вечерний этюд

      

***

      Предстояло решить целый ворох проблем и подготовиться к развороту возможных событий, но Сакура не испытывает ни волнение ни страх перед неизвестным. Её лодка безмятежно плывет во время шторма, возможно, самого опасного за всю историю её жизни. Словно нет ничего важнее на свете, она изучает линии жизни и шрамы на ладони Итачи, проводит по ним подушечками пальцев, после делится своей чакрой будто не знает, как ещё лучше выразить переполняющие её чувства. Простыня соскальзывает с её груди к животу, но она слишком поглощена своим занятием. Зато это, разумеется, не ускользает от Итачи. Он сидит на своей части футона, отказываясь ложиться рядом, пока она не заснет первой. Сакура не хочет думать о том, что он, возможно, выжидает, чтобы после ненадолго отлучиться и предпринять какие-то очередные шаги по решению вороха проблем.              Переплетая с ним пальцы, Сакура любуется тем, как красиво смотрятся их руки, и надеется, что этот момент останется в её памяти таким же ярким, какой он сейчас. Она слишком расслаблена, чтобы переживать о чем-то, а вот Итачи накрывает её одеялом, чтобы холод не прошелся неприятными мурашками по её коже. Сам он, скорее всего, ощущает сырость временного убежища куда больше неё.              Наберется столько разных тем для обсуждения, но Сакуре не хочется разговаривать, ей нравится молча любоваться, запоминать и наслаждаться его присутствием, не боясь, что кто-то поймает её, застыдит или станет угрожать жизни её матери. Она расслабленно улыбается и разрешает себе всё то, что запрещала до этого: чувствовать.              Веки, однако, прикрываются сами, сколько бы Сакура не противостояла.              Когда сон временно отступает, она находит себя в теплых объятиях. От Итачи пахнет осенью – смятые подошвой листья и дым из труб частных домов, – но одет он в белоснежный дзюбан, в который, как оказалось, и укатал её вместе с одеялом. Вместе с собой. Пожалуй, это и есть тот самый интимный момент, увидеть который выдается раз в жизни. По крайней мере так ощущает себя Сакура. В этом всем чувствуется доверие. До безусловного доверия ещё пару шагов, но цена этих шагов – возможно, её жизнь, потому между ними всегда будет то, во что Итачи не сможет её посвятить.              Просыпаясь уже окончательно, Сакура понимает, что в убежище одна. Итачи оставляет упакованный завтрак: омлет, цукэмоно, запеченный лосось и натто. В термосе теплый чай. Что-то подобное продается в одном из ресторанчиков рядом с Резиденцией Хокаге. Она предпочла бы позавтракать вместе, но и такая забота приятна. Доставая палочки, Сакура взглядом находит сложенное женское кимоно. Оно новое и подходит для такой промозглой погоды как сейчас.              Можно лишь примерно догадаться, чем сейчас занят Итачи. Это может быть подготовка к его уходу. Осуществление плана по наказанию матушки. Или ещё что изощренное и далекое от понимания многих.              Покончив с завтраком, Сакура надевает кимоно и привычным движением закалывает волосы. Пора и ей возвращаться.                           

***

                    В особняке неподвижная и неприятная тишина. Сакура ведет плечами, скидывая напряжение, и принимается за готовку завтрака для Фугаку-сана. Присутствие матушки вовсе не ощущается, из-за чего кажется, что дом погружается в сон, пустеет без неё, теряет энергию, он – обессилен. Однако Сакура не ощущает той подавленности, она спокойна и уверена в себе. Перемену в ней наверняка чувствует и Фугаку-сан, судя по его внимательному взгляду. И как она раньше не замечала то, как он прощупывает, столь ненавязчиво и почти неощутимо. Быть может, Сакура ошибалась, считая, что Итачи больше похож на свою мать, чем на отца?              – Перед уходом к Нацуко, – Фугаку-сан перекладывает на свою тарелку цукэмоно. Заговорив с ней, он как бы просит задержаться и сесть напротив. – Микото обсудила со мной недавнее происшествие.               Сакура садится, подогнув под себя ноги и кладет поднос в сторону. Однако она не склоняет голову так будто в чем-то провинилась или в том же послушании как раньше.              Если матушка отправилась к Нацуко-сама, то не хочет ли она услышать ещё одно предсказание? Кто же знал, что она так суеверна. Впрочем, Мебуки верит в необъяснимые силы не меньше её.              – Было решено дождаться возвращения Итачи.              – Хорошо, Фугаку-сан.              Ей безразлично, что решит тот же внутренний совет Учих, что они о ней будут думать и насколько изобретательны они будут. И вовсе не потому что Итачи на её стороне. Власть – интересная вещь. Подчиняешься тогда, когда сам склонил голову и считаешь себя рабом, а когда понимаешь, что единственный, чье мнение и решения важны – это ты сам, то становишься по-настоящему свободным. Сакура поднимается с места, не дожидаясь разрешения.              – Готовишься покинуть наш дом? – на лице Фугаку безмятежная гладь, когда как вопрос далек от такого определения.              Он смешивает палочками распаренный рис с цукэмоно. И этот жест напоминает ей то, как смешивал для неё лапшу Итачи.              – Мне бы этого хотелось, Фугаку-сан, – Сакура не видит смысл выдумывать что-то, что обезопасит её.              – Этот дом так и не стал настоящим домом ни для тебя ни для Итачи, – задумчиво произносит он. – Я и сам не сразу принял его своим, хотя так же как и он был рожден здесь. В отличие от Микото. Она очень им дорожит. Это то, к чему она на самом деле стремилась. Иметь место, которое будет принадлежать ей. Место, где она будет чувствовать себя в безопасности. Где же твой дом, Сакура?              – Мой дом? – озадаченно переспрашивает.              Ни о чем подобном она раньше не задумывалась. Из-за финансовых проблем приходилось часто переезжать с подвала одного неблагоприятного района в другой, а когда они осели в квартире, купленной с накоплений Сакуры, годами позже произошел пожар. Это научило Сакуру не привязываться к местам проживания.              – Дом – это не там, где твой муж или любовник. Никогда не определяй свой дом, полагаясь на мужчину. Это плохо кончается.              К советам Фугаку-сана хочется прислушаться. Поскольку угрозы Сакура никакой не представляет, достаточно времени изучив её характер, Фугаку-сан воспринимает её не как часть интерьера, как Сакуре раньше думалось, а как временную часть его жизни. Возможно, он – как и Саске – так или иначе всегда знал, что Сакура надолго не задержится в их семье, потому и времени своего на неё тратить не считал нужным. Что-то вроде смены сезона. Весна пройдет, сакура отцветет, за ней и лето.              – Я могла бы назвать домом Коноху.              – Хороший выбор, – беззлобно ухмыляется Фугаку.              – Почему вы говорите мне это?              Разговор их протекает, как чайные церемонии в доме Хьюг. А вот с матушкой всегда кажется, что в рукаве припрятана змея, в любой момент готовая выпрыгнуть и своими острыми и тонкими клыками вцепиться в горло. Удержать свою добычу и впрыснуть яд в кровь.              – Есть несколько вариантов того, что с тобой дальше будет. Ты можешь переехать в отдельную квартиру с хорошими условиями, куда иногда может приходить Итачи, – Другими словами, Сакура будет жить там в позиции скорее любовницы, чем жены. – Однако это может вызвать беспокойство, не случился ли какой разлад в семье. Если ты вернешься жить с матерью, то это будет значить, что ты в чем-то провинилась и твой муж прогнал тебя, – Фугаку-сан размышляет вслух, не подозревая, что вряд ли кого-то вообще будет интересовать жизнь Сакуры, когда станет известно о смерти главы клана. А еще кажется, что он не рассматривает даже вариант с тем, что его сын вполне мог бы испытывать к своей жене какие-то чувства. Впрочем, моментами и самой Сакуре сложно в это поверить. – Но если Итачи не вернется, – наступает вязкая по ощущениям пауза. – защита твоей жизни в какой-то степени имеет смысл. Как и твое спокойствие сейчас.              Прямолинейность Фугаку рассекает подобно катане. Одним взмахом. Матушка же действует немного иначе: она скорее протыкает и прокручивает, давая своей жертве хорошенько прочувствовать эту боль.              – Если он не вернется в Коноху, – Сакура не очень искусно разыгрывает из себя не понимающую, что он имеет в виду, дурочку. – что тогда будет со мной?              – Остаться и жить так же, как и сейчас, – это не то, к чему ты стремишься.              Фугаку дает себе время насладиться трапезой. Спустя целую по ощущениям вечность будто испытывает на прочность и так натянутые до предела нервы Сакуры, он продолжает свои размышления вслух:              – Лишение всего того, что ты приобрела, находясь здесь, не расстроит тебя так сильно, как то, что, – Весьма благодарно с его стороны выдержать паузу, чтобы дать ей время морально подготовиться, да вот Сакура не нуждается в такого рода жалости. – ты не сможешь больше быть куноичи и выездным ирьенином.              Что-то подобное Сакура вполне себе ожидала, и все же надеялась, ей не станут перекрывать кислород. Как и сказал когда-то Итачи-сан: «Я не стану вас наказывать, что до других – ничего не могу сказать, надейтесь на лучшее». Есть то, что даже ему не под силу, а именно вековые традиции и нравы клана Учиха, о которых он, конечно же, не счел нужным предупредить, когда предлагал стать его женой.              – Клан не позволит тебе покинуть Коноху, ведь ты можешь знать наши секреты.              Возмущение Сакура прикусывает на кончике языка. Прикусывает, потому что вспоминает то, что успело отойти на последний план: скелеты в шкафу матушки. Только вот секреты клана Учиха, да той же Микото, не так впечатляют как секреты Итачи. Для кого-то вроде Сарутоби и Нара – полезно было бы знать парочку грязных тайн Учих.              – У меня большие сомнения, сможешь ли ты продвинуться дальше по карьерной лестнице в госпитале. Сенджу и Хатаке не имеют достаточной политической власти, как это было когда-то, а Хокаге вряд ли захочет ссориться с кланом Учиха.              Оно и неудивительно, ведь Пятый и Шестой Хокаге заняли свои посты, можно сказать, благодаря поддержки клана, точнее Итачи. Возможно, Старейшины Конохи не зря пытались уничтожить весь клан. Их опасения в общем-то подтвердились. Если бы не сдерживающий фактор под названием Учиха Итачи, кто знает, как всё было бы.              – А есть вариант, где клан Учиха оставляет меня в покое и занимается своими проблемами, вместо того, чтобы отыгрываться за то, что я не хочу быть его частью? – Сакура наконец может говорить в таком тоне и с Фугаку Учихой. От него, конечно, же её тон не ускользает, но для него – это, скорее всего, подобно подростковому бунту Саске.              – Будь это так, Мадара Учиха не стал бы изгоем. Тебе, конечно, с ним не сравниться, но даст понимание, что значит быть Учихой и каково это, когда ты предаешь их.              Все эти разговоры об Учихах и постоянные угрозы надоедают. Сакура безразлично кивает и, посмотрев в глаза своему свекру, спокойно говорит:              – Я приберу со стола, как только вы закончите. Приятного аппетита, Фугаку-сан.              Поклон лишь как дань былого уважения. Сакура выходит из столовой и направляется на кухню. Она обещала прислать завтрак Саске, Итачи не станет ведь и думать о такой мелочи, как накормить младшего брата.                                 

