Она сглотнула и дёрнулась от внезапной меланхолии, вызывающей в памяти картины распятия Сына Божьего на кресте и истекающего кровью, где его мать рыдала, срывая горло в крике родительской утраты самого ценного, что у нее было - своего дитя. Не хватало лишь таблички прибитой к голове рыжеволосой девушки, однако, будто опережая её облегчение, синеволосая затушила сигарету о собственную рану, прижигая её и размазывая кровь по лицу второй, в странной попытке утешить.

Вычеркнуть, выдернуть, разорвать на куски все воспоминания, связанные с ней. Точно так же, как они делали с ним, лишая его возможности жить и двигаться дальше. Лишали его кислорода каждый раз, когда он каждый вечер мучительно медленно листал сводку её личного дела, доходя до фотографии, где она, совсем ещё юной, со странно перемотанным глазом, лохматыми волосами и забинтованной рукой, пыталась помахать фотографирующему. Или послать его, демонстрируя знания жестов и распальцовки.

Глаза у Кэйи матовые, ни единого проблеска, почти мёртвые. Губы горячие-горячие, до ожога почти, сжигающие Альбедо беспощадно. Пальцы его длинные, цепкие и холодные, хватают за предплечья, удерживая на месте. И Альбедо, наверное, должен сопротивляться. Отталкивать, отворачиваться и говорить о неверности. Но во рту только солёный привкус собственных слёз и так долго желанные губы, в самых тайных снах. А тот отстраняется, садясь рядом и тянясь к карманам. Холосто и тихо. — Ничего не чувствую.

Когда он аккуратно подошёл ближе к человеку, на лице Чайлда впервые за сегодня отразилась настоящая эмоция. Шок коснулся даже его глаз, которые теперь широко смотрели на то, как Скарамучча, забившийся в угол, рыдал в одиночестве, вцепляясь в свои трясущиеся колени, и чем-то тёмным пачкая белые гольфы.