вечерний этюд

***

      В обеденное время буднего дня в общественной бане самого что ни на есть неблагополучного района Конохи кроме Сакуры – бабушка с внучкой и женщина средних лет. До горячих источников, конечно, не дотягивает, но идеальный вариант в текущих обстоятельствах. Если девочка с любопытством рассматривает её волосы, то женщина смотрит с очевидным беспокойством. Причина такого беспокойства, как обнаруживает Сакура после, в проявленных на коже следах. Настенное зеркало в женской раздевалке вместе с излишней яркостью освещения подсвечивает то, что в убежище она не сразу заметила бы.              Проснувшись едва ли не к полудню – будто обязанности невестки для неё пустой звук, а для Итачи, понятное дело, так и есть, – у неё сводило от боли челюсть и поясницу, а мышцы приятно болезненно тянуло. Пришлось все же признать, что в практике нуждается не только тайдзюцу, выдержка у неё, как оказалось, оставляет желать лучшего. Впрочем, Итачи тоже досталось. Парочка неглубоких порезов острием кафельной плитки были залечены без угрызений совести, а вот с невозмутимостью затягивать царапины на его щеке, шее и предплечьях Сакура не смогла. Особенно, когда обнаружила под своей ногтевой пластинкой засохшие капельки его крови. Завтракать с ним она категорически отказалась. Собрала свои вещи и ушла. Итачи было слишком много и мало одновременно. Слишком много, чтобы выдержать, слишком мало, чтобы насытиться. Весь его вид представлял собой подтверждение его правоты, а ведь ещё предстояло пересечься взглядами с матушкой, Фугаку-саном и – Ками-сама, издевательство, не иначе – с Саске.              Избежать внимания участливой женщины не выходит. Она смущенно окликает и протягивает баночку с целебной мазью. Сакура надеется, в ней не признали молодую госпожу клана Учиха. В хенге нет смысла, как и посылать вместо себя клона: россыпь синяков так и останется на коже настоящей Сакуры. Риск в какой-то степени себя оправдывает. Слухи можно похоронить, а матушку – нет.              – Я в полном порядке, спасибо за беспокойство, – Сакура прижимает к груди полотенце и прикрывает свободной рукой не успевший сойти след пальцев на шее.              Когда-нибудь перестанет удивлять уверенность Итачи в способностях Сакуры заметать следы. Или все дело в том, что Саске недостаточно внимателен к деталям подобного рода, а свекор со свекровью поразительно тактичны. Ирония и в том, что наличие у неё любовника, пусть и бывшего, Итачи разыгрывает в свою пользу. Действительно, почему бы исчезновение по ночам Сакуры не обставить так будто она сбегает под покровом ночи в съемную квартиру Шикамару, а потом – повесить всех собак на Саске, который нуждается в лечении.              – Если вам нужна будет помощь, – незнакомка не настаивает, действует мягко, чтобы лишний раз не обидеть. Морщинки у глаз прибавляют ей два-три года, в голубых глазах – искреннее желание помочь. – приходите в мою лавку. Я занимаюсь типографией. Тут недалеко.              – Спасибо.              Поспешные сборы Сакуры не могут не бросаться в глаза. При свидетелях не удастся воспользоваться ирьёниндзюцу, женщина сразу поймет, кто она такая. Сложит дважды два. Кто ещё в Конохе знаменит своими розовыми волосами и медицинскими техниками? Сложно не подозревать каждого встречного в недобрых намерениях, когда живешь под одной крышей с Учихами.              – Простите, я лишь хотела помочь.              Женщина несмело улыбается, и в её затравленном взгляде Сакура видит собственное отражение. Той, кем она могла бы стать, сломай они её до конца.              Будто испытывая неловкость и вину за то, что решилась вмешаться в чужую жизнь, женщина поспешно объясняет:              – Мой муж был немного вспыльчив. То есть… Я хочу сказать, сюда часто приходят кто-то с такой же проблемой. Никто не узнает, что вы были здесь. Мы умеем хранить секреты.              Они даже не знакомы, а от её доброты так и щемит в груди. В любой другой день Сакура выслушала бы её историю, посочувствовала и была бы не против помочь в ответ.              – Благодарю за заботу, госпожа…              – Марико.              – Марико-сан, – Сакура кланяется в знак признательности.              – Что вы, не стоит быть со мной такой любезной. Я всего лишь работница типографии, – она приглаживает густые и тёмные как смоль волосы, тогда Сакура и замечает несколько седых волос то тут, то там.              – Простите, не совсем понимаю.              – Вы сильно отличаетесь от тех, кто сюда обычно приходит. Так грациозны, изящны и вежливы.              То, что было сказано как комплимент, Сакурой таким не воспринимается. Грациозна. Изящна. Вежлива. Скорее вышколена. Продавлена. Выкроена по-новому. Переделана. Единственный в своем роде эксперимент. Как бы осознание этого не тяготило, Сакура держит лицо, не позволяет губам дрогнуть волной, хоть как-то выдать свои чувства.              – Вы очень добры, Марико-сан, – улыбается она ей с той же искренностью, с которой обратились к ней.              Сакуре хотелось бы поделиться тем, что в общем-то её муж не вспыльчив и по своему заботится о ней, но ничего не может поделать со своей подозрительностью. Что, если Марико-сан отличная актриса. Что, если она подослана матушкой? Или вовсе состоит в преступной организации, которую опасается даже Итачи. Как он и посоветовал, нельзя терять бдительность.                                   

