I Want You To, I Want You Too

— Мы можем поговорить? Этих трёх коротких слов, которые ранее пробормотали на ухо Чану в тот день, оказалось достаточно, чтобы в груди на долгое время засела тревога. Что-то не так? Какой-то конфликт между парнями, который ему придётся улаживать? У Хёнджина снова какая-то проблема? Ему нужен ещё один перерыв? У Хёнджина с ним какие-то проблемы? О боже, он надеялся, что нет. Но из всех вариантов развития событий, что мучили его уже несколько часов, ничто не подготовило его к словам, которые слетают с губ Хёнджина. Чан медленно поворачивается на стуле, недоумённо моргая. Должно быть, сказался недосып; возможно, он неправильно расслышал. — Что? Хван облизывает губы и повторяет: — Я хочу, чтобы ты придушил меня. Бан Чан смотрит на него, разум затуманивается, а внутренности на секунду сжимаются в панике. Потому что Хёнджин никак не мог знать. Никак не мог знать, что Чан мечтал об этом больше одного раза за последние несколько недель. Никак не мог знать, что иногда Чан представлял, что всё ещё чувствует сильную, изящную шею Хёнджина под своей ладонью, словно какую-то фантомную боль. Рука рассеянно напрягается. — Что? — переспрашивает старший, в горле пересохло. — Ты меня слышал, — Хёнджин откидывается на маленький диванчик в студии Чана, скрестив ноги и положив руку назад на подушки. В его голосе проскальзывает тончайшая нить неуверенности, несмотря на непринуждённое поведение. — Я хочу этого. И думаю, ты, пожалуй, тоже хочешь. Тот качает головой, прежде чем выдаёт: — Ты не знаешь, о чём говоришь. Он никак не может знать. Хёнджин сдвигается, скрещивая ноги, и наклоняется вперёд; Бан Чан откидывается на спинку стула. Глаза юноши сейчас слишком серьёзны, лицо слишком открыто. И, господи, он может перестать облизывать губы? — Хён, — Хван смотрит вниз на свои руки, беспокойно сжимающиеся и разжимающиеся на коленях. — Я… я не могу перестать думать об этом. Ему не нужно уточнять, о чём именно. Чан достаточно ясно помнит: Хёнджин сидит перед ним и сопротивляется. Пальцы Чана, возможно, слегка сжаты. Испытываемое волнение продержалось всего на долю секунды дольше после того, как режиссёр крикнул: «снято». Мгновенный стыд, нахлынувший после осознания того, что он натворил. Чан тут же извинился перед раскрасневшимся и запыхавшимся Хёнджином, предполагая, что ему было неловко из-за его неуместного энтузиазма. Но, очевидно, он ошибался. Нет, этого не может быть. Бан Чан засовывает руки в передний карман толстовки, скрывая мелкую дрожь. — Я правда сожалею о том, что сделал, — снова извиняется он, так же, как и в первый раз. — Мне не стоило этого делать. — Да, не стоило, — соглашается Хёнджин, и Чан чувствует тошноту, будучи не в силах встретиться с ним взглядом. — По крайней мере, без моего разрешения. И определённо не перед всеми. Если только тебе это не нравится. Чан вскидывает голову от почти игривого тона и видит что-то вроде обнадёживающей улыбки на крайне отвлекающих губах Хвана. — Ты удивил меня, да. Но я и сам удивился. Потому что… мне это понравилось, хён. Мне очень понравилось. В голосе слышится хрипотца, которая ассоциируется у Чана лишь с ловлей Хёнджина, когда он только вылез из постели, всё ещё заспанный и помятый. И сразу после того, как Чан душил его перед камерой. — Ты не знаешь, о чём просишь, — пытается повторить старший, преодолевая ком в горле. Звучит ломко даже для собственных ушей. — Вообще-то, знаю, — во фразе Хёнджина и его глазах есть вызов. — Я не ребенок, хён. Я знаю, как проводить свои исследования. — Исследования? — тихо произносит Чан. — Да. Исследования, — Хван наклоняется ближе, понижая голос. — Я многому научился. Например, насколько важно согласие, или как именно оно должно работать, — он делает паузу, хватает подлокотники кресла Чана, чтобы подкатить его ближе, и широко раздвигает ноги, вмещая его. — И я узнал достаточно, чтобы понять, что ты знал, что делал. Не так ли? Это было бы убийственным заявлением, если бы Хёнджин не выглядел таким возбуждённым. Бан Чан сидит оцепеневший, запертый Хёнджином в клетке и ощущающий себя добычей. Потому что Хёнджин прав, а Чан не может найти нужных слов, чтобы выпутаться из этого, не говоря уже о лжи. И он не может лгать, не Хёнджину. Не тогда, когда напряжение в теле неуклонно движется от тревоги к чему-то чертовски опасному. Поэтому он снова старается заставить Хёнджина передумать, забыть обо всём этом. — Хёнджин, я… — начинает Чан. Останавливается. Пытается опять. — Мы не можем этого сделать. Знаешь же, что не можем, — он говорит так строго, как только может, обращаясь в основном к самому себе. Младший подаётся ещё ближе, его руки скользят вниз и ложатся на колени Чана. Прикосновение обжигает. — Можем, если будем осторожны. И я знаю, что ты можешь быть осторожен, — он лезет в его карман толстовки, дабы высвободить руку. Чан бессилен остановить это: Хёнджин берёт его руку и осторожно, намеренно обхватывает ею своё горло. Пальцы рефлекторно сжимаются всего на одно касание. Чан не может точно сказать, дрожит ли это Хёнджин или он сам, но чувствует под ладонью, когда тот сглатывает. Он видит, как слабый румянец заливает его щёки, и Бан Чан отчаянно жалеет, что не надел что-то более скрывающее, чем спортивные штаны. — Хён, — умоляет Хван уже грубее и сильнее сдавливает шею чужой хваткой. — Пожалуйста. Одно-единственное слово не должно обладать такой силой. Его хватает, чтобы заставить Чана вздрогнуть, даже когда он наклоняется достаточно близко, чувствуя дыхание Хёнджина. Он проводит большим пальцем по линии горла Хёнджина, и его решимость рушится. — Дай мне подумать об этом. — Но… — Неделю, — тон старшего не допускает возражений. — Дай мне неделю на подумать. Улыбка Хёнджина становится широкой и красивой, как будто Чан подарил ему весь мир. — Хорошо. Неделю. Чан надеется, что это даст ему достаточно времени, чтобы придумать весьма веский аргумент для убеждения их обоих, что это плохая идея. Кажется довольно простым. Ему следовало бы знать лучше. Чан изо всех сил старается вести себя нормально, словно к обычному хаосу мыслей и забот, кружащихся в голове, не добавилось нового шума. Словно Хёнджин не присутствует постоянно в его сознании, даже когда его нет в комнате. Он здесь для того, чтобы быть лучшим лидером, каким только может быть, даже если иногда ему кажется, что он терпит неудачу. А это значит вести себя так, как он обычно вёл бы себя с ребятами. Те же шутки и поддразнивания. Те же попытки пререкаться с ними, когда они начинают буйствовать. Просто быть рядом, если он кому-то понадобится. Ничего не меняется. За исключением, может, того, что теперь Чан тратит немного больше времени в душе, думая об изогнутой, элегантной шее и пухлых приоткрытых губах. Может, теперь он слишком хорошо осознаёт, что Хёнджин смотрит на него, когда он ходит в одном полотенце, будто точно знает, что там делал Чан. Может, сейчас даже находиться в одном пространстве с Хёнджином — это особый вид пытки, потому что всё, о чём может думать Чан, это о том, какой он красивый, когда он откидывает волосы с глаз, выгибая шею для отвлечения. Всё, о чём Бан Чан может думать, это о том, как великолепен Хёнджин, когда умоляет. Хён. Пожалуйста. Всё это ужасно, и Чану это не нужно, когда у него и так много других вещей, на которых нужно сосредоточиться. Дело в том, что он даже не может по-настоящему винить Хёнджина — не то чтобы он вообще стал бы — потому что Хёнджин был так добр, давая ему пространство. Хван не ведёт себя с ним по-другому, не ищет его, если только у него нет реальной проблемы. Он не делает ничего особенно наводящего на размышления, даже в тех редких случаях, когда они остаются наедине. Единственное, в чём Чан мог обвинить Хёнджина, — в том, что он наблюдал за ним, но вряд ли это преступление, так ведь? Даже если из-за этого Чан буквально вибрирует под кожей. И дело в том, что вещь, сводящая