По закону вечности

      Ложь для него не впервой.       Ложь для него — давно привычная спутница, которая идет рядом вот уже сотни лет.       Ложь для него — своеобразная правда, скрытая под множеством личин.       Только правду никто не видел — а, может, просто и не хотел видеть — поэтому иногда она начинала стираться. Блекнуть в водах времени, растворяться в бесконечном пространстве, терять свое значение. Порой казалось, что он и сам почти забыл свою настоящую сущность. Потерял всякие очертания, бесконечно меняя маски, стал лишь бесплотной ниточкой, тянущейся через годы и судьбы людей.       Осталось ли у него еще хоть что-нибудь, что можно было бы назвать своим? Едва ли.       Для этого нужно иметь душу.       Свою душу — не казенную, не чужую, собранную по результатам очередной паршивой сделки или привычного немого указания. А ее он давно заложил.       И груз этот с каждым годом давил все сильнее, рука каждый раз поднималась все тяжелее, сомнения одолевали чаще, а и так темные глаза — стремительно чернели, больше и больше напоминая глубочайшую бездну. Бездну, в которой давно не было места и капле солнечного света. И не будет уже никогда.       Контракт, подписанный кровью — своей и чужой.       Кровью, что все это время лилась рекой.       Кровью, что снилась ему во снах; что текла в его жилах; что струилась из ран жертв, смешиваясь с тихим смехом его хозяина.       Унизительное последнее слово тоже было привычным. Некоторые другие предпочитали называть хозяина Властелином, но ему это казалось до абсурдного смешным и нелепым. Нужно уметь смотреть правде в глаза. В глаза, в которых играли красные всполохи, а в бокал всегда полнился белым вином.       Вот только для хозяина Властелина они всегда были слугами. А если точнее — рабами. Скованными цепями обязательств и проклятого контракта. Кувалдой, что безжалостно дробила чью-то судьбу, словно тонкие косточки. И удары каждый раз становились все размашистее, а цена — выше. Но некоторые служили верно, самозабвенно. Служили, потому что верили в то, что делали. Верили, что действительно имеют право карать людей.       Хотя, конечно, не имели. Разве кто-то дозволит цепным псам такую почетную миссию? Тупоголовым болванам, способным лишь только исполнять? Какая глупость.       Такую привилегию имел только хозяин. Вершитель судеб, но не палач. Не напрямую. Никогда напрямую. Лишь жест, щелчок пальцев — чья-то скорая смерть.       Палачом были такие как он.       Дураки, что когда-то погнались за чем-то эфемерным, а теперь вынуждены захлебываться чужой кровью. А ведь когда-то он так хотел все исправить. Так хотел помочь глупому миру стать хоть чуть-чуть лучше. А теперь стоит на пепелище. Пепелище, сотворенном собственными руками.       Нарушить приказ оказалось легко. Гораздо легче, чем ему всегда казалось. Легче, чем держать в руках скальпель, пытаясь вытянуть очередного раненого с края пропасти, в которую когда-то угодил сам. Легче, чем хладнокровно делать очередной надрез, пачкаться уже знакомой кровью и знать, что человека-то он в общем-то не спасает. Он продает его — просто приводит товар в надлежащий вид. Как на витрине магазина — ценник и красивая ленточка для большей привлекательности.       Магазин душ.       Магазин изломанных жизней.       Вскоре — через десять лет — ленточка эта загорится адским пламенем и бедняга пожалеет, что не умер тогда на операционном столе. Что скальпель не дрогнул, что черные глаза хирурга не помутились, что последствием остался лишь небольшой шрам.       «Вы врач от Бога» — услышит он в очередной раз от спасенного, который, в общем-то, и не понимает, на что себя обрек. Мало кто в бреду вообще придает значение таким вещам. Кто вообще может забрать душу?       Людей так легко обмануть.       Нарушить приказ оказалось приятно. Оказалось приятно своим решением отправить на тот свет этого ублюдка. Избавить от него еще кучу людей, хотя, в условиях мировой войны это едва ли можно назвать большим альтруизмом. Не быть молчаливой кувалдой, а самому сделать выбор. Это оказалось так приятно — словно лично плюнуть в лицо хозяину.       Но главной причиной было не это. Главная причина — полосы на ее запястье, из которых капала кровь. Снова кровь. Только от этой крови ему впервые стало плохо. Захотелось оградить ее — глупую и порой такую безрассудную девушку — от опасностей. Но ирония была в том, что главной опасностью для нее стал он сам.       Ложь была чем-то привычным.       Вот только он бы никогда не солгал — как бы эгоистично не звучало — что не ждал этой встречи всю свою чертовски долгую жизнь.       Он ждал.       Ждал, что однажды все пойдет под откос, что этот порочный круг разорвется. Что ему придется отказаться от всего, чтобы хоть чуть-чуть облегчить собственный груз. Почувствовать себя живым. Отмыться от крови.       В бесконечное царство мрака пробился робкий луч света — отодвинул заржавевший засов, снял тяжелый замок. А потом этот луч у него попытались отобрать. Вырвать и снова бросить в темницу отчаяния и бессмысленного существования. Вспомнить, что он — лишь исполнитель, немая тень.       Тогда он нарушил правила второй раз. Разделил свой груз, окончательно проваливаясь во тьму, из которой, казалось, выхода больше не было.       Единственное, что осталось — ее имя. Последняя правда, что представляла хоть какую-то ценность. Что определяла буквально все.