***

      Постиранная одежда так и остается нетронутой. Сакура поднимает с пола походную одежду Саске и со вздохом понимает, что Итачи был в очередной раз прав, утверждая, что просьба заняться стиркой вещей была ничем иным как странным проявлением заботы со стороны Саске.              Если бенто с завтраком замочено в раковине, то обед так и нераспакован. Самого Саске она находит стоящего у окна. Что он там видит кроме внутреннего дворика квартирного блока – одному ему известно.              Бинты пора уже менять, они пропитались кровью, а ожоги нуждаются в часовой терапии лечебной чакрой, из-за них же Саске не может долго лежать на спине.              – Почему ты не пообедал? – вместо приветствия спрашивает она его.              – Не голоден, – ответ ради ответа, Саске думает о чем-то своем.              – Я тоже еще не ужинала, – она принимается раскладывать на складном столике купленные по дороге бенто на две персоны. На часах уже давно не ужин, так что это скорее назовешь очень поздним перекусом. – Здесь всё, что тебе нравится.              – Потом поем. Займись моей спиной, – он позволяет себе приказной тон, потому что по-другому с близкими общаться не привык. С теми, к кому безразличен, Саске и разговаривать не считает даже нужным. Он стал таким после возвращения из Деревни Звука. После всей этой истории с Орочимару.              – Можно и то и другое делать, – она пытается выловить на его лице признаки намеренного отказа от еды.              Саске вполне может не хотеть есть из-за смерти брата. Поскольку признаться в этом Сакуре он пока не может, ему приходится находить в себе силы хотя бы просто подниматься с постели, что уж говорить о том, чтобы думать о судьбе всего клана. Предполагал ли Итачи, что Сакура будет тем самым человеком, кто будет искренне переживать за самочувствие его младшего брата, когда затеял весь этот фарс? Скорее всего, да. Не только Наруто, но и она не даст Саске впасть в скрытую депрессии. Так или иначе Сакура протянет руку помощи, как бы сильно не ненавидела клан Учиха. Что важнее, Саске может довериться только седьмой команде, какой бы разлад между ними не произошел.              – Просто вылечи, – он подходит к кровати и садится спиной к раскладному столику, давая понять, что ей его не уговорить, ужинать он не станет.              Саске не издает и звука, когда Сакура буквально сдирает прилипшие к коже бинты. Это тоже плохой знак. Боль напоминает о жизни.              Спросить, о чем он думает, все равно что заявить, что она всё знает, хотя то, что она вообще ничего не спрашивает, тоже подозрительно.              Через полчаса так называемой лечебной процедуры Сакура делает перерыв. В отличие от него она голодна и воротить нос от такояки не станет.              – Год назад… почему ты вообще стала слушать Итачи? – он по-прежнему сидит к ней спиной. Сакура честно признается, что не совсем поняла. – Вы ведь поженились, когда я торчал в Стране Волн.              Признаться, Сакура плохо помнит, как прошла свадебная церемония. Она была не в том настроении, чтобы хоть что-то запоминать и позже лелеять эти воспоминания. Спроси у неё сейчас, хотела бы она пройти через все эти выматывающие ритуалы, Сакура отказалась бы не задумываясь. Впрочем, Итачи тоже не получал удовольствия от всего процесса. Скорее всего, они оба сойдутся на том, что все прошло как в тумане.              – Ошибочные были представления, кто такой Учиха Итачи.              Сакура умалчивает о том, что она все-таки не ошиблась, посчитав уважение Саске к брату показателем того, что Итачи в общем-то человек не плохой. Его в принципе сложно определить в какую-то одну категорию: хороший или плохой.              – И я посчитала разумным поверить в то, что он вполне может навредить моей матери, – неохотно добавляет она, накалывая на палочку еще один кусочек такояки. – Почему тебя это вдруг заинтересовало?              Приходится удержаться от язвительного: «Что-то не припомню, чтобы тебя волновали мои причины. Всё, что ты делал, так это злился на меня».              – Тебе надо было дождаться меня, – раздражение, с которым Саске это произносит, уже не так злит. Потому она сдерживает себя и от обидного: «Дождаться, чтобы в итоге выйти замуж за твоего брата с условиями похуже?». Какой смысл высказывать ему свои претензии, когда всё это уже в прошлом.              – Через два месяца могло бы быть поздно. Никто не знает, как всё сложилось бы. Сердце, к сожалению, не твои ожоги, ирьёниндзюцу не вылечишь. Во второй раз сердечный приступ мало кто способен пережить. Возможно, мама выдержала бы, а может и нет, – Сакура давно не прибегала к этому оправданию своего отчаяния. Только в первый месяц замужества. А потом оправдывать себя семейными долгами было куда легче, так она могла разделить чувство вины и втайне злиться и на отца и на себя за харуновскую наивность. – И знаешь, я… я не жалею о своем решении. Да, оно было неправильным, но оно было моим. Как и твоим было решение отправиться к Орочимару. Ты же не жалеешь об этом.              Заговаривать об Орочимару – некое табу. Потому Саске вздрагивает. На её слова – мотает головой. Не жалеет. Тогда, много лет назад, Какаши-сенсей со скрежетом зубов объяснил, почему Саске ушел. За обещанной силой? Нет, он думал о всех тех, кто едва пережил Проклятую Печать, всех тех, кто поверил Орочимару и в итоге так и умер в лаборатории или в тюремной камере. Подобно подопытной крысе.              Сакура переводит взгляд со своего обеда на плечо Саске, там где когда-то была Проклятая Печать, и воспоминания о всем том, что происходило в Лесу Смерти, на какой-то миг накрывают с головой. Она сожалеет о том, как вела себя тогда. Многого не понимала. Не пыталась даже понять, будучи слишком занятой проживанием своей жизни, своих проблем, борясь со своими неуверенностью в себе, сомнениями и страхами так и остаться слабым звеном команды номер семь.              – А вы с Итачи похожи даже больше, чем я думала.              Сакура теряет бдительность, задумавшись о том, что обоих их тянет куда-то за пределы Конохи. Они превозмогают себя ради помощи другим, пусть методы Итачи и неприемлемы даже для мира шиноби, а Саске действует слишком незаметно для того, чтобы его прозвали героем или что-то вроде освободителем от тирании Орочимару в Деревне Звука. Они делают это не ради признания. Оно им и не нужно. Зато в нём нуждаются такие как Сакура и Наруто. Братьям Учиха не нужно доказывать, что они сильны, что они достойны внимания других и чего стоят. Но и их судьбам не позавидуешь.              – С каких пор ты называешь моего брата просто Итачи? – Саске поворачивается вполоборота и смотрит так, что Сакура натужно сглатывает и отводит глаза, прежде чем понимает, что тем самым выдала себя.              Это не тот случай, когда можно буркнуть что-то в ответ, съязвить или перевести тему. С Саске так нельзя. Сакура не смогла соврать, даже когда он прознал всё про Шикамару. Они знакомы так давно, что любая ложь – она как тонкий след, по которому идут нинкены Какаши-сенсея. В отличие от того же сенсея, Сакура не может прикрыться маской перед теми, кто ей действительно дорог. Саске даже понятия не имеет, что она виделась с сенсеем, иначе сразу бы об этом спросил. Настолько велика между Какаши-сенсеем и Сакурой разница в умении утаивать.              – Может, потому что он мой муж? – Сакура все же надеется, Саске закроет глаза на её очевидное нежелание объясниться. Иногда он так делает. Несколько снисходительно, правда.              – Сакура.              Отмахнуться чем-то вроде «Спроси сам своего брата» будет жестоко, учитывая, что Саске и так силится. Посвящать его во все детали – тоже нельзя.              Сакура устало вздыхает и неохотно выдавливает из себя что-то вроде полуправды:              – До того, как Итачи покинул Коноху, мы заключили с ним сделку. Ты здесь совсем недавно и наверняка не слышал о том, что я, – Сакура кривит лицо, до того ей неловко говорить это Саске. – что-то вроде беременна. Но на самом деле всё совсем не так. Это простая договоренность, как и то, что мы теперь будем обращаться друг к другу по именам. Избежать всякие подозрения. Что насчет всего этого думают твои родители, спросишь сам. Я не знаю, зачем всё это нужно и о чем вообще думает твой брат, но пойти против не могу. Скажем, в обмен на мою ложь о беременности, я прощена за свою… ошибку. Думаю, тебе не надо объяснять, что это за ошибка такая, да?              Ещё на слове «беременна» Саске кажется потерял интерес, а когда она назвала её отношения с Шикамару «ошибкой», как-то слишком уж довольно ухмыльнулся. Похоже, её полуправда подействовала, вопросов Саске не задаёт. Будто и так знал и про сделку и про фальшивую беременность.              – Продолжим лечение? – Сакура откладывает в сторону свой ужин и начинает занудно объяснять, как собирается лечить, зачем и почему.              – Можно молча? – раздраженно прерывает Саске.              Сакура послушно мычит. Разоблачение близким не было, но следует быть более осторожной в его присутствии. Саске хоть и делает вид, что не слушает, на самом деле запоминает малейшие детали.                     