Чана с ума, — не появлялась из ниоткуда. То, как Хёнджин смотрит на него сейчас, — это то, как он всегда смотрел на него, и Чан не может поверить, что не замечал этого раньше. Он не знает, что делать с этой информацией. Нет, враньё. У него есть два очень чётких варианта на выбор: игнорировать или что-то предпринять. И осталось всего два дня из его недельной отсрочки для принятия решения. Вот оно, близко облегчение, как вдруг судьба вмешивается в последний день. Почти в три часа ночи Чан перешагивает порог их общежития. Он вымотан, но из головы никак не выходит последний трек. Всё практически готово, но чего-то до сих пор не хватает, чего он просто не может определить. Если бы у них не было планов на следующий день, он, вероятно, бы ещё сидел в студии. Скинув обувь, Чан направляется на кухню в надежде быстро перекусить перед сном. Он резко останавливается, замечая Хёнджина, стоящего у раковины и допивающего стакан воды. Ничего особо заманчивого в этом нет. Освещённые подсветкой под шкафом волосы Хёнджина растрёпаны после сна, мятая футболка на два размера больше безнадёжно помята, а пижамные шорты безвольно свисают до колен. Но от созерцания того, как глотает младший, у Чана пересыхает во рту, и его намеченное приветствие звучит как хриплое «привет». Хёнджин подпрыгивает, задыхаясь и откашливаясь, вода стекает по подбородку на футболку. — Чёрт, извини! — Чан мгновенно пересекает комнату и хлопает его по спине. — Ты в порядке? Тот кашляет раз, другой и робко произносит: — Я в порядке, — он осторожно ставит стакан на стойку. — Уверен? — Чан хватает кухонное полотенце и начинает вытирать грудь Хёнджина. — Я не хотел тебя напугать. — Ты меня не напугал. Просто застал врасплох, вот и всё, — ворчит Хван, вытирая мокрый подбородок, пока Чан трёт его футболку. — Опять работаешь допоздна? — Мм, — рассеянно мямлит Чан, разум на мгновение становится пустым, потому что Хёнджин просто… Обнажает горло, чтобы Чан вытер его. Словно ничего не произошло. Словно Бан Чан не думал прикоснуться к нему там всю неделю. Он более тщательно, чем, наверное, необходимо, неспешно проводит полотенцем по шее Хёнджина, стараясь впитать каждую каплю влаги, которую может найти. Он делает это снова — просто для уверенности, конечно. Не потому, что между его пальцами и кожей Хёнджина только тонкая ткань, так близко, что Чан может чувствовать её тепло через эту самую ткань. Старший норовит снова провести полотенцем, как Хёнджин мягко ловит его за запястье. — Думаю, ты всё понял, хён. Голос тихий, но дразнящий в тишине полутёмной кухни, вот только Чан вздрагивает, будто Хёнджин закричал. — Прости, — Чан начинает отдёргивать руку, но Хёнджин на пару секунд задерживает её, после всё-таки отпуская. — Всё в порядке, — говорит он таким же тихим голосом и прислоняется спиной к раковине, руками крепко сжимая край стойки. Это увеличивает расстояние между ними ещё на несколько драгоценных сантиметров, но Чан едва дышит, стискивая кухонное полотенце как спасательный круг. Чану нужно выбраться отсюда, нужно лишь пожелать спокойной ночи и лечь спать, пока он скажет или сделает что-нибудь непоправимое. Но он не может пошевелиться, ноги словно приклеены к полу, и между ними натягивается тишина. Хёнджин открывает рот первым. Закрывает. Прикусывает нижнюю губу, проводя рукой по спутанным от сна волосам. Плечи, наконец, опускаются в поражении, и что-то в Чане ломается. Внезапно между ними вовсе исчезает дистанция — Чан прижимает Хёнджина спиной к раковине и целует его. Его губы мягкие, как подушка, мягче, чем Чан себе представлял, и он теряется в ощущении, как вдруг понимает, что младший не целует его в ответ. Чан дёргается назад, в животе начинается тошнотворное бурление. — О боже, извини меня! Я не должен был… Мне так жаль… — Не извиню, — Хёнджин смотрит на него широко раскрытыми глазами, но всё же умудряется выдавливать прерывающиеся слова, прежде чем схватить Чана за рубашку и затянуть его обратно. На этот раз губы Хёнджина почти сразу приоткрываются, и Чан издаёт удивлённый тихий стон, на деле же звук громкий в тишине кухни. Он должен прекратить это прямо сейчас, пока всё не вышло из-под контроля — пока их не поймали. Мозг Чана кричит ему, что кто угодно может войти в любой момент. Но рот Хёнджина такой податливый, дыхание лишь немного кисловатое после сна. Бан Чан опирается руками о стойку, обхватывая узкие бёдра Хвана. Очень опасно, но было бы ещё опаснее, если б он осмелился положить руки на Хёнджина. Поэтому вместо этого он крепко сжимает стойку и углубляет поцелуй. Лёгкое хныканье заглушает всё, что твердит мозг Чана. Буквально случайно их языки соприкасаются. У Чана еле хватает мгновения, чтобы насладиться скользким жаром; на этот раз отстраняется Хёнджин. Он красиво раскраснелся, губы слегка припухли, при этом в его взгляде есть намёк на неуверенность. Чан уже готов вновь извиниться, но Хёнджин выпаливает: — Я никогда раньше этого не делал. Чан замирает от этого признания. — Ты имеешь в виду… никогда? Мысль о том, что он, возможно, подарил Хёнджину его первый поцелуй, оставляет его где-то между стыдом и пьянящей гордостью. — Что? — младший моргает в замешательстве, затем тихо смеётся. — Нет! Нет, я имел в виду… — его глаза опускаются, пальцы теребят ткань футболки Чана. — Я никогда раньше не целовался с мужчиной. Эта неуверенность всё ещё присутствует. Хёнджин осмеливается снова встретиться взглядом с Чаном, и Чан, обуреваемый гордостью, хочет стереть её поцелуем. Он машинально облизывает губы и не сдерживает лёгкую улыбку. — Ты определённо одурачил меня, — он надеется, что Хёнджин уловит признательность в комментарии. Он должен, потому что внезапно Хван кажется гораздо более уверенным. — Да? — спрашивает он, поддразнивая. Рука, теребящая футболку Чана, останавливается и прижимается к его груди. Не может быть, чтобы Хёнджин не чувствовал колотящееся сердце Чана. — Да, — выдыхает старший, снова опуская глаза ко рту Хёнджина. Боже, этот рот… Он наклоняется и неожиданно осознаёт. Делает паузу как раз перед касанием их губ, обмениваясь прерывистыми вдохами с Хёнджином, давая ему последний шанс отстраниться. Неподалёку со щелчком открывается дверь, и Чан мгновенно оказывается на другом конце кухни, засунув голову в холодильник. Холодный воздух охлаждает пылающее лицо. Секундой позже Чонин шаркающей походкой входит в комнату, волосы бросают вызов гравитации, а глаза чуть приоткрыты. Он колеблется, осознавая, что он не один. — Ой, привет, — бормочет он, после направляется к холодильнику по делу и хлопает Чана по спине, очевидно, не обращая внимания на то, как тот подпрыгивает. — Хён, можешь подать мне мороженое? Не до конца доверяя своему голосу, Чан просто мычит в знак согласия. Он обращает своё внимание на морозилку в поисках остатков мороженого — делает мысленную пометку, что им нужно будет взять ещё, — и отдаёт его. Хёнджин уже протягивает ложку для Чонина. — Спасибо, хёны, — и с этими словами он плетётся обратно в комнату, прижимая мороженое к груди, как приз. Чан смутно думает, что ему следовало предупредить Чонина быть осторожным и не перевернуть всё ведро на себя, но отпускает его. Бан Чан не дышит, пока не слышит щелчок закрывающейся двери, а затем, прислонившись спиной к холодильнику, позволяет себе выдохнуть. Это было близко. Слишком близко. И всё же, когда он, наконец, набирается храбрости, чтобы посмотреть на Хёнджина, всё, о чём он может думать, — повторный поцелуй. — Надо идти спать, — говорит Чан во внезапно наступившей неловкой тишине. — У нас завтра много дел. Хван сглатывает, открывает рот, чтобы что-то сказать, но, кажется, передумывает. Вместо этого он кивает. — Спокойной ночи, хён. — Спокойной ночи, — бормочет Чан, разворачивается и спешит к себе. Этой ночью Чану потребуется много времени, чтобы заснуть, и когда ему это удаётся, ему снится, как он слизывает мороженое с губ Хёнджина.