2

      Ей так хотелось верить, что это он.       Иррационально, абсолютно глупо — как и все, что творилось в последнее время. Хотелось всей своей душой. Словно не случилось этих пятидесяти лет одиночества, словно не случилось всех этих беззвучных проклятий и молитв.       Ненавидеть было легко — такой поступок просто не заслуживает прощения. Ненавидеть было правильно. Так поступил бы любой.       Но она скучала.       И даже не пыталась этого отрицать. Придумывала сотни оправданий, перебирала тысячи причин, а на самом деле ждала лишь одного — встречи. Возможность увидеть еще хотя бы раз и самолично расписаться в собственной слабохарактерности. Бессилии.       Признать, что просто не смогла отпустить. Как бы сильно не хотелось.       Мог ли это быть он? Ответ никак не находился, но что-то внутри упорно сжималось, парализуя на несколько долгих минут. Буквально кричало, билось в истерике, пытаясь разрушить толстый слой стекла, мешающий увидеть правду.       Не бывает таких совпадений.       Не в этой жизни.       Только не с ней.       Эти дни стали самыми сложными за всю ее жизнь. Бесконечно долгие, монотонные, проведенные словно в тумане. Но туман начинал рассеиваться. Расступаться перед взором, позволяя, наконец, увидеть что-то настоящее.       Могут ли два человека быть связаны?       Не красивой метафорой, не лживыми словами, не пресловутым кольцом на безымянном пальце левой руки?       По-настоящему связаны?       Очевидно, что да. Ведь как еще можно объяснить уверенность, тихо тлеющую где-то внутри, в том, что он жив? Что они еще обязательно встретятся и все встанет на свои места? Свои правильные места? Не в хаотичном бессмысленном порядке, не в попытке заполнить пустоту, не в призрачном желании двигаться дальше.       Но правильности все эти годы не ощущалось. Рядом ни с кем. Ведь все вокруг были переменными — порой невероятными, чудесными и просто светлыми переменными — а ей подготовили участь константы. Немого наблюдателя, похороненного своими же страхами.       За нее выбрали самостоятельно. Решили, что лучше жизнь, чем такая нелепая гибель. Вот только подаренная заново возможность дышать оказалась, наверное, еще более нелепой. Бесплотной попыткой разобраться, понять то, кем…       Чем.       Чем она стала в ту ночь.       Так больно — невыносимо больно — пытаться рассмотреть черты близкого человека в ком-то еще. Смотреть и так верить, что не ошибся. Что судьба не сыграла очередную глупую (куда уж больше?) шутку в попытках себя развлечь. Что последний мост еще не сожжен, что осталось еще хоть что-нибудь, что можно восстановить.       Так больно чувствовать, что внутри тебя есть пробел — пробел этот теперь ощущался особенно явно. Словно физически.       Не бывает таких совпадений — в этом она уверилась точно.       Если бы остальные только знали, какую тайну скрывает новая официантка. Если бы они только знали, что глаза ее чернеют, а раны затягиваются в мгновение ока. Если бы они только знали, что на деле она — позорный шпион, так и не сумевший справиться с травмами прошлого.       Но они не знают, что за фразой «давний знакомый» она прячет не условные пять лет и даже не десять. Пятьдесят — это, пожалуй, немногим меньше возраста ее нового приятеля. Пятьдесят — это полвека. Это — миллион событий, множество лиц и куча имен. Пятьдесят лет — это больше, чем можно выразить или сказать.       Пятьдесят лет — это квинтэссенция боли и разочарования. Неизвестности.       Но ей всегда двадцать пять. Какая ирония.       Это действительно должен быть он.       Там, в приглушенном свете сцены, сидя за столиком, она поймала себя на мысли, что сейчас видит метафору своей жизни. Пустой, одинокой, давно оставленной, подсвечиваемой едва заметным прожектором грязно-желтого цвета. Антракт здесь длился вечность. И единственный зритель — она сама, наблюдающая за всем со стороны.       За опустевшим помостом, на котором раньше все было иначе: слышался веселый смех, рассказывались невероятные истории, происходили встречи и разлуки. Свистели пули и слышались крики раненых, ветер шевелил кроны деревьев, тихо плескалась о берег вода небольшого озера. Случались объятия, слезы, улыбки… Там пахло сиренью, теплом и уютом.       Теперь же ничего не осталось. И привыкнуть к этому, по сути, невозможно. За окном так беззаботно — преступно беззаботно — цвела итальянская весна, а сердце давно сдавило толстым своем промерзлого льда. Что было неправильно. Неправильно хоронить себя заживо, неправильно закрываться от всех и бесконечно падать в темноту одиночества. Но как же чертовски сложно сопротивляться.       