***

                    За весь день ни разу не пересечься с матушкой – что-то из ряд вон выходящее. Это не может не беспокоить. Сакуру впервые так тянет вернуться в особняк. Убедиться, что опасения – ничто иное как выдумка. Выпускать противника из фокуса своего внимания все равно что дать ему шанс выиграть, и как бы Сакура не убеждала Итачи в том, что возмездие не для неё, она ничего не может поделать со своим беспокойством.              В этом состоянии её и находит рыжий кот из прачечной. Он перебегает дорогу и радостно приветствует, подняв свой пушистый хвост. Ластится как и вчера. Почуял идущий из пакетов запах. Сложенной вдвое салфеткой Сакура вытаскивает для него кусочек недоеденной курицы и согнувшись пополам наблюдает за тем, как он ест. Не вгрызается в мясо как уличные коты, но посматривает по сторонам и шевелит ушами.              Назовешь ли прачечную его домом? Чувствует ли он себя здесь в безопасности?              Когда Сакура хочет поделиться еще одним кусочком, кот выгибается и утробно рычит. Приметил чужака. Гадать даже не надо, кто пожаловал. Ворон крадет кусочек, да еще так ловко, что пальцев Сакуры не коснулся клювом. Осторожничает, на случай если хозяин рассердится. Кот же обиженно подгибает уши. У него-то наглости поменьше. Сакура отгоняет ворона и открывает перед котом всю коробку с остатками. Пусть выбирает то, что понравится.              – Мы тебя не звали, – говорит она птице.              С не менее обиженным карканьем ворон взлетает на столб и демонстративно садится спиной к Сакуре, только она на это внимание не обращает, больше думая о том, когда же даст о себе знать сам Итачи.              – Знаешь, – пусть она и обращается куда-то в пустоту, она уверена, Итачи услышит. – очень нагло с твоей стороны быть в нескольких метрах от своего брата, который считает тебя мертвым и глубоко переживает твою смерть.              – Не моя вина, что он так невнимателен, – голос Итачи как и всегда появляется раньше чем он сам. Скользит по коже. Проходится приятным волнением по спине.              – Взывать к совести, как я понимаю, бесполезно. Была ли она у тебя когда-либо? Что-то я в этом сомневаюсь, – последнее она говорит с лукавой улыбкой, которую увидеть можно только, если быть на одном с ней уровне. И именно это Итачи делает: оказывается напротив.              Полы его походного плаща подметают землю, а капюшон закрывает половину лица, открывая взору поднятый в ухмылке уголок губ.              Будто чувствуя опасность, кот утаскивает объедки и осторожными шагами идет назад к себе, не сводя сверкающих глаз с Итачи. Значит, котам и воронам никогда не стать друзьями, а она-то думала, Итачи ладит с животными. Оказывается, он может найти язык только с нарисованными тварями Сая.              Выпрямляясь во весь рост, Сакура удивленно подмечает то, как странно всё-таки видеть Итачи на улице спального района в обычном походном плаще без всей этой вычурности Учих. С этой его стороной она только знакомится. С той частью его жизни под названием «Данзо Шимура». За исключением того раза, когда он без промедления сжёг заживо проникшее в логово человекоподобное существо, Сакура никогда ранее не была свидетелем его боевых навыков. Она слышала, на что он способен, чувствовала то самое, от которого первое время сдавливало горло, внимала его угрозам, на каком-то инстинктивном уровне понимая, что каждое произнесённое им слово – не пустой звук. Но даже тогда она не до конца осознавала. Сейчас же по спине проходится необъяснимая дрожь. Проходится от осознания того, что он куда опаснее, чем когда-либо был раньше.              Их взгляды пересекаются в момент, когда Итачи поднимается следом. Сакура делает к нему шаг, кладет ладонь поверх плаща, тем самым проверяя уровень запаса чакры. И встревоженно хмурит брови.              – Ты снова истощен, – она умалчивает о том, что и почувствовала кое-что другое. Что-то темное. Ей никогда прежде не приходилось сталкиваться с чем-то подобным, разве что та встреча с Орочимару имела такой же привкус.              – Да, немного, – устало соглашается и обнимает так будто позволяет себе на короткий миг ослабить бдительность. Как можно теснее прижимая к себе. Так словно хочет запомнить. Чтобы вернуться в этот момент. Прикрыть веки и придать себе силы идти дальше. Если его этот жест успокаивает, то она будто погружается во что-то густое, теплое и тягучее. – Сакура?              – Да…? – она запоздало отзывается, погрузившись в собственные размышления насчет едва уловимой перемены.              – Тебя что-то беспокоит?              – Я не уверена. Что-то… не так. Наверное, утомилась после лече....              – Сакура…? – его обеспокоенный голос затихает так же резко как и потухают уличные фонари, а воздух тяжелеет. Сгущается. И давит.              Тем густым, теплым и тягучим оказывается ничем иным как заполняющие неизмеримое пространство потоки крови. Сакура облизывает губы, и вкус становится насыщеннее, впрочем как и запах. Рука её тянется к спрятанному в рукаве кимоно кунаю, но ткань на ощупь как её кожа: мягкая и нежная благодаря кремам настойчивой матушки. Сакура опускает глаза и понимает, что беззащитно обнажена. Ни одежды, ни куная, ни чакры. Нет ничего, что могло бы стать оружием. Всё, что у неё есть, это самообладание.              Консистенция крови не дает свободно переставлять ноги в направлении к приглушенному свету вдали, приходится преодолевать что-то похожее то ли с болотом то ли с зыбучими песками. В какой-то момент потоки крови перестают поступать из неизвестного источника, доходят до округлых бёдер и выше не поднимаются. На гендзюцу подобного уровня способны не многие, если это, конечно, иллюзия.              – На твоем счёту ни одного убитого, Харуно Сакура, – раздается одновременно со всех сторон невыразительный и бесцветный голос. Человеческого в нём мало, так говорят змеи Саске и, возможно, все другие твари, с кем Сакура не имела чести познакомиться.              Вместо того, чтобы спросить, кто именно к ней обращается, Сакура обводит взглядом то, что кажется необъятным, но вмещает в себя литры крови. Собственная нагота – последнее, что её сейчас волнует. Впрочем, достигшая бедёр кровь служит неплохой маскировкой, осталось только нырнуть с головой – и она вся будет в излюбленном цвете клана Учиха. Но Сакура опасается, что кто-то может внезапно утащить её за собой, потому не рискует делать резких движений.              – Пока что, – добавляет голос.              Сакура все же прикрывает руками обнаженную грудь и оборачивается в надежде, что зацепится хоть за какую-нибудь подсказку, но куда не посмотри – нет ничего того, что она уже не видела. Сердце как-то нерасторопно набирает темп. Видно, научилось прощупывать обстановку, прежде чем дать понять, что волноваться есть за что.              – Как мне к вам обращаться? – она контролирует свой голос. Произносит ровно, с достаточным уровнем уважения на тот случай, если имеет дело с тем, кто мастерски владеет гендзюцу. И если этот кто-то первым вышел на контакт, значит, не против побеседовать. Последние несколько месяцев натренировали Сакуру до такой степени, что вести переговоры с Учихами – все равно что провести обследование больного. Рутина. Часть повседневности.              – Представлюсь, когда придет твоё время. Не сейчас.              – Если время еще не пришло, то почему я здесь?              – Определить, сколько забрать и сколько оставить, – подобного рода загадки совсем не раздражают, скорее подогревают любопытство.              – И к какому выводу вы пришли? – ей все никак не удается определить местоположение неизвестного.              – Если на твоем счету смертей станет больше, вдобавок тому, что должен забрать, придется взять ещё немного.              – Сомневаюсь, что я стану кого-то… убивать. В этом году уж точно. – Сакура понимает, что этот кто-то превыше всего ценит хорошие манеры и уважительное отношение к своей персоне, потому продумывает, что спросить дальше: – Скажите, пожалуйста, а что именно вы должны забрать?              – Отведенное время.              Как ёмко и метафорично. Колкость так и остается на кончике языка.              – Сократите мне два-три года?              – Время сократится. Но не твое. Того, кто за него платит.              – И этот кто-то… мне знаком, верно? – приходится собирать информацию по крупицам, прежде чем делать какие-то выводы.              – Такие подробности меня не интересуют.              – Могу я тогда узнать, какова плата?              – Заполнит до краев и считай, что часть сделки выполнена.              В контексте их беседы до краев можно заполнить только пространство, в которое её затащили необъяснимым образом. И заполнять его будут явно не священной водой. Сакура и не пытается даже посчитать в уме скольких пришлось убить её покровителю. И ещё придется. Кто может быть тем самым покровителем Сакура примерно догадывается. Есть лишь один человек, кто заключит сделку, самую что ни на есть выгодную для себя. Кто вполне способен сотворить реки крови. С неохотой, но от сильной нужды. Ведь «оправдать можно многое», если ни что угодно на этом свете.              – Если не, – Сакура унимает дрожь и отнимающиеся от нервозности пальцы, те отказываются сгибаться. – не заполнит, то… каким будет наказание?              – Наказание еще не придумано.              Раз так, значит, её покровитель намерен исполнить обещанное.              – Зачем… зачем тогда я здесь? – кровь стынет, как в её жилах, так и под ногами.              – Определить, сколько забрать и сколько оставить, – голос повторяет то, что уже было сказано ранее. Без толики раздражения, но с некой снисходительностью. – Твоя значимость была не так высока, чтобы обратить на тебя внимание. Но теперь ты часть сделки.              Теперь она часть корабля, название которого и сама не знает. Впрочем, как и пункт назначения, куда он направляется.              – Как я могу быть частью сделки, на которую не давала свое согласие? – Сакура не собирается в раболепии потакать этому существу, бояться и идти на поводу.              – Такие подробности меня не интересуют, – ответ все тот же. Не видит даже смысл прилагать усилия. Отвечает – и то хорошо.              – Сколько в итоге заберете и сколько оставите? – ей не стоило бы звучать так требовательно, но ей сейчас не до хитростей. Понять, что скрывается за метафорой, вот что действительно важно. Успокаивает то, что «время её еще не наступило». Знать бы ещё, что это за время такое. Вопрос, однако, повисает в воздухе, раскаленном и прогорклом по ощущениям. – Пожалуйста, скажите, сколько заберете?              До её вежливости никому нет дела. Тишина стягивает петлей.              Сакура погружает руку в густую жидкость. Убедиться, что услышанное – хоть немного походит на правду. Кровь на её ладонях слишком уж быстро высыхает, и по позвоночнику змеей прополз страх. Возможно ли заполнить до краев то, что может так же легко раствориться, как и политься?                            