***

Они не говорят об этом на следующий день. И на следующий день. По правде говоря, они слишком заняты для времяпрепровождения наедине с собой. Но если быть честным, Чан боится говорить об этом. У него было достаточно времени, чтобы прийти в себя, и здравомыслящая его часть не перестаёт думать, что это ошибка. Она может поставить под угрозу всё, над чем он… нет, все работали. Он знает, что должен не придавать этому значения, позволить затихнуть, пока они оба не забудут, что подобное вообще произошло. Но ещё одна часть Чана, которую он не в силах полностью подавить, — быстро растущее пламя желания, вылизывающее самую глубокую часть его, всякий раз при взгляде в сторону Хёнджина. Что приводит к тому, что Чан старается смотреть на него как можно реже последующие два дня, что в свою очередь приводит к некоторым ненужным ошибкам во время практики и неловким заикающимся извинениям. И, словно этого недостаточно, коварный голос в глубине сознания начинает нашёптывать. Что, если Хёнджин подумает, что это ошибка? А если он сожалеет о том, что что-то сказал, и Чан просто проецирует всё это на него? Эта мысль не даёт ему покоя, и, как только у него появляется свободная минутка, Чан уходит к себе в студию. Устроившись в кресле, он открывает последний трек, из-за которого нервничал, и пытается похоронить хаос в своей голове музыкой. Ему удаётся погрузиться в более привычный стресс композиторства, голова свободна от всего, кроме битов, мелодий и фрагментов текстов. Только он наносит, как он надеется, последние штрихи на связующей партии, и вдруг раздаётся стук в дверь. Наверное, кто-то из стаффа ищет его, и быстрый взгляд на часы компьютера говорит ему, что ему, вероятно, стоило вернуться в общежитие час назад. По всей видимости, на сегодня всё. Вздохнув, он сохраняет наработанное и произносит: — Войдите. Входит Хёнджин, и сердце Чана пропускает удар, в следующую секунду же тотчас начиная колотиться с головокружительной скоростью. Он почти не слышит тихого щелчка замка из-за бешено колотящегося сердца. Почти. Блять. Чан откровенно пялится на Хёнджина, два дня отказа себе в привилегии дают о себе знать. И как и в ту ночь на кухне, в его одежде нет ничего особенного: свободная толстовка на молнии и мешковатые спортивные штаны, которые каким-то чудом делают его ещё стройнее обычного. Волосы немного влажные после душа, так что он, должно быть, только что накинул первый попавшийся прикид, и лидерские инстинкты Чана заставляют его нарушить повисшую тишину. — Ты так простудишься. Хван хмурит брови. — Что? — У тебя мокрые волосы. — Это… — нахмурившись, Хёнджин раздражённо откидывает волосы с лица и бросается на диван, пронзая Чана взором. — Хён. Ты избегал меня. Чан готов парировать это, но Хёнджин подаётся вперёд и перебивает: — Не надо. Ты едва взглянул на меня за два дня. Ты никогда не остаёшься со мной наедине. Я чувствую себя… — он отводит взгляд, опустив плечи. — Настолько плохой поцелуй был? Отрицание последовало незамедлительно. — Что? Нет! — неужели Хёнджин действительно так думал? Чану нужно исправить это прямо сейчас. — Хороший был поцелуй. Правда хороший поцелуй, — добавляет он тихо, но решительно, впервые признавая это вслух. Он с трудом может вынести взгляд Хёнджина, мягкий и какой-то обнадёживающий. Его ладонь приближается и опускается на колено Чана. — Тогда почему бы тебе не поцеловать меня снова, хён? Рука младшего похожа на клеймо сквозь ткань джинсов Чана, а слова — на песню сирены. Глаза автоматически смещаются на рот Хёнджина, он может почувствовать призрак этих губ на своих, и было бы так легко сдаться. — Я не могу, — требуется титаническое усилие, чтобы произнести эти слова, и Чан старается не выглядеть трусом. — Значит, ты боишься. Бан Чан почти содрогается от того, что его так тщательно прочитали, но с готовностью признаёт: — Боюсь. И ты должен бояться. — Не должен, — говорит Хёнджин, наклоняясь ближе. Рука скользит выше колена Чана, замирает, пальцами касаясь его ладони на бедре. — Я просто хочу, чтобы ты снова поцеловал меня, хён. Прикоснулся ко мне, как раньше, — бормочет он, и тонкие, длинные пальцы легко обхватывают чужое запястье. Чан не может сопротивляться, ведь Хёнджин вновь поднимает руку к своему горлу, эхо двухдневной давности. И точно так же, как тогда, рука Чана инстинктивно сжимается вокруг его шеи. Веки трепещут, вдох Хёнджина еле слышен. Но Чан чувствует его под своими пальцами, и внезапно становится трудно дышать. Потому что рука очень хорошо смотрится на горле Хёнджина, и тот выглядит… Он выглядит разгорячённым и нетерпеливым, и… — Блять, — выдыхает Чан и практически бросается на него. Хёнджин издаёт тихий удивлённый звук, который быстро превращается в стон на губах Чана, и откидывается на подушки дивана. Этот поцелуй совсем не похож на прошлый. Старший без колебаний проникает в рот Хёнджина, пробуя на вкус мятные остатки зубной пасты. Спустя какое-то время Чану удаётся усадить его себе на колени с минимальной потерей контакта. Как только он добивается такой позиции, Чан, наконец, отпускает себя. Поцелуй быстро становится грязным, сталкивающиеся зубы, языки и мокрые, давящие штаны. Чан впивается в великолепный рот Хёнджина, ладонью кружа вокруг его горла, и в ответ длинные руки находят путь к волосам Чана. Пальцы дёргают их достаточно сильно, добиваясь реакции возбуждённого члена Бан Чана и его стона. К большому разочарованию Чана, Хёнджин ослабляет хватку и отстраняется. — Прости, — бормочет он, учащённо дыша. — Я не хотел… — Всё нормально, — быстро обрывает Чан, уже скучая по пухлым губам. — Мне нравится. Он ахает, ловя игривый взгляд Хёнджина, и внезапно откидывает голову назад. Хёнджин в полной мере пользуется приоткрытыми губами Чана и припадает для очередного поцелуя. Чан позволяет ему держать верх около минуты, после чего возвращает себе контроль, слегка стискивая его шею. Ответ следует сразу же. Хёнджин качает бёдрами вперёд и гортанно скулит. Чан не знает, что находит более горячим: звук или то, как Хёнджин извивается против него. Потому что, как только его бёдра начинают двигаться, они не останавливаются, прижимаясь к Чану так, что он уже жалеет, что они ввязались в это. Было бы так легко, думает он, позволить руке, сжимающей ногу Хёнджина, блуждать. И вскоре он понимает, что на самом деле его ничто не останавливает. Чан, не теряя времени, просовывает руку под подол толстовки Хёнджина — и едва не теряет рассудок, натыкаясь на обнажённую кожу. Хёнджин не надел футболку под толстовку. Он только что из душа, и на нём не было футболки. Теперь разум Чана воображает, что, возможно… Палец скользит вниз по тёплой коже, опускаясь ниже пояса спортивных штанов младшего, и, о боже, Чан натыкается лишь на более гладкую кожу. Хёнджин не надел нижнее бельё. Осознание превращает тихое жужжание желания в венах Чана в рёв. Он едва может дышать, удар похоти настолько силён, и приходится обеими руками удерживать чужие бёдра, пока он не опозорился. Из-за этого Хёнджин прерывает поцелуй с приглушённым огорчённым вздохом. — Не-е-ет, хён, — скулит он, пытаясь пошевелиться, но Чан крепко удерживает его на месте. — Почему? Хван выглядит как после мокрого сна, весь запыхавшийся и разгорячённый, а губы такие красные от поцелуев, и Чану требуется секунда, чтобы восстановить связь с частями своего мозга, ответственными за речь. — Можно к тебе прикоснуться? — выдыхает Бан Чан хриплым от вожделения голосом. И чтобы убедиться, что его поняли, он многозначительно смотрит вниз, где спереди на спортивных штанах Хёнджина заметна выпуклость. Хёнджин втягивает воздух, расширяя глаза, и нетерпеливо кивает. — Да, пожалуйста, да. Снова это слово, заставляющее Чана ослабеть от желания, и он притягивает Хёнджина к себе в ещё одном голодном поцелуе. Ловит зубами его нижнюю губу, довольный тем, что у него перехватывает дыхание. Медленно обдумывая, давая Хёнджину любую возможность передумать, Чан засовывает свободную руку под подол его толстовки. Кожа такая тёплая, мышцы живота трепыхаются под лёгкими прикосновениями кончиков пальцев Чана. Старший не удерживается, гладит его на мгновение, наслаждаясь тихими требовательными вдохами, извлекаемыми из Хёнджина, и наконец опускает руку вниз. Так просто просунуть руку под пояс спортивных штанов Хёнджина, задевая костяшками пальцев жёсткие волоски. Когда Чан находит то, что искал, они стонут в унисон. Член Хёнджина горячий и гладкий, длинный и изящный, как и всё остальное в нём, и Чану нужно его увидеть. Он прерывает поцелуй и смотрит вниз, осторожно стаскивая с Хвана штаны, и о… — Я так и знал, что ты привлекателен везде, — Бан Чан едва отдаёт себе отчёт о словах, слетающих с губ, и пробует погладить член Хёнджина. Тот дёргает бёдрами и ахает, и когда Чан поднимает глаза, Хёнджин пристально наблюдает за рукой. — Ещё, — слово произносится с таким придыханием, что Чан почти не слышит его из-за учащённого пульса. Он повторяет движение, видит, как рот Хёнджина расслабляется от удовольствия, и Чану окончательно сносит крышу. Он стягивает штаны Хёнджина на бёдра, насколько это возможно в их нынешнем положении, резинка оказывается под его задницей. Затем, пересёкшись с ним взглядом, Чан облизывает ладонь и снова накрывает ею член. Младший немедленно