Тихая мелодия — такая надрывная, приносящая тупую боль — чем-то отрезвляла. Стискивала горло тугим спазмом, заставляла вновь и вновь переживать эти чувства. Видеть себя со стороны и вновь понимать, что все…       Неправильно.       Совершенно неправильно.       И как бы сильно, как бы отчаянно она ни старалась делать вид, что это не так, легче не становилось. Для этого нужны ответы, нужна ясность, нужно хоть что-нибудь определенное, черт возьми!       Она сжала подол своего черного платья и беззвучно выдохнула. Звуки фортепьяно всегда так действовали — смириться было по-прежнему сложно. Но в этот раз… в этот раз она четко почувствовала в игре… душу. Душу исполнителя — израненную, истерзанную сомнениями, болью и… виной? — на секунду позабыв обо всем на свете. Мелодия била по невидимым струнам, затрагивала самые кровоточащие раны, служила отражением. Отражением ее собственных чувств, немым признанием.       Так играть больше никто не мог.       Надежда — штука очень страшная. Страшная в своей силе, оказываемой на людей, в вере на лучший исход, в мотивации хоть немного держаться и идти дальше. В том, что надежда-то эта в любой момент может оказаться фальшивой. Пустой картонкой, издевкой, кривым зеркалом.       Но надеяться хотелось. Ведь помост этот на самом деле — вовсе не ее душа. Скоро он загорится софитами, послышится музыка, и в хаотичном порядке закружатся яркие костюмы, перья, веера и все сольется в единый поток веселья. Беззаботности, радости, счастья, если хотите.       Господи, если ты слышишь — дай знак.       Это не мог быть кто-то другой.

3

      Утро показалось странным с самого начала: отчего-то все валилось из рук, а в груди копошилось необычное предчувствие. Такое обычно случалось накануне чего-то грандиозного — праздников, значимых выступлений или встреч. Хотя, с волнением пора бы уже научиться мириться, ведь семьдесят четыре — это не неловкие двадцать и даже не двадцать пять.       Прядь из пучка выбилась и настойчиво лезла в глаза, словно показывая, что день этот может стать еще невыносимее. Теодора тихо выругалась и заправила ее за ухо. А после бросила слегка печальный взгляд в зеркало — в этом домашнем синеватом костюме Тео выглядела совсем иначе. Без слоя модного макияжа, идеально уложенной прически и платья с белым воротничком она казалась почти… уязвимой. Настоящей, не скрывающей своей личности, не стыдящейся прошлого.       Ну а какого прошлого?       Прошлого, в котором она все еще была обычной девушкой с огромными амбициями и непомерной жаждой жизни?       Или прошлого, в котором у нее были близкие люди?       Качнув головой, Тео постаралась отбросить эти мысли в сторону и сконцентрироваться на предстоящей работе. А ее как раз было немало: продолжение дела с документами, грядущее шоу и совершенно непонятная ситуация с фальшивыми именами Шарлотты.       Раздавшийся дверной звонок показался чересчур резким, но Тео быстро спохватилась и уже через несколько секунд стояла на пороге с выражением полнейшей растерянности на лице.       — Могу я войти? — вопрос повис в воздухе на несколько мгновений, а потом едва ощутимо осел на пол.       Тео неуверенно кивнула и чуть отступила в сторону, пропуская в квартиру неожиданного посетителя. На секунду ей показалось, что температура упала на пару градусов — стало ощутимо холоднее.       — Подождите, — протянула Тео, медленно мрачнея, — откуда вы вообще узнали, где я живу?       Все сложилось необычайно быстро: странное поведение нового сотрудника, ощущение чьего-то присутствия у дома в ту ночь, тошнота, эффект дежавю, головокружение…       Головокружение, которое сейчас переходило в навязчивый звон в ушах.       А дальше…       Дальше — слово, выбившее разом воздух и почву из-под ног.       Имя. Ее имя.       Произнесенное так тихо, так виновато, так отчаянно знакомо.       Имя, которое она не слышала ни от кого вот уже больше двадцати лет. Ведь с тех самых пор — с проклятого сорокового — она была кем угодно, но только не самой собой. Дженни, Катериной, теперь вот Еленой. К фальшивым именам постепенно привыкаешь, срастаешься с ними, но чувство инородности никуда не уходит. Настоящее же осталось где-то далеко позади — увековеченным в документах, статьях и похороненным вместе с его обладательницей. Американской журналисткой, трагически погибшей при обстреле вместе со своим коллегой и, по совместительству, другом — Лоуренсом Баркли.       