***

                    Пробуждение настолько резкое, что Сакура заходится непрекращающимся по ощущениям кашлем. Будто все эти реки крови застряли в горле, и только сдерживаемые спазмами не льются живописным фонтаном. Яркими цветными вспышками взрывается в глазах, не разберешь, где она сейчас: снова в искусно созданном подобии иллюзии или вернулась в реальность, местами неприглядно кошмарную, местами преувелеченно обнадеживающую.              Она цепляется пальцами чего-то, что оказывается жёсткой тканью кимоно будто таким образом получится вцепиться в обрывки того, что видела, точнее слышала. Утрамбовать воспоминания тоже не удается, есть лишь неприятные ощущения и четкое понимание того, что дрогни её рука перерезать кому-то глотку или придушить как это было в Лесу Смерти, или вовсе позволь она собственноручно созданным разрушениями пройтись по человеческому телу, её ждёт какое-то наказание. Её и того, кто платит, а единственный человек, кто платил и будет платить по её долгам, видимо, всегда был и будет Итачи.              Успокаивающий шепот действует как-то не так. От него Сакуру только сильнее начинает трясти, а яркие вспышки в глазах, что так ослепляли, слабеют, сменившись на утаскивающую за собой черноту, обрамленную ресницами. Сквозь дрожь Сакура наконец может почувствовать ещё что-то: силками будто удерживающие её руки. В ушах же отстукивает не одно, а целых два сердца, первое слишком уж надрывается, второе – отдаленно приглушенно. После чего наступает временное забытье. Сон крепкий и пустой, без сновидений, только чтобы набраться сил.               Сакура не сразу понимает, что открыла глаза: было так же темно как и во сне, пока на потолке не появились тени от свечей. Понимает, когда тело жалобно стонет, умоляя размять мышцы, перевернуться, да хоть что-то сделать. Обнаруживает она себя в коконе из одеяла. Сырость и полоска света указывает на то, что она во временном убежище. Несмотря на необъяснимое забытье и то, как её потряхивало, Сакура не чувствует усталости. В ней неутолимая бодрость, от того и хочется скорее подняться на ноги и разогреть мышцы. Нет в ней ни удивления, ни беспокойства. Она как-то уже свыклась с тем, что не будет и дня, когда что-нибудь из ряда вон выходящее не произошло бы.              – Проснулась? – а вот его голос впервые звучит так устало, словно за это время, пока она находилась сначала в бреду, после в отключке, у него отняли несколько лет разом.              Сакура переводит на него свой растерянный взгляд, чернота его глаз никуда не утаскивает на этот раз, там что-то нечитаемое, а ещё где-то в глубине таится темнота. Та самая темнота. Сакура раньше её не видела. Знакомится с ней впервые. Возможно, он сам свыкается с её наличием. Быть может, это темнота и есть причина его недавней грубости. Она тогда не придала значение, списала на его усталость, нервозность и уязвимость, но сейчас склоняется к тому, что обещание или даже угроза, как он выразился, «выебать её так, что она не скоро ещё вернется» – это влияние темноты. Это она говорила за него, сам же Итачи не стал бы.              – Привет, – не зная, что еще сказать, Сакура выбирает что-то примитивное. Голос её охрип, видно, из-за кашля, что проходился наждачкой по гландам. Она двигает руками в попытках выбраться из кокона, но её закутали так туго будто она порывалась сбежать из психушки. – Не поможешь?              В ответ на просьбу мотают головой. Раз помогать не собирается, она справится сама. Заканчивается все тем, что Итачи ложится рядом, и в уютной тишине они смотрят в потолок, в углу которого блестит плесень. Что-то с Итачи определенно не так. Что именно говорить он не станет. Впрочем, как и Сакура – спрашивать. Потому что всё заканчивается либо спором, либо тем, что ответы не стоят того, чтобы рисковать её жизнью. Он позволил себе всю ту откровенность по той причине, что хотел получить её согласие. Данзо Шимура, Учиха Шисуи, тюремное заключение кланом и они с соломенными шляпами – все это вряд ли назовешь такой уж ценной информацией. Несомненно, эти сведения по-своему важны, но они все в забытом прошлом, если кого дискредитирует, то только тех, кто когда-то был у руля Конохи, кто давно уже не у дел. Теперь, когда её не топит чувствами, когда она наконец признала то, чего так упрямо признавать не хотела из-за стремительности происходящего, когда запретное стало дозволенным, когда они стали ближе, чем когда-либо, Сакура многое видит четче и лучше понимает как самого Итачи, так и клан. Однако не всё так очевидно. Было бы странно, будь оно так. Не с Итачи. Не с Учихами.              Когда вызволить правую руку наконец удается, Сакура ловко раскручивает кокон, поднимается в сидячее положение, насколько это вообще возможно, и хмурит брови от открывшегося перед ней вида. С неозвученным вопросом смотрит на Итачи и кутается обратно из-за холода, к которому привык лишь он один. Сакуре нравится тепло и комфорт. С тайными убежищами Итачи пробирает от холода и сырости, либо сплошная темень, либо тусклое освещение, в котором приходится напрягать зрение почем зря. До нарядов и украшений ей нет дела, но иметь теплую комнату в особняке Учих все равно приятно.              – Почему я без одежды? – собственный голос пугает. В последний раз она говорила так замогильно на командной миссии ранга S, ей сильно тогда досталось.              Сакура находит его руку и успокаивающим жестом переплетает с ним пальцы. Это получается как-то неосознанно. Так же необходимо как и глоток воздуха. Коснуться его и перестать нервничать. Близость стала для неё синонимом вседозволенности по отношению друг к другу. Однако Итачи вздрагивает от прикосновения. Все же не все еще границы преодолены. Резкие порывы с её стороны не желательны. Она прекрасно его понимает: расслабишься хоть на секунду, потеряешь бдительность – и вот ты либо изрядно покалечена, либо разыгрывается настоящая борьба умов. Так можно угодить в ловушку или лишиться жизни. Даже если это кто-то из близких. Даже если это Сакура.              Не до конца даже обдумав, расстроило-таки это её или нет, Сакура отдергивает руку. Итачи реагирует так же стремительно, она не успевает прижать руку к груди или спрятать под одеяло, он ловит в свои силки – и вот их пальцы снова переплетены.              – Не напрягай горло, – взгляд его по-прежнему направлен в потолок, задумчивый и находящийся где-то, но не здесь.              Сакура направляет чакру к кончикам пальцев левой руки, чакра так и бурлит, переполняет её. Вылечить голосовые связки ирьениндзюцу получается быстрее обычного. С Бьякуго и правда многое дается проще.              – Тебя лихорадило, – наконец объясняет он.              Если лихорадило, значит, пришлось погружать её в ванну. Это объясняет, почему на ней нет одежды и кончики волос ещё влажные, а ещё, возможно, подсознание нарисовало её то, чего не было. Она была погружена в воду, не в реки крови, и обнажена была по той же причине. Что до самого Итачи, Сакура только сейчас замечает закатанные рукава мужского кимоно, то, как пульсируют вены на его руках, как напряжены плечи. Лицо его слишком уж мертвенно бледное. Как в тот день, когда от неё зависело: будет он жить дальше или нет. Складывается впечатление, он и сам не до конца понимает, что произошло с Сакурой. Возможно, догадывается, и эта догадка ему явно не по душе.              – Я чувствую себя намного лучше, – с какой-то неловкостью выходит у неё.              Сакура и не помнит, когда в последний раз с ней случалось что-то подобное. Чтобы кто-то усложнял себе жизнь заботой о ней. Несмотря на беспокойства Какаши-сенсея и Наруто, на миссиях Сакура старалась скрывать свои слабости за улыбкой, залечивала и зашивала себя самостоятельно, втайне от других. Находясь в Конохе, обращаться к Тсунаде и Шизуне ей тяготило. Отдавало неприятным чувством обузы. Будто она сама не может себя залатать и вправить себе кости. Будто все её тренировки – пустая трата времени. Будто услышит сейчас потешающийся над ней смех и обидные слова. Слабое звено команды номер семь.              От понимания того, что Итачи, можно сказать, единственный, кто заботится о ней, встает ком в горле. Заботится тихо, на первый взгляд, непримечательно, не вынуждено, не из какого-то долга. И вот её опять расщепляет от его признания. «Чиню после тебя сёдзи нашей комнаты? Возвращаю к жизни посаженные тобой цветы в саду матери? Посылаю госпоже Мебуки корзину фруктов? Ухаживаю за могилой твоего отца?» Вместе с тем подкидываются и случаи, когда Сакура страдала из-за него, из-за того, во что он ввязал её. Сплошное противоречие это – быть влюбленной в Учиху Итачи.              – Не подкинешь пару идей, что это всё было? – Сакура зря спрашивает, судя по затянувшейся тишине, нарушаемой лишь их дыханием.              До того странно видеть Итачи несколько пораженным. Она могла бы сказать, что растерянным, но все же удивления в нем больше. Будто он где-то просчитался и его это сильно поразило, нежели беспокоило. Кажется, что он перебирает в голове всевозможные варианты, где именно допустил ошибку, кого недооценил и переоценил ли себя.              – Придет время и ты узнаешь, – слова Итачи звучат знакомо. Будто она слышит их не в первый раз. – Может быть. Это зависит не от меня, – на последнем предложении на скулах его заиграли желваки и в глазах мелькнула ярость. Сдержанная, неузнаваемая, чужеродная. Именно эта ярость держит в узде недовольство Сакуры. Может, и правда, будет лучше узнать это как-нибудь потом. Обезопасить себя. Не от Итачи. А от кого-то вроде них с соломенными шляпами.              – Ладно, – от того, как легко она сдается, Итачи наконец отводит взгляд от потолка, скашивает его влево, внимательно изучает её лицо. – Что? Узнаю потом, значит, потом.              – В твою покладитость сложно поверить.              Его подозрения не так уж и беспочвенны. Сакура помнит не всё, но то, что впечаталось в сознании она хотела бы обдумать в полном одиночестве. Ей не хочется говорить о наказании, которое следует, посмей она-таки лишить кого-то жизни. Она не собирается подвергать себя ни опасности ни идти против своих принципов. Однако никто не застрахован. Случиться может что угодно. Если поделится с Итачи своими переживаниями и тем, что запомнила, он придумает ещё что-то далекое от её понимания, сделает что-то, а ей потом разгребать последствия. Мириться со своей совестью. Разгадывать очередную загадку.              – Возможно, тебе всё это снится, – слегка улыбнувшись, Сакура дразнит: – Я снюсь тебе.              – В моих снах ты немного…, – в этой его паузе и тому, как понизился его голос, чувствуются подтексты (непонятно какие именно), но ограничивается он коротким: – другая.              – Надеюсь, в хорошем смысле.              Он обдумывает, стоит ли озвучивать свои сны вслух, а у Сакуры от любопытства уже пальцы подрагивают. Если бы только одним прикосновением можно было его разговорить. Радует то, что необъяснимый инцидент на время замят, отложен в сторону, до худших, как она поняла, времен. Сердце только сжимается от того, как на него повлияло её обморочное состояние. Бледность, ярость, непонимание, удивление – Сакура способна подметить всё это. И совсем не потому что Итачи вдруг добровольно взял и приоткрыл занавесу, дело тут в другом: она лучше его понимает.              – Это скорее воспоминание, которое дает о себе знать во сне, – Сакура ожидает услышать короткую историю, вырванную из временной линии, начиная с того дня, как он появился в храме, тянувшуюся годом обезличенной супружеской жизни, и заканчивая этим ноябрем. Итачи, однако, переносит её в другой промежуток времени. – Тебе, кажется, только исполнилось восемнадцать. Ты шла в госпиталь то ли со своей подругой, то ли хорошей знакомой. Такого разнообразия оттенков розового я раньше никогда не видел. Волосы, платье, протектор, нарукавники, даже туфли на низком каблуке. Вдобавок к этому как раз начался сезон вишни. Лепестки сакуры были везде. И тоже розового оттенка.              Голос его действует несколько усыпляюще, взгляд его снова будто прикован к потолку. Сакура же слушает внимательно. Борется с желанием откинуть в сторону его волосы со лба, или даже вплести свои пальцы в них, но для этого нужно лечь рядом, а куда больше ей хочется смотреть. Разглядывать. Запоминать. И не с кем его не делить. Ни с Саске, ни с Конохой и тем более с загадочными ними.              – За годы службы на Данзо и нещадного использования Мангекьё я забыл, какой всё-таки мир вокруг яркий и живой, – он сильнее сжимает её руку, и в груди разливается лава, лениво и не так обжигающе, а все равно доставляет боль, хоть и терпимую, но зудящую. – Иногда я мысленно возвращался к этому дню, напомнить себе, зачем всё это делаю. Окончательно ослепнув, лишился всего этого и будто потерял смысл своей жизни. Обрел уже ослеплённый яркостью этого момента. Такого случайного и обыденного.              Когда он ставит точку в своем откровении, Сакура понимает, что всё это время не дышала даже. Итачи не отнесешь к романтикам, скорее к философам, потому услышанное воспринимается глубже. Философия его сводится к сохранению красок этого мира. За всем этим, конечно, стоит метафора, ему одному понятная. Только вот есть одна загвоздка. В этом мире шиноби чтобы жить, приходится и убивать тоже. Это не открытие, Сакуре лишь напомнили иллюзией, что является на самом деле разменной монетой.              – Тебе нужно отдохнуть, – Итачи сжимает её руку чуть ли не мертвой хваткой, тем самым пресекая любую попытку Сакуры подняться в полный рост и начать поиски своей одежды. – Я отправил Микото записку. Нет надобности возвращаться.              – Я не… не собиралась уходить. Всего лишь привести себя в порядок. И совсем не устала.              – Хорошо, – он отпускает её руку, правда, с очевидной неохотой. Будто она растворится прямо перед его глазами или её снова начнет лихорадить, а он не окажется рядом.              – Тебе тоже не помешало бы отдохнуть, – на это он лишь согласно моргает, в то время как в груди Сакуры растекаются странная неловкость и дискомфорт. Ей не по себе.              Они ходят кругами, избегая то, что действительно важно. Итачи делает это, потому что правда не стоит того, чтобы рисковать её жизнью. Сакуру же все никак не покидает ощущение, что то, что она услышала в забытье, не для его ушей. Предупреждение было направлено на неё. Вмешательство Итачи только усугубит и так шаткое положение. Если это зависит не от Итачи, значит, есть третий игрок, о котором ей знать пока рано.              Под его внимательный взгляд Сакура накидывает на плечи кимоно, после чего украдкой смотрит в ответ и несмело улыбается. Когда слабым узлом завязывает пояс, Итачи приподнимается на локтях, и от этого движения вместе с открывшемся ей видом что-то внутри переворачивается в каком-то неправильном порядке. Необъяснимая перемена в Итачи будто нарушает законы мироздания, по крайней мере, мироощущение Сакуры. Им не сказано и слово, а Сакура всё падает и падает в темноту его глаз, и сама того не понимая, опускается на колени. Будто под печатью контроля, которой так любил разбрасываться Данзо.              Замирает с дрожащими пальцами на коленях. И вздрагивает, когда ползущей змеей рука его пробирается к ней все ближе, с той же змеиной осторожностью приподнимает ткань кимоно и обжигающим холодом скользит по оголенной коленке. Скользит все дальше и дальше, когда как сама Сакура полевой мышью широко раскрытыми глазами смотрит на его лицо, а оно все ближе с каждой секундой. Желание запустить пальцы в его волосы отзывается уже зудом, но она слишком заворожена моментом, чтобы предпринять хоть какое-то действие.              На этот раз Итачи к словам не прибегает вообще. Если раньше чтобы быть ближе, он ещё обдумывал каждый шаг, так сказать, расположил к себе, действовал мягко, осторожно, предупреждающе, налаживал доверительные отношения, если и рисковал, то в меру, давая время подготовиться. Сейчас же нет ни плана, ни стратегии. Какой в этом смысл, когда назад пути у Сакуры нет. Теперь уж точно никакого пути отступления.              То, как он смотрит на её губы и ничего не предпринимает, смахивает на своего рода издевательство. Игривость и мучительно сдерживаемое нетерпение, которое было между ними в первый раз, сменяются на томящееся ощущение в груди. Его широкая ладонь сжимает чуть выше колена, и Сакуре кажется, что сердце отбивает свой ритм уже там, а не в грудной клетке. Вместо того, чтобы запустить свои пальцы в его волосы, это её розовые волосы оказываются в распоряжении его пальцев, вынуждая запрокинуть голову назад. И только Сакура хочет поднять с колен свои руки, бедро её сжимают сильнее. Будто приказ не двигаться. Приказ, от которого пульсирует внутри, от которого хочется качнуться вперед, быть еще ближе. Но и у Сакуры есть свои лимиты покладости, она предпринимает попытку подняться с колен, чтобы их глаза были на одном уровне, далее у неё в планах приложить чуть больше усилий и повалить Итачи на спину с той же уверенностью, что и в первый раз. Однако и это заканчивается ничем. Потому что как в первый раз уже не будет. По крайней мере, не сегодня.              Как она понимает позже, поцелуя в губы не будет тоже. Пальцы его все сжимают волосы, когда как единственный поцелуй, который ей достается – за ухом. Его дыхание обжигают мочку уха и хриплый возбужденный голос спрашивает:              – Позволишь?              Никаких объяснений. И от этого закрадываются предвкушение вместе с опасением и любопытством. Позволить что? Довериться, соглашаясь непонятно на что именно? Или вопрос – простая формальность? Ведь знает, что отказаться ей будет сложно. Если не невозможно.              Сакура поворачивает голову и заглядывает ему в глаза. Там – безумная искорка, едва-едва контролируемая, вот-вот поглотит его, разгораясь самым настоящим пламенем Аматерасу. Словно ему недостаточно принадлежать ей. Жадность – вот что она там видит. Снедающая его жадность, с которой он с упрямством борется. То, что так не хочет признавать, будто падёт в её глазах ещё ниже, имея за спиной столько грехов, что обзаведись он ещё одним – потеряет себя окончально. Не хочет признавать, что хочет обладать ею. Его борьба на взгляд Сакуры бессмысленна, пусть и несколько забавляет. В этом нет лицемерия, просто Итачи очень старается быть правильным по отношению к ней, но у него не получается соответствовать тому образу в его голове. Оно выходит из под его контроля, отказывается подчиняться его разуму, делает из него эгоиста. Силой воли он просит позволить ему что-то, что и вслух не может – или не хочет – произнести. Потому что, если не спросит, его сожрёт уже чувство вины и назад пути не будет уже у него.              Дразнящее «Может быть, и позволю», которым она хотела обойтись, наполняет рот клейкой слюной, так и не сорвавшись с губ. Румянец на её щеках едва заметен из-за тусклых свечей. Румянец проявляется от того, как ткань кимоно зажатая под икрами прилипает к коже. В этом нет ничего постыдного, и все же смущает. Все ещё смущает. Потому что клейкое ощущение наполняет не только рот. И если первое можно сглотнуть, то со вторым сама Сакура не справится.              – Да, – короткое согласие доверительным шепотом.              