врывается в его хватку, дрожь проходит по всему телу, вырывая рык из груди. Он хватает Чана за плечи, дабы не упасть, и начинает всерьёз двигать бёдрами. Чан держит его достаточно свободно, чтобы Хёнджин мог вдалбливаться в его кулак в собственном темпе, и тихо бормочет слова ободрения. — Да, вот так, — Чан сжимает головку немного крепче, облизывает губы, а с кончика начинает вытекать преякулят. — У тебя так хорошо получается. По-видимому, Хёнджину нравится похвала, судя по стонам, и Чан решает продолжать в том же духе. — Вот. Бери, что хочешь, детка. Помоги мне сделать тебе хорошо. — Хён, — стонет Хёнджин, двигаясь быстрее. — Сильнее. Чан подчиняется, усиливая хватку, ладонь становится всё более скользкой с каждым толчком. Хенджин не единственный, кто нуждается в большем, бёдра Чана поднимаются ему навстречу. Чан думает сделать паузу и расстегнуть джинсы, но решает отбросить эту мысль; он не хочет убирать руки от Хёнджина ни на секунду. Чан ласкает его усерднее, наслаждаясь видом закатывающихся глаз и откинутой назад головы. Обнажённое горло слишком соблазнительно, чтобы сопротивляться, Чан облизывает его изгиб, поднимает свободную руку и аккуратно обхватывает бледную шею. И так пальцы останавливаются, он просто держит их, считая секунды. Пока Хван не умоляет: — Сделай это. Пожалуйста, мне нужно… Фраза обрывается на вздохе: Бан Чан стискивает. Нежно, достаточно легко, чтобы у Хёнджина не осталось синяков, но довольно крепко, ощутимо, и, чёрт возьми, именно этого они оба хотят. Чан обнажает член Хёнджина, словно дрочит самому себе, будь у него свободная рука. Но нет, лучше прижиматься к его заднице и гладить, приближая к завершению. — Ты такой хороший, такой идеальный, — Чан уже не понимает, что говорит, настолько сосредоточен на том, как Хёнджин прижимает горло к сильной руке, на том, как его ноги дрожат, и на том, как он кусает губу. Рука Чана мокрая от спермы, вытекающей из члена Хёнджина. Он знает, что Хёнджин близок, и Чану нужно увидеть, как он сдаётся. Хватка на шее усиливается. Он грубо проводит большим пальцем по нижней части головки члена, и это, видимо, делает своё дело. Рот Хёнджина открывается от неровного звука, бёдра сотрясаются, и он жёстко кончает в ладонь Чана. Чан еле сдерживается, чтобы не последовать за ним в пропасть. Он позволяет руке соскользнуть с горла, и мальчик практически тает перед ним. Он утыкается лицом в изгиб плеча Чана, жарко дыша ему в шею, и оба пытаются отдышаться. Их дыхание — единственный шум в студии, пока Хёнджин не издаёт тихое, но выразительное «блять». Что-то в том, что Хёнджин ругается по-английски, кажется Чану забавным, и он не может сдержать короткий смешок. — Ага, — соглашается старший. Он чувствует странное удовлетворение, проводя чистой рукой по волосам Хёнджина и вниз по его спине. На этот раз разум поразительно спокоен. Никакого роя мыслей. Никакого беспокойства. Только чувство безмятежного удовлетворения, несмотря на то, что он не кончил сам. Чан задаётся вопросом, что именно значит это поглаживание Хёнджина по спине. Когда пальцы Чана опускаются немного ниже и касаются его ягодиц, Хёнджин замирает на секунду, расслабляясь со вздохом. — В следующий раз, — бормочет Хёнджин в шею Чана. — Можем мы попробовать твои пальцы? — О боже мой, — стонет Чан, а член дёргается от тихой просьбы. Так Хёнджин просто убьёт его. — И в следующий раз я хочу, чтобы ты тоже кончил, — он поднимает голову, встречаясь с решительным взглядом Чана, который узнал по многочасовой практике. — Да. В следующий раз, — соглашается Чан, голос становится низким и грубым. И следующий раз будет. Чан не сомневается. Потому что больше он не может отрицать перед самим собой, что, как бы эгоистично это ни звучало, он этого хочет. Хёнджин — всё, что он хочет. Однако сейчас им нужно привести себя в порядок и вернуться, прежде чем кто-нибудь придёт их искать. И правая рука Чана становится неприятно липкой. — Вставай, — говорит Чан, слегка похлопывая Хёнджина по голой заднице. Младший издаёт звук, нечто среднее между заинтересованностью — о, им нужно будет изучить это — и раздражением, но повинуется. Поднявшись, он отступает назад, натягивая спортивные штаны и помогая Чану встать и взять салфетки и дезинфицирующее средство для рук, что стояло на столе. Хёнджин приближается, втискиваясь в пространство Чана. Даже после произошедшего Чан чувствует горящие щёки, забирая у Хёнджина принадлежности, который принимается тщательно мыть руку Чана для него. Это занимает всего пару минут, но сердце Чана вновь учащённо бьётся. Особенно после поцелуя Хёнджина, запечатлённого в центр теперь чистой ладони. Чан знает, что уже увяз по уши.

***

Хёнджин определённо более смелый из них, загоняющий Чана в угол в уединённых коридорах и только что опустевших тренировочных залах при удобном случае, похищая горячие поцелуи и жадные прикосновения. Они не длятся больше нескольких секунд, кто-то в любой момент обязательно появится будто из-под земли. Каждая встреча оставляет Чана бездыханным, наполовину твёрдым и возбуждённым от неожиданности. Он знает, что должен положить этому конец, каждый раз, когда они идут на ненужный риск. Но Чан понимает, что этого не хочет. Поцелуи Хёнджина вызывают привыкание, и он стал жаждать их как воды. Поэтому они не останавливаются. Но достаточно сложно провести какое-то время в одиночестве между общежитием, полным ещё шести человек, и плотным графиком, не говоря уже о встречах для двоих… что бы это ни было. Не то чтобы это останавливало их от попыток. Боже, как они стараются. Первый раз — сразу после тренировки. Они вваливаются в незанятую ванную и знают, что у них есть примерно десять минут, прежде чем кто-нибудь станет их искать. Чан едва успевает закрыть и запереть дверь кабинки, как рука Хёнджина оказывается у него в штанах. Они всё ещё разгорячённые и отчаянно нуждаются в душе, но и это не останавливает ни одного из них. Чан хватает Хёнджина за волосы, притягивая к себе для грязного поцелуя, бесстыдно толкаясь в его ладонь, а свободной рукой проникает под влажную от пота футболку Хёнджина. Бан Чан прикусывает нижнюю губу Хёнджина, получая в ответ сладкий тихий стон, как вдруг со скрипом открывается дверь ванной. Оба замирают. Чан отпускает младшего, и они смотрят друг на друга в настороженной тишине, почти не дыша. — Чанни-хён? Чёрт. Это Феликс. Чан не отвечает, и Хёнджин отрицательно качает головой, но лидер в нём не может не ответить. Что, если это важно? Он прочищает горло и кричит: — Да? — Ты видел Хёнджинни-хёна? Хочу показать ему кое-что прикольное. Ой. Теперь Хёнджин выглядит раздражённым, и Чан пожимает плечами в знак извинения. — Думаю, он уже ушёл. Он может быть внизу. — Ладно, круто. Спасибо! Дверь ванной снова со скрипом закрывается. Чан откидывает голову на стену кабинки и смотрит на Хёнджина, который с сожалением вытащил руку из его штанов. Момент упущен. В течение следующих двух недель у них появляется ещё несколько драгоценных возможностей попробовать снова, но вселенная словно сговаривается против них. Во второй раз Чан находится в душе, когда Хёнджин проскальзывает в ванную, бесшумный, как призрак. Откидывая мокрые волосы назад, старший едва не вскрикивает, отворачиваясь от лейки душа и замечая его, в тренировочной одежде. — Что..? — Чан обрывает себя, ведь Хёнджин подносит палец к губам в жесте, призывающем молчать. На его лице появляется маленькая пошлая улыбка. Он тянется запереть дверь. Брови Чана взлетают вверх, а сердце начинает бешено колотиться. Затем футболка Хвана падает на пол, и у Чана пересыхает во рту. Брюки и нижнее бельё быстро следуют за ней, и Бан Чан откровенно пялится, мысль о мытье отодвинута на задний план. Это не первый раз, когда они видят друг друга голыми; в общежитии, полном парней, обязательно случаются несчастные случаи. Однако это первый раз, когда они позволяют своим взглядам задержаться. Бледная кожа Хёнджина поверх длинных, тощих мышц так и манит прикоснуться повсюду. У Хёнджина, похоже, та же идея, если то, как он пожирает Чана глазами, является каким-то показателем. Чан чувствует пробегающую по телу горячую волну и знает, что она не от обжигающих брызг воды. Отбросив всю осторожность, которой он, возможно, обладал, Чан тянется к Хёнджину… Дверь в ванную дребезжит. — Чанни-хен? — зовёт Чонин. Хёнджин замирает, и сердце Чана на секунду замирает. Слава богу, что Хёнджин запер дверь. — Да? — Чан надеется, что его голос звучит не так расстроенно, как он себя чувствует. — У Минхо-хёна и Чанбин-хёна, эм, разногласия? Ладно, это не кажется слишком необычным. За исключением того, что Чонин звучит искренне обеспокоенным, а Чан не может этого допустить. Потерев переносицу, Чан тихо выругался, затем сказал громче: — Дай мне минуту. Я скоро приду. — Хорошо. Кстати, ты видел Хёнджинни-хёна? — Ах, нет. А зачем? — Чан морщится от лжи и бросает на Хёнджина извиняющийся взгляд. — Не за чем, я просто — о, чёрт! Поторопись, хён! Ребята, прекратите… — Чан не слышит остального, так как голос Чонина затихает, но этого достаточно, чтобы заволноваться. Чан тотчас выключает воду и хватает полотенце, оборачивая его вокруг талии. Он быстро целует надутые губы Хёнджина, выскальзывает из ванной, одними губами произнося: «прости!».