С того самого дня она не думала, что ее еще хоть раз назовут Теодорой. Просто потому что некому было называть. Все, кто знали ее прежней, давно ушли в могилу, унеся с собой и секрет.       Почти все.       Поверить в такое было равносильно признанию собственного сумасшествия, но после смерти Лоуренса Тео четко убедилась, что мир гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Что она не может быть единственной. Что смертельные пулевые ранения не просто так называются смертельными. Что не бывает настолько гениальных хирургов, которым из раза в раз удается проводить операции, чудом спасающие самых безнадежных пациентов.       Ее настоящее имя знал еще один человек. И он сейчас стоял напротив — потрепанный, осунувшийся и бесконечно, бесконечно виноватый.       Энергия проснулась почти сразу. Потекла по венам, наполнила собой все тело, добралась до сердца. Сжало его стальными тисками, заставив замереть на долю секунды.       Она представляла себе этот момент. Конечно, представляла. Чувствовала, что он произойдет. Ждала, что расплачется, что упадет в обморок, что будет во власти радости и шока, но вместо этого пришла… злость? Опустошение, бессильная ярость, непонимание. Чувств было слишком много. Куда больше, чем Тео могла вынести на данный момент. Немного совладав с собой, она выдохнула:       — Какого черта, Джон Робертс?       А затем с нескрываемым раздражением добавила:       — Или как мне к тебе обращаться? Доктор? Сеньор? А, может быть, Энрико?       Он ничего не ответил. Слова сейчас казались лишними, потому что каждое ее обвинение было правдивым. Каждая ее эмоция, каждый нервный выдох — все казалось оправданным. На самом деле этой встрече не должно было случиться.       Еще там, в Химворде, Теодора Эйвери должна была выжить — плевать, каким способом — и продолжить свою обычную жизнь. Без чертовщины, фиолетовых глаз и гребанного бессмертия. Забыть обо всем этом как о страшном сне; забыть, что в Бельгии когда-то вообще появлялся человек по имени Джон Робертс. Ведь он — лишь промелькнувшее мгновение в ее смертной жизни, как и она — в его бессмертной.       Только у судьбы оказалось дурное чувство юмора. Ей вздумалось поиграть. Ей вздумалось сломать собственные правила и как следует насладиться спектаклем.       Он тяжело вздохнул. Не верилось, что Теодора снова стоит перед ним — ничуть не изменившаяся и ужасно злая. Но за пеленой этих эмоций в ее глазах читалось самое важное — надежда. Надежда на то, что перед ней не очередной фантом из ночного кошмара.       — Мне жаль. Мне так жаль.       Просить прощения он не имел права. Все сказанное стало бы слишком мелким, слишком недостаточным. Но молчание, застывшее в воздухе, казалось невыносимым.       Она тихо всхлипнула, стараясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Руки предательски дрожали.       — Просто ответь: за что?       Простой вопрос. Очевидный.       За что?       За то, что был слишком глуп. Слишком амбициозен.       За то, что оказался законченным эгоистом.       За то, что не захотел отпускать.       — Я не мог позволить тебе умереть.       Тео сделала шаг вперед. Головокружение усилилось.       — А позволить мне гнить в неизвестности пятьдесят лет ты мог? — выплюнула она с отчаянием. — Пропасть, не сказав ни слова, ты мог? Оставить клочок бумаги и кучу вопросов ты мог?!       Теперь они стояли совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки. А где-то там, за окном, продолжалась обычная жизнь: по автостраде мчались машины, люди спешили на работу, а тихое море разбивалось о берег тысячами брызг. Светило теплое итальянское солнце и цвели сады.       Где-то в Доме начинались приготовления к очередному монотонному рабочему дню: мадам снова следила за тем, чтобы сотрудники не опаздывали; девушки в очередной раз перепроверяли сценический реквизит; Блейн протирал свою любимую швейную машинку, улыбаясь собственным мыслям. Только вот Тео знала, что Клаудии сегодня придется работать в одиночку, а клавиш пианино никто не коснется, репетируя мелодию к ближайшему выступлению. На кону стояло нечто более важное.       На кону стояла правда.       Но помимо этого Тео знала еще одно: она простит. Она обязательно его простит, просто потому что не может поступить иначе.