как нега охватывает их всецело. Надорец кивнул, нерешительно касаясь спокойного фаллоса. Казалось ли, или кожа его действительно была чуть мягче, чем у остального тела? Ричард обхватил ствол снизу, вскользь коснувшись мошонки, поднимая на ладони чуть выше. Фаллос Эстебана точно отличался от собственного: несколько меньше (хотя, об этом судить было рано), и головка была другой формы и цвета, больше бежевая, чем розовая. А ещё... Ричард восторженно выдохнул, прослеживая подушечками пятнышки: веснушки и родинки у Эстебана были здесь, одна у самой головки, сбоку от уздечки. Ричард потёр, и то, и другое, с удовольствием замечая, как у Эстебана сбивается дыхание и хватка смазывается, чтобы мгновение спустя обхватить его крепче. Было нечто совершенно волшебное, неземное в том, чтобы видеть, осознавать, чувствовать, какую власть он имеет над Эстебаном, как тот меняется, открываясь, позволяя себе ощущать в полной мере. Ричарду было интересно всё: и как румянец охватывает его кожу, и как пересыхают губы, как расширяются зрачки... ...Как наливается твердостью прямо в его руках клинок, как проступают на нём венки, как проступают первые, ещё прозрачные, капли семени... Увлеченный этим, обрывистыми, невпопад, но всё равно приятными поцелуями, Ричард совершенно потерял голову. Ему стало интересно, а что будет, если он проведет кончиком языка по чужим губам? Проследит одну из выступивших чётче венок ногтем, чуть надавливая? Погладит кромку лопаток, одновременно сжимая чуть плотнее кулак, проворачивая? Он и так знал, что Эстебан отзывчивый, что тот не позволял себе пропустить возможность для ответа и укола, но не думал, что это проявится и в его чувствительности. - Ты точно меня уничтожишь... - выдохнул, коротко целуя макушку, Эстебан, приваливаясь к стене спиной. Позвоночник раз за разом прошивало огненной нитью, отдаваясь блаженными канонадами в голове. Ричард, наклонившийся к его соску, накрывая тот губами, поднял взгляд, пьяный и влюбленный, и Эстебан вздрогнул - так на него никто и никогда не смотрел, и, наверное, не будет, когда дурман развеется, и Окделл, утешив плоть, вспомнит о том, что они - враги. Наверное, именно это его однажды и уничтожит: осознание того, что между ними ничего, больше юношеской шалости, что не выйдет за пределы Загона, этой купальни, его собственной памяти, быть и не может. Что это странное, обреченное и пылкое, единственное, что он может в полной мере назвать своим и собственным, так и останется тлеть, обжигая, глубоко в его груди, не имея ни ответа, ни отзвука, ни сил, чтобы погаснуть на корню, разом. - Нет, ни за что. - твёрдо уверил его Ричард, бережно обхватывая лицо, целуя глубоко, другой рукой поддерживая, не давая упасть. Эстебан зажмурился, используя две руки, обхватывая их обоих, настолько плотно и быстро, насколько мог. На грудь плеснуло горячим и пряным, но вода тут же смыла капли. Эстебан, разом обмякнув, чуть не упал, Ричард еле успел подхватить его, оттаскивая на лавку. Оглядел его и сглотнул, снова чувствуя голод - разморенный, розовый, с учащенным дыханием, Эстебан был ещё красивее обычного. Внезапно почувствовав смущение, Ричард взялся за оставленное мыло, мягко обмывая Эстебана, пока тот пытался перевести дух. Сам Окделл лишь быстро, по-собачьи сполоснулся, убеждаясь, что поток смыл все следы - ум его, на удивление четкий и чистый, говорил о том, что никому из них не нужен скандал. Пусть гаийфийский грех законом не порицался, но Арамона обязательно зацепился бы за слух, лишь бы выгнать его из Лаик. Из деловитой суеты его вырвала рука на запястье, потянувшая на себя. Эстебан, посвежевший и сухой, тянул его к себе, держа в руках полотно. Потянулся, начав вытирать самого Окделла, ворча: - Так же и простыть можно, вепрева голова! Тут и так сквозняков полно... Ричард присел на одно колено, склоняя голову, чтобы ему было удобнее, и Эстебан вздохнул, но начал бережно их просушивать. Ричард зажмурился, чувствуя, как от этой чуть грубоватой, непривычной им обоим заботы, теплеет внутри горят уши, точно также, как и от поцелуев. - И что дальше? Эстебан, кинувший ему чистую рубаху, уже натянул свою, повернулся к нему. Дернулись губы, знакомо и ломко, но с них сорвалась не острота или насмешка, которую Ричард подспудно опасался, а нечто откровенное и искренее: - Я... я не знаю, Ричи. Окделл, сжимая кулаки, кивнул, подходя ближе, и снова уперся лбом в чужое плечо. Нагую шею обжег горячий и горький выдох, как раз перед тем, как Эстебан крепко, до отторопи, до боли, до отчаяния, обнял его в ответ.

***

Ричард не помнил, как добрался до самой площади, не говоря о том, что происходило во время самого отбора. В памяти остался лишь беспокойный взгляд Эстебана, проходящего мимо него к престолу, боль в руке и голос, разорвавший полуденную высь словами: - Герцог Ричард Окделл! Я, Жоан-Эразм Колиньяр, обер-прокурор и вице-кансильер, принимаю вашу службу.