***

Третий раз, думает Чан, чудо, не иначе, потому что они вернулись в студию. Чан должен был помогать Хёнджину с песней, над которой работает, и сейчас не так поздно, чтобы кто-нибудь их спохватился. Честно говоря, Чан настоял сначала поработать, несмотря на все усилия Хёнджина отвлечь его. Но в итоге все усилия Хёнджина побеждают. Так что сейчас Чан сидит на диване со спущенными обтягивающими джинсами, руками зарывшись в тёмные волосы, и учит младшего, как использовать столь прекрасный рот. Неудивительно, что Хёнджин очень быстро учится. — Да, вот так, любовь моя, — бормочет Чан, поглаживая его волосы. — Можешь взять ещё немного? И с глухим довольным звуком Хёнджин может ещё немного обхватить член Чана горячим и влажным ртом. Он взял больше половины, и Чан так горд за него, но знает, что тот не будет удовлетворён, пока не захватит полностью. Лично Чан восхищается его самоотверженностью. И его языком. Возможно, Чан в какой-то степени влюблён в язык Хёнджина. Потому что Хёнджин резво схватывает то, что нравится Чану. Как сейчас он отстраняется, только чтобы провести языком по головке члена и после жадно заглотить. — Чёрт, у тебя так хорошо получается, — выдыхает старший, на секунду цепляясь за волосы Хёнджина. Бёдра начинают болеть от неподвижной позы, он сдерживается, чтобы не двигаться вверх. Чтобы не трахать этот сладкий ротик. Хёнджин ничуть не делает ситуацию легче издаваемыми звуками, влажным посасыванием и хриплыми стонами, которые Чан может чувствовать вплоть до кончиков пальцев ног. Если он продолжит в том же духе, Чан долго не протянет. С чем он, правда, согласен; значит он сможет отплатить тем же. С этой мыслью Чан немного ослабляет свой контроль, делая неспешные толчки в рот Хвана. И он принимает как чемпион, стискивая бёдра Чана, тихо и счастливо стонет и скользит вниз дальше. Боже, Чан точно влип. И тут звонит телефон Хёнджина. Сначала никто не замечает звука, но после третьего звонка Хёнджин с ворчанием отстраняется и лезет в карман. Выражение его лица при виде экрана было бы забавным, если бы Чану в данный момент не хотелось умереть. Хёнджин отвечает быстро, немного возясь с телефоном и отдышавшись, и вскоре наигранно произносит: — Привет, мам! Бан Чан поначалу бледнеет, а потом дико краснеет. Хоть она говорит только по телефону, Чан чувствует себя так, словно она зашла к ним. Он слегка ужасается от этой мысли. — Что? О, нет, я в порядке. Мы недавно закончили тренироваться и всё, — Хёнджин морщится и встаёт на ноги. — Да, конечно, у меня есть время на тебя, мам, — он ещё красный с хорошо использованным ртом, но Чан даже не может этого оценить, потому что момент опять упущен.

***

Несмотря на ожидания Чана, после этого всё не успокаивается. Во всяком случае, воздух между ними буквально шипит всякий раз, когда они стоят рядом друг с другом. По крайней мере, так кажется Чану. Он пытается относиться к этому несерьёзно, но подозревает, что иногда его прикосновения задерживаются слишком надолго, например, при дружеском похлопывании Хёнджина по спине. И ему трудно оторвать от него взгляд и от того, насколько он беспечно грациозен, даже просто свернувшись калачиком на краю дивана и смотря телевизор. Они ходят вокруг да около уже почти месяц, Чан чувствует себя донельзя взвинченным. Даже частые сеансы дрочки в душе не очень помогают, и он знает, что это лишь вопрос времени — рано или поздно что-то даст сбой. Он не догадывается, что выместит раздражение на совершенно невинном человеке. Глупо, на самом деле. Однажды днём Чонин оставляет свои ботинки посреди прихожей, что можно считать обычным делом. Но по какой-то причине Чан спотыкается о них по пути и сразу теряет самообладание. — Твою мать… — Чан взмахивает руками, дабы не упасть лицом на пол, и только быстрые рефлексы удерживают его в вертикальном положении. Почему-то этот маленький инцидент выводит его из себя. — Кто, блять, разбросал свои тапки? Чонин высовывает голову из кухни, что-то жуя и извиняюще улыбаясь. — А, извини, Чанни-хён. Я был очень голоден и, наверное, забыл убрать. — Забыл? — огрызается Чан, скидывая с себя ботинки. — Я мог ногу сломать или что похуже! Застигнутый врасплох резким ответом, Чонин медленно выходит из кухни, прижимая пакет с чипсами к груди, как щит. — Прости, — бормочет он приглушённым голосом. — В следующий раз я буду осторожнее. Чан внезапно осознаёт, что раздувает из мухи слона. Один взгляд на Чонина, и он ощущает себя полным придурком. — Ох, господи. Прости. Я не хотел так на тебя кричать. Неправильно с моей стороны. Он колеблется секунду и подаётся вперёд, заключая Чонина в объятия. Старший испытывает облегчение, когда Чонин не напрягается и не пытается отстраниться, а вместо этого ненадолго прислоняется к его груди. — Всё в порядке, хён, — задумчиво говорит Чонин и внезапно улыбается, как лиса, кладя чипсу в рот. — Я знаю, ты просто расстроен. Чана как громом поразило. — Что? Чонин понижает голос и наклоняется ближе, словно делясь секретом. — Ты и Хёнджинни-хён, верно? Рот Чана приоткрывается и резко закрывается. Он чувствует, как сильный румянец заливает лицо, а глаза бегают по сторонам в надежде, что в пределах слышимости больше никого нет. К счастью, он слышит, как несколько парней шумно играют в какую-то игру в гостиной. Оглянувшись на Чонина, Чан ловит его выжидающий взгляд. Бан Чан начинает качать головой, на губах зависло отрицание, но Чонин перебивает его. — Хён. Я почти уверен, что тогда застал вас целующимися на кухне. И вы, ребята, уже несколько недель ведёте себя странно друг с другом. — Оу, — еле слышно произносит Чан. Думал же, что у него всё хорошо получается. Он чувствует нарастающую волну паники, и что-то, должно быть, отражается на его лице, потому что Чонин быстро успокаивает его. — Не беспокойся, Чанни-хён! Я никому не говорил, — он хрустит ещё одной чипсой, широко раскрыв глаза. — Хотя… ты же знаешь, что другие хёны не будут возражать, верно? Чан с трудом сглатывает ком в горле. — Они… они не будут? Чонин кивает. — Мы все любим тебя, хён. Мы просто хотим, чтобы вы были счастливы. Ты и Хёнджинни-хён… — он пожимает плечами. — Что бы с вами двумя ни случилось, мы верим, что ты по-прежнему будешь нашим лидером. Лучшим лидером. Чан лишается дара речи, глаза опасно щиплет, а узел в груди медленно развязывается. Он не знал, как сильно ему нужно было услышать от кто-то, что всё в порядке. Что хотеть этого было нормально. Он заключает Чонина в крепкие объятия. — Спасибо тебе. — Хён! — скулит Чонин, извиваясь. — Мои чипсы!