Иногда кажется, что принуждение вызывает у него безразличие с легким отвращением, а от согласия – в глазах разгорается то самое. Ведь куда приятнее, когда мышь сама попадает в лапы. Зачем преследовать, делая свои намерения очевидными, если можно провести охоту с исследовательским азартом. Наблюдая сначала издалека, после – пара безобидных ловушек, из которых можно будет выбраться, чтобы попасть в какую-нибудь более изощренную. Стать зависимой от азарта, но уже от нездорового азарта не дать себя поймать. Когда будет казаться, что охота закончилась, – любопытства ради заглянуть, убедиться, что закончилась, подбежать ближе и уже остаться навсегда. По собственной воле. Не сломленной, но пошатнувшейся.              Сжимающие волосы пальцы разжимаются, и Сакура только тогда чувствует, как затекла шея, после – как затекли ноги, она едва не заваливается вперед. Впрочем, ей и не нужно подниматься. Она успевает вцепиться в его воротник и не растеряться полностью, когда Итачи поднимает её на руки и несёт туда, куда вход ей закрыт. Во имя её же безопасности не стать жертвой странных существ.              Всего-то каких-то пару шагов – и они напротив двери. Та открывается и от щелчка в груди расцветает сладкое но давящее предвкушение. Контраст между яркостью от свечей и от светодиодной лампы вынуждает зажмуриться. Сакура дает своим глазами привыкнуть, когда как Итачи опускает её на холодный кафельный пол и закрывает дверь. С тем же щелчком, но на этот раз от этого звука так и хочется повести плечами.              Наконец она может внимательнее разглядеть комнату. Перед её взором четыре пустые каталки, отражающие свет. Если приблизишься – и свое отражение можно увидеть. Пусть и искаженно. Задаваться же вопросом, куда подевались существа, – бессмысленно, не ответит. Или ответит так запутанно, что Сакура пожалеет, что вообще спросила. Что интересно, каталки вычищены до блеска и уже не так сильно отдает чистящими средствами, появился приятный аромат. Будто вчерашним днём разлили целый флакон духов, а те не успели до конца выветриться. Или так может пахнуть целебная настойка, пополняющая запас чакры. Хитрость стоимостью как её утроенная месячная зарплата. В неё добавляют сладость, чтобы перебить отвратный вкус. Ещё одно последствие – невыносимая головная боль.              Беспокойство за Итачи затихает его же прикосновением: ладони его тяжело ложатся на её плечи. Это возвращает к тому, с чего вообще они здесь оказались. Она слышит ровное дыхание за спиной. Ничего не происходит несколько тягучих минут. Они просто стоят в этом свете лампы, только ладони его ощущаются все тяжелее и тяжелее, не сдвинуться с места. Почему же он медлит? Вряд ли собирается с мыслями. Или дает её мыслям разгуляться до такой степени, что те уже опьяняют от теорий вероятностей, что будет дальше. Скорее всего, именно так, потому что уже зудит от нетерпения. Вместо того, чтобы успокоиться, сердце только разбегается и придерживается той самой скорости, с которой можно будет упасть с высокой скалы и не спастись.              – Когда я вернусь, – его дыхание все так же приятно щекочет ухо, но голос подобен острию куная, проходится по шее. – есть вероятность, что я изменюсь. Буду брать, не спрашивая. Что тогда будешь делать?              Не вопрос, а испытание из той же категории, что и его «Позволишь другим и дальше использовать себя, я покажусь тебе сущим ангелом».              – Ты спросишь. И я пойму, что это ты, – уверенность, с которой она это говорит, даже её поражает. – Если не станешь спрашивать, то… твоим же кунаем и перережу горло.              – Хорошая идея, – его одобрение не только в голосе, но и в оставленном поцелуе на задней стороны шеи. – Только вот успеешь ли ты?              Вопрос не застает врасплох так сильно, как то, что проходит всего ничего между тем, что она собирается обернуться, и оказывается прижатой щекой к поверхности одной из каталок. А казалось, что между ней и каталкой расстояние дальше, чем оно на самом деле. Поверхность каталки с её металлическим холодом скорее действует как электрический ток. Разница в температурах и эффект неожиданности. По спине проходится такой же ток, и кровь застывает в жилах так же как и во сне.              – К чему это представление? – она хмурит брови и недовольно дергается, да вот её без особых усилий прижимают к каталке сильнее, вынуждают выгнуться, локтям удариться и задом пройтись уже по другой твердости, спрятанной тканью мужского кимоно. Предательское волнение – граничащее с возбуждением – змеей заползает под кожу и проходит целый путь по позвонкам, достигая горло, из-за чего и слюну сглотнуть кажется чем-то невозможным.              – Чтобы не теряла бдительности.              – Я не… не теряю, – в таком положении сложно протестовать. Более того, Сакура не уверена, это игра такая или он серьезен? Её обморочное состояние настолько на него повлияло?              – Теряешь, – его ладонь на лопатках вынуждает прогнуться ещё больше, вместе с тем Сакура пытается приподняться на локтях, но пальцы его запутываются в розовых прядях и оттягивают к себе, обездвиживая на время. Немного покалывает, и все же терпимо. Дышать легче, правда, ноги слегка дрожат от того же волнения. – Тебе нужно разрешить себе делать мне больно, Сакура. Я разрешил тебе воткнуть мне нож в спину.              – Какой в этом… ах.. смысл? – теперь рука его ловко переходит с лопаток вниз и уже с пугающей неожиданностью задирает кимоно, ей только дернуть бедрами – и румянец на щеках заиграет новыми красками, а вместо прохлады комнаты оголенные ягодицы будут прижаты к жесткой ткани мужского кимоно. Однако куда страшнее ей от мысли, что Итачи прав: она теряет бдительность. И не просто теряет, позволяет ему делать, с ней всё, что заблагорасудится.              – Оттолкни меня. Ударь, – от приказного тона хочется сделать всё наоборот, особенно, когда пальцы его уже сжимают горло, отпустив-таки из своего плена волосы. Розовые пряди падают ей на глаза. Удивительно, как она ещё не свалилась с чертовой каталки, её будто так и покачивает из стороны в сторону, все никак не удается выпрямить локти и найти опору, да и перед глазами – ослепляющие пятна. Вторая его рука по-хозяйски устраивается на правой ягодице. – Используй чакру. Что угодно. Ну же, Сакура. Я жду.              – Не дождешься, – с непонятно откуда взявшейся злостью цедит и наконец хватается пальцами за левый бок каталки, только вот Итачи не дает ей повернуть к нему голову и взглянуть в его глаза – точнее яростным огнём зеленых глазах окунуть в свою пучину ярости и непонимания, чего он добивается своей мнимой жестокостью. Мнимая она по той причине, что все равно сквозит заботой и нежеланием причинить ей боль. Он не может физически ей делать больно, пытался столько раз и каждый раз проигрывал. Мог бы, давно бы сделал то, что должен как законный муж. Поэтому все его действия имеют обратный для них обоих эффект: его дыхание становится прерывистым, а Сакура невольно приподнимает бёдра к нему навстречу. – Хочешь напугать, старайся лучше, милый мой.              Провокация срабатывает скорее в пользу Сакуры. Потому что сжимающие горло пальцы переходят уже на её челюсть будто таким образом сумеет заткнуть ей рот. Или спровоцировать её цапнуть и сопротивляться. Итачи добивается её сопротивления. Забавно получается. Он делает только хуже себе. И это хуже проявляется налитым кровью членом, Сакура чувствует его даже через ткань его зимнего кимоно. Сердце заходится в груди как сумасшедшее, челюсть уже сводит, а все равно хочется поддаться. Похоже, Итачи и сам не предполагал, что ей понравится. Впрочем, будь это кто-то другой на его месте, то подобно самке богомола Сакура с удовольствием перекусила бы зубами шею и наслаждался видом крови. Такая смерть была бы заслуженной. За такую смерть и наказание получить было бы не совестно.              – Ну же, Итачи, впечатли меня, – насмешливо тянет, подстегиваемая внезапно обрушившимся её безумием после забытья. Признаться, ей даже интересно, сможет ли он перейти границу. Клацанье зубов в тишине так отчетливо, что оно эхом проходится в голове Сакуры. Как же опьяняют его ошибочные выводы. Он ведь так надеялся напугать. Не учел, правда, то, что у него самого рука не поднимется ударить её, уж тем более изнасиловать, даже с её покорным согласием. Был уверен, что сумеет заставить себя. – Если ты что-то и доказал, то только свою неспособность сделать больно мне.              – Ты права, – очередь говорить сквозь зубы переходит к нему. Он с особой осторожностью отпускает её, не давая пройтись лицом по поверхности каталки, и прикрывает кимоно её оголенные ягодицы. С какой-то непонятной злостью, которую она никогда не слышала и уж тем более не видела, чуть ли не выплевывает: – я люблю тебя сильнее, чем мне думалось.              Признание в несколько уродливых обстоятельствах. Когда она секунду назад вертела перед ним бёдрами, а он, больше похоже, что себя морально насиловал. Впрочем, как он и делает каждый раз, когда прокручивает в своей голове всевозможные варианты, как могут разворачиваться события дальше. Каждый вариант страшнее другого. И почему-то в варианте, подтолкнувшего его затащить её в эту комнату, Итачи должен причинить ей боль. Должен принудить к близости, а она – она должна неистово сопротивляться. Должен не любить её вообще. На тот случай, если кто-то захочет воспользоваться его слабостью, а кто-то обязательно захочет.               Прежде чем Сакура ответит, утешит, успокоит, подразнит, да что угодно сделает, Итачи выходит из комнаты, хлопая дверью с такой силой, что вместо щелканья – замок скрипит и ломается. Что же, с ним действительно происходит что-то Сакуре непонятное. Будто натянутая тетива нерв под его чутким руководством вдруг пошла ходуном – и вместо того, чтобы выстрелить, стрела угодила в него самого же. Возможно, он постепенно теряет контроль над ситуацией. Или над собой. Или над всем, что имеет хоть какое-то отношение к Харуно Сакуре. Их отношения не входили в его планы. Не должны были сводить его с ума. Подталкивать к необдуманным действиям. К решением, которые могут стоить её жизни. К тому, чтобы хотеть остаться.              