moonloon night

      Мужская спина изогнулась под аккомпанемент болезненного стона. Его руки беспорядочно хватали подобие простыни, на которой он лежал, со лба стекал пот, а рот то и дело приоткрывался в новых болезненных звуках. Он плакал, пытаясь кого-то позвать, но его мольба не была услышана, поэтому, все, что ему оставалось: глухо дышать, ворочаться и всхлипывать.       Ему снилось прошлое, в котором он хотел затеряться так же сильно, как и окончательно его забыть.       Его нос дёргался, пытаясь уловить запахи, ибо казалось, что настолько ощутимая вонь гари, крови и соли, впитвшейся в щеки, перешла из мира грёз в реальность. Он пытался оглядеться, однако казалось, что весь мир смешался в кроваво-черное мессиво, в котором нельзя было ничего различить. Сильно зажмурив глаза и мотнув головой, его тело рефлекторно дёрнулось назад от осознания ужаса.       Казалось, что весь мир был в огне.       Небо окрасилось кроваво-красным рассветом, не понятно откуда взяв столь яркую палитру: от светила, что было повергнуто в шок людской жестокостью и решило свалить не человеческие головы собственный гнев, как бы предсказывая, что спалит дотла каждую живую душу, причастную к наплевательскому отношению ко всем гуманным ценностям, тем самым приближая судный день или же…        Сами люди окрасили небо, поняв, что терять им действительно больше нечего, поэтому наплевав на разделения между богами и смертными, которые постоянно напоминали людям знать о иерархии, и построили лестницу в небеса в кротчайшие сроки, отчаянно крича: посмотрите, что стало с нашим миром! До чего печальный и отвратительный конец, в котором все вмиг стали безумцами, упивающимися кровью ещё вчерашних братьев и сестёр, с дикими визгами радости, воображая что экстравазат — святая вода, данная богами! Смилуйтесь и остановите этот культ идиотизма и бесчеловечености! Подарите нам сладкую смерть!       Он неосознанно закрыл уши руками, слыша эти крики у себя в голове. Будто это он был неудавшимся богом, повергнувшим свой народ в начало конца.       Со стороны послышался громкий свист рушащегося здания, который дробил его барабанные перепонки, заставляя кричать в агонии и неверяще собирать кровь у ушных раковин, с остервенелым ужасом глядя на фаланги пальцев.       На своих губах он почувствовал холодное касание чего-то мягкого и опьяняюще сладкого, пускающего в его рот обжигающий выдох. Казалось, что он сейчас задохнётся от контраста температур, но его остановило холодное прикосновение ко лбу.       Он открыл глаза и смог сфокусировать их, однако это повергло его в еще больший шок. Он видел солнце, его самый яркий луч, светящий ему в глаза, но почему-то не ослепляющий. Со второй попытки он понял, что это были чьи-то глаза смотрящие на него с какой-то странной решимостью. Как будто, человек, владеющий этими глазами, видел в нём сосредоточение всего мира.       Его рот приоткрылся от шока, потому что загадочный некто смотрел в его глаза так, будто он был, нет, не просто центром всего мира, будто он и был всем миром. Будто он был самым важным и значимым живым существом на белом свете. На его шею надавило мягкое прикосновение рук, позволив смотреть не только в глаза, но и смочь рязглядеть всё лицо.       Прекрасная и белая, практически прозрачная, будто она нереальна, кожа светилась пугающим светом. Он бы с уверенностью сказал, что до него снизошла богиня и он чувствовал странное утешение, ибо его внутренний конфликт о котором он даже не знал разрешился, ибо это божество вызывало желание пасть пред ней на колени и целовать ей всё, до чего она позволит дотронуться. И в ёё глазах он видел обожание, любовь и…верность?       Неужели это всё ему? Все, что он чувствует, исходящее не то что от ее глаз, а от всей её величественной персоны для него?       Он мучительно медленно сжал её в своих объятиях, так сильно, что не был уверен: почудился ли ему хруст костей? И если нет, то чьи же кости не выдержали натиска его безумного, практически нуждающего в тактильности и нежности, порыва?       Должно быть, в жизни не испытывал, или по крайней мере не помнил, когда чувствовал подобное облегчение, когда чужие, слишком хрупкие для божественной силы руки, обняли его в ответ, а плачущее лицо уткнулось в его грудь, почти злобно вытирая слёзы о его одежду.       — Дайн, я так больше не могу, — прошептал чужой, неожиданно нежный голос, прервав свой монолог громким плачем, — Это начало конца, слышишь? Это не боги, милый, нет. Нет, это не они. Они не заслуживают сидеть там наверху, наблюдая как их дети гибнут, убивая самих себя. Это так слабо, слышишь?! — она кричала, сделав из его спины сосуд, в который она может вливать агрессию.       — Мы что-нибудь придумаем, Люмин, слышишь? — Это его голос? Должно быть, да, ибо он не видел никого больше на этом бесчеловечно-кровавом пастбище, — Должен же быть какой-то выход… — Он сжал её в своих объятиях, целуя в макушку и поднося ее кровавые руки к своему рту, не то целуя, не то слизывая чужую кровь, подобно цепному псу, — Ты главное верь мне, ладно? Не может же всё так паршиво быть…       — Я убью их! Всех до единого! Заставлю расплатиться за каждую пролитую слезу матери о несправедливо ушедшем чаде! Я! Я! Я отомщу за каждое разбитое женское сердце, уже никогда не сумеющего почувствовать тепло любимого человека! — ее руки сильнее сжали его плащ, будто она говорила, что сама чуть не оказалась на месте вечных невест, — Окуну их в каждый, наполненный ужасом и отчаянием детский взгляд, осознающий, что они теперь безвольные и никому не нужные сироты! Они поплатятся за всё! Я клянусь своим чертовым сердцем, понимаешь меня? — ее глаза жалостливо смотрели на него, а руки вырвались из нервной хватки и буквально обняли его щёки, — И мне нужен ты, Дайн, ладно? Я не смогу без тебя, хорошо? Мне нужна вся твоя любовь и вера, знаешь? Я не переживу этого без тебя.       Он строго посмотрел на нее, заставляя ее странно и хлёстко отдернуть руки от его лица, что заставило ощутить холод и ощущение нехватки чего-то важного. Она с непонимающим вопросом попыталась взглянуть в его глаза, однако он лишь оперся руками о землю и устремил печально-задумчивый взгляд в сторону, где упадшая колона превратила тело какого-то безликого мальчишки в бесформенное мессиво. Он сглотнул, подавив отчаянное желание кричать и орать от агонии ненависти и страха:       — Люмин, я, — форма ее полного имени заставила ее дернуться и отползти от него, неосознанно берясь за меч, что заставило его поджать губы, — Неужели ты забыла нашу конечную цель? Неужто ты хочешь уподобиться до этих странных существ, действуя их методами? Убийство в порывах ярости — это не выход. Мы не должны быть как они, или ты забыла? Мы люди, руководствующиеся принципами и постулатами гуманности, человечности и толерантности. Мы не имеем никакого морального права…       — Да как ты смеешь! — она зашипела, окончательно создавая между ними дистанцию и опираясь на меч, ибо ее ноги дрожали, — Ты хочешь добиться правосудия осуждающим взглядом? Хочешь дать матери этого несчастного ребёнка, — ее рука указала точно в сторону ребёнка, раздавленного колонной, — надежду на светлое будущее словами о том, что человек — всепрощающее и понимаеющее существо?       — Жизнь — это лишь явление, а смерть — это лишь процесс, Люмин! — ее гневная триада была прервана его рычанием, которое заставило его подняться на ноги и сделать шаг в ее сторону, однако он был остановлен лезвием меча, целящимся прямо в его сердце, — Твоя месть, которую ты хочешь облить кровью ничего не даст. Их смерть не исправит и не оживит ни одного погибшего бравого война, падшего под их несправедливыми распрями и лезвиями. Ты станешь лишь им подобной, а твои руки испачкаются по локоть.       — Да вы никак мните себя мессией, господин Дайнслейф. Не знала, что ваши амбициозные планы заключаются в том, чтобы доказать глупым смертным, что конкретно ваша столь не скромная персона выше самих богов! — его рот открылся не то в шоке, не то в непонимании и уже он сделал от нее шаг назад, разделяя и без того бездонную пропасть между ними на нещадящие ничего сантиметры.       — Люмин, как же ты…       Она бесцеремонно выставила руку вперёд, прерывая его шокированную речь и воткнув меч в землю, упёрлась в него двумя руками, вдавливая его в землю и сжимая рукоять с такой силой, что казалось, будто она сейчас проткнет свои нежные пальцы лезвием. Её бездонные глаза жёстко врезались в его лицо, заставив его нахмурить брови от пустоты, наполняющих их:       — Либо ты идёшь сейчас со мной, либо пришло время поставить точку.       В свете огня, пустота ее глаз засияла миллиардами огней, пуская мурашки по всему его телу. Как только его рот открылся, ее лицо осветила эмоция, которую он никогда не видел в ее лице.       Разочарование.        Ее губы скрививились синхронно с его глазами, наполняющимися не понятно откуда взявшейся влагой.       — Мне жаль… — прошептал он, попытавшись прикоснуться к ее лицу, однако его остановило не холодное лезвие меча, молниеносно оказавшееся у его шеи, нет, вовсе нет, это был её голос, в котором за мгновение не осталось ничего, кроме стали.       — Что же, рада, что мы обговорили всё здесь и сейчас. Тогда я даю тебе слово, безликий принц, которое советую тебе хорошо запомнить: если я ещё хоть раз увижу тебя на своем пути — я убью тебя и повешу твою голову в назидание остальным, ясно? Отныне ты мертв для меня, я не знаю кто ты, откуда и почему. Забуду все в этот миг. Больше нас с тобой ничего не связывает.       Его парализовало от ужаса, разочарования в самом себе и боли, поэтому вслед ее величественно уходящей фигуре он смог лишь шептать жалкое: «Пожалуйста» и «Не уходи».       Ее губы, шепчущие ему прямо в лицо пожелания захлебнуться в собственных слезах, заставили его резко открыть глаза.       В глаза бил лунный свет, а нос улавливал запах цветов, название которых он уже давно забыл, в отличие от имени их большой любительницы.       Всхлипывая он прижал ладони к собственному лицу, лихорадочно пытаясь вдохнуть спасительного воздуха, однако всё, на что он оказался способен — вырывать эти цветы с корнем, срывая горло в крике то ли ее имени, то ли просьб остаться.