***

Чану редко удаётся выспаться. Даже когда у них нет тренировок или практики, он обычно просыпается от звуков людей, передвигающихся по общежитию или орущих во всю глотку по той или иной причине. Но поднявшись в это особенное утро, он удивляется — вокруг необычайно тихо. Сначала этого не замечает, шаркая в ванную со сном перед глазами и широко открытым в зевке ртом. Только когда он проходит всю привычную утреннюю рутину, у Чана начинает возникать ощущение, что что-то не так. С хмурым выражением лица и полотенцем вокруг талии Чан выходит на разведку. Он стучит в двери и суёт голову в другие комнаты, не получая ответа, и ему не требуется много времени, чтобы прийти к выводу, что дом пуст. Ну, не совсем пуст, как он обнаруживает, забредя босиком на кухню. Потому что за стойкой как раз допивает стакан апельсинового сока Хёнджин. Он ещё в пижаме, и Чан внезапно переносится в ночь их первого поцелуя. Нет, сейчас не время. — Где все? — спрашивает Чан вместо приветствия. На этот раз Хёнджин не давится своим соком, всё-таки вздрагивая, вместо этого он проглатывает его целиком и выдыхает сдавленное: — О, мой бог. Обеспокоенный, Бан Чан бросается вперёд. — Извини! Ты в порядке? — Я, кхм, я в порядке, — Хван отмахивается, прочищая горло и на мгновение опуская глаза. Уши и щёки стали ярко-красными. — Однако тебе нужно перестать подкрадываться ко мне. — Извини, — повторяет Чан, смутившись, и пожимает плечами. — Не могу ничего обещать. — Ладно… — звучит рассеянно, и Чан понимает, что взгляд Хёнджина вновь опустился вниз. И тут вспоминает, что на нём нет ничего, кроме полотенца. Верно. Пытаясь сосредоточиться на вопросе, Чан пытается игнорировать то, как он внезапно осознаёт, что Хёнджин смотрит на него, и спрашивает: — Не знаешь, куда все пропали? Без доли деликатности Хёнджин откровенно оглядывает Чана с ног до головы, наконец, встречаясь с ним глазами. — Ушли. — Ушли? — несмотря на то, что Хёнджин буквально пожирает его взглядом, старший чувствует лёгкое беспокойство — и небольшую обиду — что его участники куда-то отправились без него. Он сделал что-то не так? Что, если что-то случилось? Но у него не было возможности погрузиться в спираль беспокойства, потому что внезапно в его пространстве оказался Хёнджин. — Да, ушли, — он подчеркивает это слово, мягко опуская тёплую руку на обнажённую грудь Чана. Прикосновение зажигает на теле каждое нервное окончание. — Чанбин-хён оставил сообщение в групповом чате. Они сказали, что вернутся после ужина, — объясняет Хёнджин, отвлекаясь, когда его рука начинает медленное исследование вниз. Его пальцы скользят по животу Чана, заставляя мышцы сжиматься, и у Чана перехватывает дыхание. Хёнджин опускает взгляд и прикусывает губу, добавляя: — Чонин сказал не благодарить. О. …ох. Чану даётся секунда на осознание, а после он действует, не задумываясь. Хватает Хёнджина за талию и притягивает ближе, зажимая его руку между ними. Чан доволен — Хёнджин вздрагивает. Грудь к груди, оба уже тяжело дышат, и оба думают об одном и том же. Длинные пальцы сжимаются на животе Чана, слегка царапая ногтями. Чан скользит вниз к пояснице Хёнджина, опускаясь ниже пояса его пижамных шорт. — Ты уже принял душ? — бормочет Чан, понизив голос. Хван, прикусив нижнюю губу, отрицательно качает головой. Большие ладони ненадолго погружаются глубже в шорты, обхватывая ягодицы, и вскоре снова поднимаются выше. Игнорируя звук протеста над ухом, Чан говорит: — Иди в душ, встретимся в твоей комнате, — он оставляет слишком короткий поцелуй на губах Хёнджина и отстраняется. По крайней мере, пытается. Младший притягивает обратно для настоящего поцелуя, мокрого и грязного, что причиняет Чану боль, наконец отрывается и мчится по коридору в ванную. Чан смотрит ему вслед, а затем приходит в себя и начинает действовать. Надо сделать собственные приготовления. Много времени на поиск всего необходимого не требуется, и с вещами в руках Чан направляется в комнату Хёнджина. Его кровать стоит у стены, перпендикулярно двухъярусным кроватям, которые делят Минхо и Сынмин. На ней всё ещё беспорядок после сна, и Чан ненадолго задумывается о смене простыней. Но опустившись на неё, понимает, что кровать пахнет Хёнджином, и этого достаточно, чтобы убедить его оставить всё как есть. Убрав припасы в угол рядом с подушкой, Чан устраивается поудобнее в ожидании. Прислонившись спиной к стене, он ловит себя на мысли, что едва ли в первый раз находится в этой комнате. Чёрт, это даже не первый раз, когда он сидит на кровати Хёнджина. Но на этот раз намерения совершенно иные и далеко не невинные. Он знает, что следует переосмыслить это, что после не будет пути обратно. Это безвозвратно изменит динамику между ними, между всей группой. Но поезд уже ушёл, не так ли? Так что вместо комка тревоги, который обычно прочно сидел в груди, Чан отдаётся предвкушению, кипящему в животе. И ждёт. И ждёт. Как только Чан начинает беспокоиться, что, возможно, Хёнджин передумал, он входит и выглядит точно так же, как несколько фантазий Чана за последние несколько недель. Кожа порозовела после горячего душа, махровое полотенце низко затянуто вокруг узких бёдер и слегка помялось, и Чану не терпится сорвать с него это полотенце. Заметив на себе пристальный взгляд, Хёнджин ухмыляется, откидывает влажные волосы с лица и медленно пересекает комнату. Чан наклоняется вперёд, прикасаясь к нему сразу, как тот оказывается в пределах досягаемости. Запустив руку под подол полотенца, старший скользит руками вверх по подтянутым ногам. Он наблюдает за лицом Хёнджина, наблюдает, как усиливается румянец на его щеках, поднимая полотенце и стягивая вниз, пока оно не развязывается и не падает на пол. — Великолепно, — Чан едва соображает, слишком захваченный видом соблазнительно высунутого языка Хёнджина. — Хён, — хнычет Хёнджин, то ли от похвалы, то ли от обхватывающих бёдра ладоней, нельзя сказать точно. В любом случае, Чану безусловно нравится, задумываясь, а какие ещё звуки он может извлечь из Хёнджина. Чан достаточно близко, чтобы чувствовать запах чистой кожи и жарко дышать Хёнджину в живот. Он ничего так не хочет, как попробовать его на вкус, но оттягивает момент из последних сил, большим пальцем неспешно, лениво поглаживая складку между ног. Облизывая свои губы, Чан выдерживает горячий взгляд сверху и спрашивает: — Я могу тебе отсосать? Хёнджин втягивает воздух, расширяя глаза, и нетерпеливо кивает: — Да, пожалуйста. — Что пожалуйста? — Чан не намеревался дразнить, не совсем, но хочет услышать лично от Хёнджина. Он хочет увидеть, как его прелестный ротик произносит непристойные слова. Щеки Хёнджина становятся ярко-красными, но сам он почти не колеблется. — Пожалуйста, Чанни-хён, — говорит он сладко. — Отсоси мне. В тёмных глазах сияет блеск, противоречащий мольбе, будто он точно знает, как сильно это нравится Чану. На коже младшего остаются красные отметины от пальцев Чана, которого обдаёт жаром. Бан Чан, до сих пор наблюдая за Хёнджином, придвигается, чтобы лизнуть головку члена, и наслаждается тем, как глаза Хёнджина закрываются, а голова откидывается назад с тихим стоном, обнажая длинную линию горла. Красиво. Какие бы намерения ни были у Чана насчёт растягивания удовольствия, они развеиваются как дым. После недель ожидания, после стольких перерывов он хочет — и поэтому берёт. Бан Чан издаёт очередной гортанный стон, медленно скользя ртом вниз по всей длине, нежно посасывая путь вниз. Головка соприкасается с задней частью горла, и он сглатывает. Руки Хёнджина взметаются и хватают Чана за волосы. Тот почти мурлычет от блаженства. — Ах, хён! Боже, Хёнджин уже звучит таким жаждущим, а Чан едва начал разбирать его на части. Надув щёки, он принимается сосать, активно двигая головой. Сначала он осторожничает, позволяя Хёнджину наслаждаться ощущением, но затем постепенно набирает скорость. В первый раз он ахает, сжимая кулак в волосах Чана. Во второй же раз Хёнджин вздрагивает, а Чан чувствует лёгкий привкус предэякулята на языке. Что заставляет собственный член дёргаться на вздохи Хёнджина. Чан начинает подтягивать его к себе, поощряя. Хвану требуется несколько секунд на осознание, и вскоре он высоко и прерывисто стонет, а после начинает рьяно трахать рот Чана. Дыша через нос, Чан без труда принимает, руки скользят вокруг, ободряюще стискивая задницу Хёнджина. Действие, кажется, раззадоривает младшего, побуждая бормотать дифирамбы Чану между приглушёнными стонами удовольствия. — Нгх! Хён… как хорошо. Пожалуйста, хён, не останавливайся… Не останавливайся! Чан не собирается останавливаться, не тогда, когда член отзывается на каждый звук Хёнджина. Не тогда, когда он практически может чувствовать отчаяние Хёнджина в каждом прерывистом вдохе, в том, как он практически насаживает голову Чана на свой член. Жадные руки касаются везде и раздвигают ягодицы. Чан чувствует, как Хёнджин начинает дрожать, и опускает голову, носом