Покинь он сейчас убежище, она совсем не удивится. Но спустя минуту она слышит, как из крана в ванной течет вода, и этот звук успокаивает. Значит, он здесь. Возможно, не хочет оставлять её одну, не после того, как её лихорадило, как она заходилась кашлем и дрожала в его руках. Быть может, всё было намного хуже, чем он ей это обрисовал. Иначе он не был бы столь бледен. И не вел бы себя таким образом. Будто она умрёт у него на руках. На его глазах. Из-за него же. Он и не в том состоянии, чтобы выпытывать у него ответы. У Сакуры просто-напросто не получится узнать что-то кроме того, что ей известно сейчас.              Она – часть какой-то сделки. Сделки, от которой на его скулах заходятся желваки, от которой вместо обычно холодной крови вскипает злость в венах, от которой он с большим удовольствием себя бы заживо похоронил. И непонятно откуда взявшаяся темнота поглощает его все больше. Похуже Аматерасу пожирает.               Проходят минуты – восьмая, девятая, десятая, одиннадцатая… – а вода всё продолжает шуметь в её ушах. Сакура предоставила ему достаточно времени привести мысли в порядок. Пора возвращать его обратно.              Обнаруживает она его в ванной комнате. Вода – уже ледяная – струится, забралась под воротник его кимоно, морозит ему голову, забирается в рот и нос, возможно, щиплет глаза. Атрофирует мышцы. Не дает ему думать, раскручивать клубки тревожных мыслей, представлять, что может – или не может – случиться. Бортики ванной вот-вот пойдут трещинами, так он вцепляется в них. Сакура резким движением выключает кран и тянет Итачи к себе за воротник, по ощущением сейчас напоминавший ледник.              И почему Итачи всегда так прекрасен, когда умиротворен и доведен до изнеможения настолько, что и в гроб можно укладывать. Другими словами, одной ногой в преисподнюю.              От вида его синих губ у Сакуры всё внутри сжимается так будто её, не останавливаясь, били в солнечной сплетенье. Дрожащими пальцами она приглаживает его слипшиеся от воды волосы. Находит его глазами. Взгляд его, однако, живее всех живых, горит так словно она ему подкладывает дровишки своей заботой, доверием и любовью. Свет в комнате настолько яркий, что Сакура видит проявившиеся кровеносные сосуды вокруг черных зрачков. Подсвечиваются и его мешки под глазами от недосыпа и нервов. Пугающе завораживающее зрелище.              Её пальцы будто покрываются корочкой льда, когда она пытается стащить с него прилипшее к телу кимоно. Ниже талии оно не спускается, оби завязан по правилам. Сакура все-таки вздрагивает от вида его шрамов и печатей на теле, и злится на саму себя за то, что неспособна – на самом деле никто на это не способен – залечить его многолетние раны. Всё, что она сейчас может, это ослабить боль в глазах зеленым свечением, согреть своей чакрой. Да вот от этого проявление заботы в его глазах – кострище, в котором можно сжечь пару сотню шиноби, а лучше – Учих. Рот её приоткрывается, чтобы сказать что-то, но в голове – ни одной мысли. Так и получается, что они молчат, когда надо бы попытаться образумить, отругать, попросить не измываться над собой.              Костёр же всё разгорается. Доходит до своего предела – и пожирает Сакуру. Но в виде его губ, уже не таких синих после ирьёниндцюзу. А теперь по-настоящему больно, потому что его ледяные пальцы – на её скулах. Челюсть сводит похуже, чем когда он сжимал пальцами в той комнате. И все равно от грубого поцелуя всё внутри переворачивается, сжимается, на кусочки режется и будто бы чакрой собирается в одно целое, чтобы снова быть разрезанным на части. Теперь цепляться ни за воротник ни за ткань не получится, ногти Сакуры вонзается подобно кунаем в кожу его предплечий – и в ответ она слышит гортанный стон, чем-то напоминающий утробное рычание.              Он напирает на неё, и она делает шаг назад, ещё один – и вот она ударяется спиной о стенку. Кафельные плитки не выдерживают первыми и кусками обваливаются под ногами. Как же легко у него получается приподнять её за бедра и вжаться с той же силой, способной обвалить ещё пару плиток, только уже в районе её лопаток. Если он думает, что она ударит его, прикусит его нижнюю губу или кончик языка, то ошибается. Сакура прижимается только теснее, отзывается всем телом, как бы не обжигал контраст их температур, скрещивает щиколотки за его спиной.              Отдышаться получается только, когда Итачи переходит поцелуями к её скуле, острому подбородку, к шее, прикусывает тонкую светлую кожу, оставляет свой след, будто отвлекает от того, как ловко развязывает свой пояс кимоно, давая одежде наконец присоединиться к кускам плитки. Сакура понимает это только тогда, когда на внутренней стороне бедра чувствует что-то пульсирующее и горячее, уже до дикости контрастирующее с холодными губами Итачи. И его пальцами. Они стылым ветром проводят по её шее, избавляя от удушающего кимоно, касаются ключиц и замирают, чтобы обхватить грудь, между указательным и средним пальцами сжав затвердевший сосок, оттенок которого – еще одно разнообразие розового.              От мысли, что каждая её реакция, каждый изгиб её тела, любой оттенок, да в общем-то всё, Итачи видит отчетливо благодаря ослепляюще яркому свету в ванной, перехватывает дыхание. Это уже не просто опьяняет, что ей саке, с такого рода субстанциями Сакура справляться умеет, но собственная обнаженность и тела и реакции сравнится с тем, как ей ломали кости, а потом вправляли, бережно и до слез болезненно. Сама же она не может ничего разобрать, перед глазами – пелена. Если сфокусируется, сможет разглядеть, рассмотреть, насладиться, быть такой же жадной до его реакций, но голова уже давно не на своем месте, все мысли перетекают с одного прикосновения к другому. Везде, где были его пальцы и рот, покалывает, и это запутывает настолько, что Сакура запоздало чувствует то, как уже теплая его правая ладонь – на её талии, а вот пальцы левой фиксирует её шею, вынуждая смотреть прямо ему в глаза, и их губам быть на расстоянии сантиметра. Сакура хочет опустить глаза вниз, чтобы понять, не чудится ли ей пульсация, потому что в узел давно уже скручивает низ живота. Так давно, что уже не кажется пыткой, оно разливается теплом и наверняка по бедрам тоже. Однако Итачи ловит её взгляд. Будто хочет, чтобы она безвозвратно погрузилась в эту темноту его души, а именно такой он и считает свою душу.              Ей хочется потянуться к его губам, но он намеренно держит дистанцию. Обжигает своим дыханием уголок её губ. И как тут в отместку не вогнать ему под кожу свои ногти, пройтись по его скуле, там где заиграли желваки. Именно до такой степени, что после слизать капельки крови. Это он ей сделать позволяет. На кончике языка вкус его крови сглатывается вместе со слюной. И от этого действия дергается его член. Невозможно это не почувствовать, так они прижаты друг к другу.              Когда Сакура слизывает с его щеки выступившую кровь, тем самым залечивая, и сглатывает уже громче, он сжимает её подбородок и каким по счету кругом оставляет между их губами сантиметр. Зачем он это делает становится понятно уже после. Ладонь его перестает согревать талию, следует ниже, чтобы приподнять к себе ближе. И в тот самый момент, когда Сакура перестает елозить, искать на его лице ответы, и вместо всего этого пересекается с его взглядом, в этом самый момент и происходит то, что переключает медленный огонь и выкручивает его по максимуму. Сначала одним резким толчком, после вторым – не менее беспощадным из-за чертового контраста температур. С третьим – в его губы выдыхается её бесстыдный и протяжный стон, вибрирующий в груди и эхом отталкивающийся от стен. На четвертом – хочется прикрыть глаза, но его приказ «Смотреть на него, не сметь закрыть глаза» удерживает зрительный контакт. Он хочет видеть каждый оттенок её глаз, не только слышать, как с её губ срывается стон, но и отмечать то, как прерывисто её дыхание, как выцветшая плитка расходится трещинами. Впрочем, трещинами расходится и сама Сакура. Будто она ваза под обжигом с тонкими стенками.              Температура всё растет, дровишки всё подкидываются, а воздуха не хватает, она ловит его ртом, но тот будто не достигает лёгких. Она не слышит даже себя, не понимает, что спину ломит еще и из-за плиток, казалось бы, сумевших пережить Третью Мировую Войну, но сломленных именно сейчас. Сломленных так же, как и она. Выдержать еще и его взгляд она не в силах, потому прячет лицо на его плече, не растекается только благодаря сильным рукам, удерживающих её.              И если бы только всё закончилось на этом. На искорках перед глазами и слабостью в мышцах. Настоящее безумство даже не то, что за спиной жуткий грохот, и не то, что осколки плиток проходятся своими лезвиями плеч, лопаток и ягодиц Итачи, впрочем, как и то, что они прилипают к мокрым волосам. И не то, как Сакура обессилено падает на колени, едва не запутавшись в собственном кимоно, или удерживает себя, вцепившись пальцами в бортики ванной, опустив голову вниз. Скорее то, что ей не дают много времени, чтобы прийти в себя, и то, что тело предательски отзывается, выгибается в ответ, приглашающе раздвигает коленки, двигает бедрами дразняще, вызывающе или даже умоляюще. Так словно Сакура разучилась думать. Словно они оба перестали думать. Зачем думать, если можно отключиться. Забыться. Отречься на время от голоса разума. Когда можно скулить от наслаждения, от чувства заполненности, от жара. Когда можно сильнее, глубже, быстрее. Когда можно совсем размякнуть, едва не получить сотрясение, потому что коленки дрожат, пальцы ломают-таки бортик ванны, а лоб – вот-вот встретится с кафелем. Едва именно по той причине, что её вовремя хватают за волосы, тянут на себя, продолжая вбиваться, но удивительно сдержанным стоном раздаваться прямо у её уха.              