утыкаясь ему в лобок. В то же время палец находит дырочку, поглаживая нежные складки. Бан Чан удивлённо стонет: палец почти легко проскальзывает внутрь, и всё, этого достаточно. Хёнджин кончает без предупреждения, стреляя в горячее горло. Чан немного ощущает солёную горечь, рефлекторно сглатывает, и это, видимо, заставляет Хёнджина буквально скулить от удовольствия. Господи, он до такой степени чертовски чувствительный, и Чан не может дождаться, чтобы отделать его как следует. Сделав напоследок пару движений языком, Чан позволяет вымотанному члену выскользнуть изо рта. Он поднимает взгляд и видит, что младший смотрит на него потерянным взглядом сверху вниз, слегка ошеломлённый, приоткрыв рот, и пытается отдышаться. Чан не может не ухмыльнуться ему. — Хорошо? — получается грубо, и ему нравится ощущение боли в горле и челюсти. После протяжного стона Хёнджин на подкосившихся ногах падает на колени Чана. Ему каким-то образом удаётся растянуться, поставив ноги по обе стороны от бёдер Чана, и уткнуться лицом ему в шею. Руки всё ещё в волосах Чана, рассеянно перебирают их, вместо того чтобы держаться изо всех сил. — Я не чувствую пальцев на ногах, — еле слышно бормочет он. Чан тихо посмеивается над ухом Хёнджина. — Я приму за комплимент. В ответ он получает укус в шею, который посылает неожиданный всплеск тепла в низ живота. Ладони сжимаются на заднице Хёнджина, прижимая его ближе к себе, твёрдый член Чана касается размягчающегося члена Хёнджина. От такого контакта Хёнджин ёжится — что, в свою очередь, заставляет Чана быстро вдохнуть — и он поднимает голову с толикой застенчивости. — Хочешь, чтобы я помог тебе с этим, Чанни-хён? — рука в волосах спустилась по груди. — Заманчивое предложение, — щурится Чан, ловя руку Хёнджина где-то в районе пупка и поднося её к губам для поцелуя. — У меня есть ещё кое-что на примете. Он позволяет пальцам свободной руки блуждать по телу, снова погружаясь между ягодицами Хёнджина. Тот делает резкий вдох и снова извивается, а кончик пальца проскальзывает внутрь него. — Именно из-за этого ты так долго был в душе? — Бан Чан толкает палец глубже, встречая небольшое сопротивление и сдерживая стон. — Ты начал без меня? Хван прикусывает губу и медленно кивает. — Не мог дождаться. Чан неспешно двигает пальцем, прижимая льнущее тело к себе. — Так страстно желаешь меня, любовь моя? — он растягивает мучительно плавно, глядя, как младший дрожит над ним. — Ты делал это раньше? Скажи хёну. Наступает долгая пауза. Дразня дырочку Хёнджина, Чан понимает по его отсутствующему выражению лица, что он немного отвлёкся. Поэтому Чан полностью убирает палец. — Не-е-ет, — Хёнджин скулит от растерянности. — То есть, да! Да, я делал это раньше. — Да? — чёрт, Чан может это представить: Хёнджин с раздвинутыми ногами, пальцем или двумя в заднице, и так мило стонет. Член пульсирует от одного лишь мысленного образа. — Я… в душе. Несколько раз, — признаётся Хёнджин, покачивая бёдрами назад. — Хотел узнать, на что это похоже. — И на что это было похоже? — Чан нажимает сильнее, желая получить полную картину, и гладит ногу в утешении, чтобы заставить его ответить первым. Хёнджин издаёт огорчённый всхлип, но выпаливает: — Хорошо, хён, было очень хорошо. Представлял, что это ты, твои пальцы во мне. Хён, пожалуйста! Пожалуйста. Одно-единственное слово, и Чан смягчается, погружая палец в это захватывающее тепло наполовину. Они стонут в унисон. — Приятно, — выдыхает Хёнджин, положив руки на плечи старшего для опоры. Напротив начинает двигаться, усиливая проникновение. Глаза полуприкрыты, нижняя губа зажата между зубами. Чан замирает. Он позволяет Хвану оседлать его палец, наблюдая за его наливающимся кровью членом, и проникает глубже с мучительной медлительностью. К тому времени, как у Чана оказывается внутри целый палец, Хёнджин снова полностью возбуждён, и Чан может чувствовать, как его контроль ослабевает каждый раз, когда их члены соприкасаются друг с другом. Без предупреждения он высвобождает палец, шикнув на Хёнджина, который принимается жаловаться. — Шш, только на минутку, обещаю. Младший вскрикивает от удивления и крепко держится, ведь Чан быстрым движением поворачивается всем телом и прижимает его к кровати. Пара штрихов, и вот уже Чан становится на колени между его ног. — Боже, ты великолепен в таком виде, — бормочет, в основном для себя, проводя руками по бёдрам Хёнджина, вверх по его торсу, к горлу. Чан замирает на мгновение, затаив дыхание, прикасаясь к горячей коже. — Я сделаю тебе очень хорошо, — он не уверен, угроза это или обещание: голос стал настолько низким, какого он никогда раньше не слышал. Что бы то ни было, Хёнджину, по-видимому, нравится, потому что он притягивает Чана к себе в голодном поцелуе, облизывая, будто пытается попробовать остатки своей спермы. Эта мысль вызывает такой сильный приступ возбуждения, что Чан стонет в рот Хёнджина. Не желая больше терять ни минуты, он вслепую тянется за припрятанными принадлежностями и шарит рукой, пока, наконец, не хватает маленькую бутылочку смазки. Он открывает крышку большим пальцем. Чан медлит, смакуя податливый рот. — Мне не терпится войти в тебя, — прервав поцелуй, бормочет он в губы и садится. Хёнджин неохотно отпускает его, поднимая руки, чтобы вцепиться в подушку под головой. Бан Чан считает, что Хёнджин никогда не выглядел более соблазнительно, даже когда демонстрировал свою привлекательность на сцене или перед камерой. Тёмные волосы веером разметались по подушке, длинное, гибкое тело вытянулось только для глаз Чана, его взгляд обжигал кожу Чана почти физически. Это разрушает сдержанность Чана, и он случайно выливает слишком много смазки себе на пальцы. Хотя не страшно. И если судить по восторженному звуку Хёнджина, тот совсем не возражает, когда Чан скользит скользким пальцем внутрь него одним долгим, безжалостным толчком. Хван на секунду напрягается, после расслабляется со вздохом удовольствия, который передаётся прямо члену Чана. Чан смотрит вниз и, о, чёрт. Да, весь палец внутри тугого, разгорячённого тела Хёнджина. Он уже хочет добавить ещё один, но заставляет себя быть терпеливым, не торопиться ради Хёнджина. — Всё в порядке? — спрашивает Чан, ещё не осмеливаясь пошевелить пальцем. — Мм, да, — Хёнджин наблюдает за ним сквозь ресницы и слегка дёргает бёдрами. — Да, мне хорошо. — Да, хорошо, — хрипит Чан и принимается двигаться. — Тебе очень хорошо. Трудно сказать, что вызывает тихий стон, слова или влажное скольжение пальца, аккуратно ласкающего Хёнджина. Но это не важно — Хёнджин подаётся навстречу плавному вторжению. Не проходит и минуты, как он прикусывает губу, встречается взором с Чаном и просит большего. Бан Чан втягивает воздух и немедленно подчиняется. Добавляя второй палец, он становится ещё нежнее, дразня дырочку Хёнджина, вынуждая скулить. На этот раз есть небольшое сопротивление, пальцы Чана немного толще, чем у Хёнджина. Однако реакция Хёнджина более чем положительная, дыхание прерывается, а затем выдыхается с глухим жарким стоном, приглашая Чана внутрь. Чан держится неподвижно, пытаясь дать Хёнджину приспособиться, но тот не хочет ничего из этого. — Хён, давай, — стонет он, нетерпеливо дрожа, и, что ж, Чан не может отказать ему. В следующий раз, убрав пальцы, Чан раздвигает ноги Хёнджина, позволяя раскрыться ещё больше, и снова вставляет с большей силой. Хёнджину определённо это нравится, его изумлённое «о!» заставляет Чана сдержать усмешку. И он делает это снова. И снова. Он целеустремлённо растягивает младшего, пока не сможет легко трахнуть его двумя пальцами. Теперь Хёнджин тяжело дышит, бёдра беспокойно дёргаются, и Чан старается удержать их свободной рукой. Завтра там, скорее всего, будут синяки. — Ещё, — требует Хёнджин, вцепившись в подушку до побелевших костяшек пальцев, и Чан даёт ему то, чего они хотят. Когда Чан начинает работать третьим пальцем, Хёнджин напрягается, из-за чего тот затихает. — Нет, не останавливайся, — настаивает он, глубоко дыша. — Просто дай мне секунду. Бан Чан делает лучше и сдвигается вниз ровно настолько, чтобы медленно облизать влажную полоску, вытекающую из члена Хёнджина. Хёнджин задыхается, встряхивая ногами вверх от хватки Чана — и напряжённые мышцы расслабляются, чем пользуется Чан и вводит в него три пальца. Вздох превращается в громкий крик, когда Чан полностью берёт в рот и начинает сосать. Одна рука Хёнджина отрывается от подушки и зарывается в волосы Чана, который уделяет достойное внимание его члену и заднице одновременно. Кажется, совсем не требуется много времени, прежде чем пальцы Чана начинают глубоко и безжалостно работать внутри Хёнджина, вырывая из него восхитительные звуки с каждым вдохом. Затем, к большому его разочарованию, Чан выпускает член изо рта с влажным хлюпом с готовностью созерцать всё воочию. От одного этого зрелища член сочится смазкой, и он стонет от жара внутри Хёнджина. Он крутит, сгибает пальцы, изучает, и вдруг… — Ах! Джекпот. Чан удовлетворённо хмыкает, безжалостно надавливая на нужное место, заставляя Хёнджина извиваться. — Ох, блять, о чёрт, хён! — Хёнджина трясёт, глаза зажмуриваются, член дёргается и утыкается в живот. Хёнджин так близок с оргазму. И Чан останавливается, полностью убирает руку. Хёнджин почти вопит от неудовлетворённости, цепляясь за Чана, словно он единственное, что удерживает его от полного разрушения. Старший быстро успокаивает его сладкими поцелуями, нежно поглаживая его волосы чистой рукой. — Шш, детка, я сделаю лучше. Обещаю. Давай, посмотри на меня, любовь моя. Хёнджин слабо моргает, открывая водянистые глаза. Зрачки расширяются при виде Чана. — Чанни-хён… — Я здесь, — говорит Чан с нежной улыбкой. — Мне нужно, чтобы ты сказал, как хочешь кончить. От моих пальцев или… — Трахни меня, — Хван даже не даёт Чану закончить, непоколебимо сталкиваясь взглядом, щёки неумолимо пылают румянцем. — Я хочу кончить от твоего члена. От столь откровенных слов сердце Чана пропускает удар, и это лишает его остатков самообладания. Чан едва помнит, как надел презерватив, как руки дрожали от желания, но он справляется. Он помнит лишь, как зачесал свои волосы назад под пристально замершие на нём тёмные, голодные глаза. В считанные мгновения Чан одной рукой опирается на Хёнджина, а другой обхватывает его член. Хёнджин вздрагивает, чувствуя у входа влажную головку, но расслабляется достаточно, чтобы позволить ей проникнуть внутрь. Чан хочет похоронить себя в невероятно плотной жаре, но больше хочет доставить Хёнджину удовольствие. Хочет, чтобы он захотел большего. Чан потихоньку поглаживает его член в такт неглубоким, преднамеренным покачиваниям. Несмотря на бурлящую в крови потребность, Чан не спешит, погружаясь глубже и наблюдая за Хёнджином, лицо которого меняется с нахмуренного лба и сосредоточенного выражения на приоткрытый рот, выражающий смущённое удовольствие. — Ох! — вырывается вздох у Хёнджина, когда Чан, наконец, погружается до самого конца. — Хорошо? — спрашивает Чан перед тем, как осмелиться пошевелиться вновь. Хёнджин некоторое время пребывает в прострации, но вскоре отвечает с нетерпеливым кивком. — Да. Можешь… можешь сделать это опять? Чан чувствует остроту его улыбки и вместо ответа отстраняется, а затем толкается с чуть большей силой. Последующий звук вызывает у Чана головокружение. Он заставляет Хёнджина чувствовать себя хорошо, и прямо здесь, прямо сейчас, это всё, что имеет значение. Отпустив член Хёнджина, Бан Чан поднимает его ногу вверх и толкается так. Угол, должно быть, лучше, потому что на этот раз Хёнджин кричит, широко раскрыв глаза, что удивляет их обоих. Он взмахивает рукой, норовя прикрыть рот, но Чану это не нужно. Он отрывает ладонь, прижимая её к кровати рядом с его головой. — Нет, детка, дай мне услышать тебя, — голос Чана низкий и грубый. Он переходит на жёсткий, устойчивый ритм. Неизвестно, когда — боже, он надеется, что когда, а не если — они смогут сделать это снова, и он хочет запечатлеть каждую деталь в своем сознании. Хочет заставить Хёнджина заливаться. И он заливается. Длинные, стройные ноги поднимаются, крепко обхватывая талию Чана по мере постепенного увеличения скорости. С каждым сильным толчком Чан вырывает высокий, прерывистый звук из красиво изогнутого горла Хёнджина, пока тот не начинает стонать. Звук наполняет квартиру, и осознание этого просто заставляет Чана сильнее долбиться в нетерпеливую, тугую задницу. Вид члена, исчезающего в липком тепле Хёнджина, слишком сексуален, и Чан ощущает себя в высшей степени удовлетворённым тем, что он первый, кто сделал это с Хёнджином. — Чёрт, ты так хорошо меня принимаешь, Джинни, — стонет Чан, глядя на широко распахнутые губы и остекленевшие от похоти глаза. Сейчас Хёнджин выглядит идеально, лучше, чем всё, о чём Чан фантазировал за последние несколько недель. Не хватает только одной вещи. Замедляя ритм, Чан опускает запястье Хёнджина к кровати, проводя по длине его шеи. Это безмолвная просьба, и младший сосредотачивается достаточно долго, чтобы догадаться, о чём он просит. Чан понимает, что в ту же секунду Хёнджин находит связь — его глаза распахиваются, а дырочка сжимается вокруг члена. Чан шипит от этого ощущения, но ждёт. Ему не приходится долго ждать. — О, да, пожалуйста, хён, — лепечет Хёнджин, кладя руки на спину Чана. — Что пожалуйста, любовь моя? — пульс Хёнджина буквально бьётся под его пальцами. Чан может чувствовать, как его кадык движется под ладонью, но он не двигается, нуждаясь в словах. — Пожалуйста, придуши меня, Чанни-хён, — любезно умоляет Хёнджин, обнажая горло, одновременно страстно и сладко, и Чан, вероятно, выполнил бы любую его просьбу, если бы он попросил его так. — Ущипни меня, если нужно будет остановиться, — произносит старший, осторожно усиливая хватку. Пальцы крепко прижимаются к шее по обе стороны трахеи, от чего кружится голова. Его ответ — всё. Хёнджин дрожит и, видимо, тает под Чаном, тело отзывчиво и нетерпеливо, и Чану срывает резьбу окончательно. Чан прибегает к мучительному ритму, трахая Хёнджина так, как хотел неделями. И, чёрт возьми, Хёнджин прекрасно справляется, поднимая ноги выше, пятками впиваясь в поясницу, что позволяет Чану погружаться в него глубже с каждым толчком. Тот переходит на сдавленные, гортанные стоны. — Взгляни на себя, — хрипит Чан между толчками. — Такой великолепный, такой идеальный. Он осыпает Хвана тихими похвалами и горячим ободрением. Проходит совсем немного времени, как бёдра Хёнджина содрогаются, а дыхание становится прерывистым. Чан сжимает горло чуть сильнее, после отпуская, что сравнимо с щелчком выключателя. Глаза Хёнджина закатываются, тело выгибается дугой. Он кончает с громким криком, горячо извергаясь между их телами. Если наблюдения за кончающим Хёнджином было недостаточно, чтобы подтолкнуть Чана к краю, то ногти, скользящие по спине и оставляющие за собой линии огня, безусловно, помогают. Искры боли как раз достаточно, и сила оргазма застаёт Чана врасплох. Выгибаясь, он стонет долго и громко, кончая в презерватив, погружаясь во всепоглощающий жар, будто не может насытиться, и у Чана возникает смутная мысль, что, возможно, действительно не может. Он слишком легко пристрастился к этому, к Хёнджину. Измученный и плюющий на беспорядок вокруг, Чан медленно опускается на всё ещё дрожащее тело Хёнджина, покрывая мягкими поцелуями губы, щёки. Он собирается поцеловать Хёнджина в лоб, но замечает, что тот смотрит на него мокрыми от непролитых слез глазами. У Чана кровь стынет в жилах. — Что-то не так? — он сразу же представляет себе самое худшее. — О боже, я сделал тебе больно? В голосе Чана слышится паника, он приподнимается, давая Хёнджину немного пространства. Но младший цепляется за него с удивительной силой, совсем не позволяя ему отстраниться. — Нет! Нет, ты не сделал мне больно, — уверяет он, но заминка в голосе едва ли убеждает Чана. — Я просто… ты так хорошо заботился обо мне, — дыхание вновь прерывается, и одинокая слеза скатывается из уголка глаза. — Ты был идеален. Облегчение нахлынуло на Чана почти до головокружения. Он смахивает большим пальцем слезу с лица Хёнджина и нежно целует его. — Ты был идеален. Я просто хотел, чтобы тебе было хорошо, — Чан делает паузу, взгляд ненадолго опускается к слабым синякам, уже образующимся на горле Хёнджина, и беспокойство возвращается. — Я же сделал тебе хорошо, верно? Смех Хёнджина бесцветный, но искренний. — Ты заставил меня почувствовать себя потрясающе, хён, — руки беспокойно блуждают по спине Чана, и он смущается — как будто он не лежит голый под Чаном с размягчающимся членом внутри себя. Глядя на Чана из-под ресниц, Хёнджин тихо говорит: — Мне не терпится сделать это снова. Новая волна возбуждения захлестывает Чана, и он стонет. — Я тоже, детка, — он подчёркивает, как сильно он этого хочет, обжигающим поцелуем, от которого у обоих перехватывает дыхание, затем медленно отстраняется и выходит из Хёнджина. Хван скулит в знак протеста, но отпускает его, наконец замечая неловкость между ними. Чан смеётся над выражением отвращения на лице Хёнджина. — Может, сначала нам стоит принять душ, — говорит он, снимая презерватив, завязывая его и бросая в ближайшее мусорное ведро. Он тянется за полотенцем, которое Хёнджин скинул ранее, и аккуратно вытирает его дочиста, после чего использует чистый уголок для себя. Настолько чистые, насколько возможно на данный момент, Чан отбрасывает полотенце в сторону и встаёт. Он протягивает руку вниз к Хёнджину, который внимательно наблюдает за ним. — Чанни-хён… Это хорошо, да? У нас всё хорошо? Помогая ему подняться на ноги, Бан Чан на мгновение задумывается. На этот раз больше нет ни тревоги, ни сомнений. Это то, чего он хочет, чего хочет Хёнджин, и что бы ни случилось, он знает, что они справятся вместе. — Да, — улыбается Чан, притягивая Хёнджина ближе. — У нас всё более чем хорошо.