Кости уже кажется, что трещат по-настоящему, и будто бы сжалившись, он обхватывает её талию рукой, помогает подняться в вертикальное положение, меняя тем самым угол проникновения. Несмотря на то, что их разделяет ткань её так и не снятого кимоно, сердце его будто отстукивает куда-то в её лопатки. И вместе с оглушающим биением сердца она-таки не выдерживает: тело содрогается и перед глазами не серый потолок ванной комнаты, а прыгающие разноцветные пятна. В горле пересыхает настолько, что вдыхать ртом воздух невыносимо, отдает вкусом крови будто она пробежала тысячу километров без остановки.              Она слышит тот же успокаивающий шепот, что и часом – или даже двумя-тремя часами – ранее. Её укутывают в кимоно, при этом по-прежнему оставаясь внутри неё, но уже спустя пять-шесть секунд Сакура чувствует себя настолько опустошенной, что слёзы сами скатываются по щекам. Только вот тело её уже не выдержит, как бы снова не хотелось не ощущать этот холод и пустоту, о существовании которых она раньше не подозревала. И даже то, что Итачи обнимает её, не согревает так, как когда он внутри неё. Не согревает и то, с какой заботой прячет за ухо прилипшие ко лбу розовые волосы. Не согревает, потому что всё это между ними возможно не повторится. От этого слёзы – горячие. Переходят в рыданье. Надрывное, злобное и истеричное. Итачи что-то шепчет, умоляет простить, словно и сам поражен тем, что сделал с ней, с её телом, с её сердцем. С ними.              Ничего другого, как смиренно дождаться, когда её дрожь и легкая истерика прекратятся, не остается. Постепенно сердце возвращается в строй, и Сакуре удается справиться с эмоциями, с минутной слабостью.              В тот самый момент, когда перед глазами перестают раздражающе весело прыгать пятна, их оглушает ещё один грохот. Это откалывается половинка чугунной ванны. Затопить комнату – Сакура не затопила, зато лишила их такой роскоши. Придется теперь обходиться старым рукомойником. Судя по всему, немного чакры вышло из под её контроля. Очередь виновато склонить голову переходит к Сакуре, но никакого комментария в её адрес не следует. Итачи молча поднимает её на руки и несколько шагов спустя опускает на футон. Сакура только успевает отметить блестящий на его спине пот и напряженные мышцы, прежде чем он исчезает из её вида в ванной комнате. Погром там наверняка знатный. Проверять даже не хочется, а если и захотелось бы – вряд ли она смогла бы сейчас подняться на ноги.              И снова звук журчащей воды.              Когда Итачи к ней возвращается, Сакура сначала удивленно смотрит на тазик с набранной водой, после – на поспешно накинутое кимоно, оби он так и не нашел, потому одежда просто висит на плечах. Её взгляд то и дело скатывается кубарем вниз, и грешной мыслью Сакура задается вопросом, а не получилось ли так, что она одна, кто достиг оргазма. От этой же мысли щеки краснеют. Будто не она только что скулила и надрывалась под ним. Всё вышло так стихийно, эмоционально и необъяснимо прекрасно, что непонятно, как реагировать. Она скашивает свой взгляд ещё раз и понимает, что одновременно все-таки не получилось. Впрочем, как и Итачи успокоиться.              – Мои глаза чуть выше, – раздается хриплая попытка подразнить.              – А то я не знаю, – у неё это выходит злобным змеиным шепотом.              Ответ не следует. Сакура сверлит взглядом его губы, на случай если дрогнет-таки усмешка. Итачи успешно игнорирует и это. Находит где-то чистые бинты и погружает их в воду.              – Что ты делаешь?              – Пытаюсь реабилитироваться в твоих глазах, – он выжимает бинт, распрямляет его, после приятным холодом проводит им по её шее. Она и не заметила, как её собственное кимоно сползло вниз.              Теперь, когда о ванне с горячей водой до краев можно мечтать, другого способа привести себя в порядок кроме тазика с водой и обычной марлей, пока что нет. Хорошо бы перед возвращением в особняк заглянуть в общественную баню, до конца смыть с себя запах Итачи и залечить следы от его укусов, иначе матушка догадается, чем занималась Сакура и что никакой ночевки у Мебуки не было. Или что там Итачи выдумал в записке?              – Только сейчас? Тебе стоило раньше этим заняться.              – Я был несколько занят, как ты знаешь.              То, с какой нежностью он проводит по её коже, в первую очередь смывая себя, – полная противоположность тому, что он с ней сделал. У неё нет сил даже поднять руку, она абсолютно расслаблена, и в голове ни одной разумной и приличной мысли. Какое счастье, что техника чтения мысли столь невероятное явление. Впрочем, Итачи и без неё легко догадывается, о чем она думает.              – Я сам справлюсь, – будничным тоном произносит и с таким же невозмутимым видом проходится марлей по округлости её груди. – Тебе же нужно отдохнуть.              – Думаешь, я теперь смогу уснуть?              – Сможешь.              – За непослушание утащишь и раскатаешь на каталке? – на подобные провокации у неё сил хватает.              Какое все-таки удовольствие наблюдать за тем, как напрягся подбородок, на прикрытые глаза и то, как в кулаке подобно листку бумаги сминается марля. Итачи явно в уме сейчас считает до десяти. Точнее, до двенадцати, потому что именно столько проходит, прежде чем он возвращается к своей основной задаче: помогает ей привести себя в порядок. Будто ей сейчас есть дело до своего внешнего вида.              – Нет, – произносит твердо.              – Ладно, тогда. Постараюсь уснуть.              – Сакура.              – М?              – Спокойного сна, – его пожелание не сказать что искреннее. Больше похоже он продавливает свои настоящие эмоции. Решив не доводить свой альтруизм до конца, поднимается и берет тазик в руки, представляя собой весьма соблазнительный вид. Сакуре сейчас все кажется соблазнительным. – Ты не могла бы думать тише? Не так очевидно.              – Я сейчас вообще не думаю. По твоей вине, между прочим. Ни одной достойной мысли.              – Ты не выдержишь.              – Выдержу, – откровенно говоря, Сакура не выдержит, но вслух она это ни за что не признает.              – Мы можем хотя бы в этом вопросе сойтись в мнениях?              – Не можем.              Глупо, конечно, испытывать триумф, но одно удовольствие видеть то, как две ипостаси борятся в нём. Как и забавно то, что вместо того, чтобы поставить точку в разговоре, он продолжает что-то ей говорить в ответ. Идти уже у неё на поводу.              Она удивлённо распахивает глаза, когда её уловка срабатывает. Итачи с очевидным раздражением вздыхает, и воздух кажется, что накалился одним невидимым щелчком. Отодвигает в сторону набранную воду, игнорируя то, как часть попадает на край его кимоно. Удивительно, как ему вообще удалось натянуть на плечи мокрую ткань. Им игнорируются все неудобства и дискомфорт, чтобы минутой оказаться на одном уровне её глаз. После резко потянуть к себе за щиколотку. В столь расслабленном состоянии Сакура и ухватиться толком ни за что не успевает, спасает лишь то, что тело все же работает на рефлексах, не даёт ей упасть на спину. Потому и выходит так, что запястья перехватывают одной рукой. Плен, который и не плен, но именно таким чувствуется.              От той её бравады нет и следа. Сакура понятия не имеет, что ждать дальше. Сможет ли пережить то, что сама спровоцировала. Невольно предпринимает попытку отползти назад, к безопасному теплу одеяла и относительной мягкости футона. Язык свой прикусывает: и чтобы лишнего не ляпнуть, и чтобы признать его правоту.              Отползти не получается. Получается только одно: быть устроенной на его бедре, абсолютно непреднамеренно коленкой надавливая на пах.              – Ваше внимание мне очень льстит, Харуно-сан, – есть в его голосе – вот это да – насмешливые нотки, они не кусают, больше похоже на то, что хотят проучить. То, что он переходит на вежливый стиль речи, подает неоднозначные сигналы, распознать которые Сакура тоже не успевает. Потому непонимающе моргает, когда её снова укутывают в теплое одеяло – прежде всего – с невозможностью выбраться без чьей-либо помощи. Без его помощи. – Но если продолжите настаивать, то завтра утром не сможете не то, что мне в глаза смотреть, всей моей проклятой семейке. В особенности, клясться моему младшему брату, что все совсем не так, как кажется, – тон все ниже, переходит в шепот, от которого неосознанно насторожиться – самое что ни на есть естественное состояние: – А нам с тобой, Сакура, нельзя терять бдительность.              Верно, ему-то смотреть в глаза своей проклятой семейке не придется. Мертвец будет притворяться и дальше мертвецом, а ей – собирать себя по кускам и выходить на сцену. Её актерская игра годится только для простых обывателей клана, а эти выжидают подходящий момент снять маски и с каким-то извращённым удовольствием наблюдают за реакциями и действиями своей невестки. Быть может, когда-нибудь они узнают, что на самом деле думает их старший сын. Это не разобьёт им сердце – там и ничего разбивать, – и все же от собственного бессилия, невозможности повлиять на Итачи, скрутит так же, как скручивало когда-то Сакуру.              Какая-то её часть со злорадством усмехается. И пусть это и есть тот самый последний элемент завершающий композиционную скульптуру, что так усердно вылепляла из нее матушка, Сакура на короткое мгновение позволяет себе быть молодой госпожой Учихой. Той, кто обладает властью, которой не обладает никто в клане Учиха. Разница лишь в том, что Сакура не станет ею злоупотреблять, как бы иногда заманчиво не было подкладывать дровишки и с учиховским удовольствием наблюдать за тем, в кого это превращает Итачи.