***

      

      

             Местоположение и времяпровождение Сакуры матушку интересует уже не так как раньше, судя по тому, что за всё время, что она занималась садом и приготовлением ужина, на свою невестку не обратила и малейшего внимания. Микото занимает себя будничными делами и выглядит так будто ничего между ними не произошло. Будто всё то, что было сказано и сделано, не происходило вовсе. Та же холодная война, что и между Конохой и Кумогакурэ. Каге подписали мирный договор, но к разоружению ни одна из сторон не приступила даже.              Вежливое приветствие Сакуры матушка встретила коротким кивком и более усложнять себе жизнь не стала. В присутствии других Микото, конечно, будет вести себя как и прежде: ласково улыбнется, заботливо поправит бант и предложит прогуляться до ювелирной или книжной лавки, чтобы каждый увидел их вместе и отметил, какие хорошие между ними отношения. Как добра и искренна в своих намерениях матушка.              Но как бы отстраненно та себя ни вела, Сакура все равно то и дело чувствует на себе её взгляд. Так что посмей Сакура в её сторону сделать хоть что-то, что пошатнет её положение, обороняться придется и самой Сакуре. Тем же подаренным кунаем. Или вступит в более изощренную игру. В которую так часто играет Итачи. Не обязательно ведь прибегать к оружию, когда можно обставить правильно разработанной стратегией.              За ужином Сакура отмечает кое-что поистине интересное. Когда она только-только присоединилась к семье, разрыв между ней и Микото был колоссальным. Постепенно Сакура забиралась все выше и выше, и сейчас они на одном уровне – это ощущается так же остро, как и направленный на неё задумчивый взгляд матушки. Возможно, они думают об одном и том же.              – Как твое самочувствие, Сакура?              Фугаку-сан выступает сторонним наблюдателем, не считая нужным вмешиваться. Его ведь всегда так восхищало коварство жены. Пусть забавляется себе, наверняка думает он. Лишь бы была довольна. Однако нахмурь Фугаку брови и сурово посмотри он на неё, Микото послушно опустит глаза и сделает всё, как он ей скажет. Таков уклад их жизни. Таков был уговор между ними.              – Так же как и ваше, матушка. Прекрасное.              Как её самочувствие может не быть прекрасным, когда вчерашней ночью из неё выбивали мысль за мыслью, ничего кроме блаженной пустоты не оставляя?              – Рада это слышать.              Разговор ещё не скоро возобновляется. Сакура терпеливо выжидает, когда её отпустят, и думает исключительно о цукэмоно и кусочках свиной отбивной на своей тарелке, иначе от матушки не ускользнут покрытые мечтательной поволокой глаза цвета зелени.              Фугаку удаляется первым. Стоит ему исчезнуть в длинном коридоре, матушка жестом останавливает и просит задержаться. Сакура смотрит в ответ открыто, не так нагло, как в первые дни замужества, скорее, уверенно и спокойно. Ведь страху нужно смотреть в глаза. «Ты будешь бояться до тех пор, пока сама не поборешь страх, что питается твоими слабостями». Слова Итачи будто обхватывают горло его же пальцами, указательным поглаживая мочку уха, они же и подталкивают предупредить матушку:              – Если вы хотите извиниться за гендзюцу, я не приму ваших извинений, – стоит произнести это, напряжение в плечах отступает и Сакуре немного, но становится легче дышать, хотя сердце ухает куда-то вниз. Брови Микото на секунду взлетают в удивлении, прежде чем к ней вернется прежнее отстраненной выражение на лице. Прищуривается и ждёт, а скажет ли Сакура ещё что-то возмутительно непозволительное. Раз хочет услышать, у Сакуры найдется, что добавить: – Как и не стану просить у вас прощения за обман.              До того, как Микото перешла черту тем вечером, Сакура еще испытывала угрызения совести и считала, что та не заслуживает такой бессердечной лжи. Теперь же до чувств матушки ей вовсе нет дела.               – Это не то, о чем я хотела поговорить, – Микото все равно умело ставит на место. – Разговор будет о моей встрече с Нацуко-сама.              Неужели теперь, когда матушка поняла, что «тот, с кем она ведет партию, – это никто иной как её собственный сын», она больше не видит смысл манипулировать Сакурой. Будто только зря потратит время и силы, вот и решает расправиться как-то иначе. В обход, например. Сакура, можно сказать, тоже действует в обход. Руками Итачи. Понятия, правда, не имея, что он задумал.              – Ты помнишь, что она советовала тебе в вашу последнюю встречу?              Своими вопросами матушка подкрадывается, ищет зацепку или что-то, что поможет ей легче получить желаемое.              – В общих чертах, – как можно уклончиво.              – «Когда придёт время, не слушай свой разум, слушай свою интуицию», – Микото терпеливо выжидает реакцию, так и не дождавшись, спрашивает: – Так что же сейчас говорит твоя интуиция?              Это какой-то новый способ выпытывания информации от свекрови? Она подбирает другой ключ будто перед ней уже не железная дверь, а стальная, в то время, как Сакура ломает голову, как не угодить в капкан. Зависит ли что-то от её ответа? Как же сложно продумывать каждое свое слово. И как у них это выходит так легко и естественно словно они родились с определенными заводскими настройками?              – Ничего не говорит, – как бы ровно это ни прозвучало, Сакура сжимает в кулаке ткань кимоно под столом.              – Тебе и правда ничего лучше не говорить мне. Говорить буду я, ты – слушать.              Матушка не просто будет говорить, она будет считывать малейшие изменение в поведении Сакуры.              – Когда-то я не верила предсказаниям госпожи Нацуко. Не вспоминала даже. Пока не сбылось сначала первое, а за ним – второе. В конце концов, Фугаку склонил колени перед сыном, а Саске отправился в Деревню Звука. «Отпусти его – и он вернётся». Таковы были слова Нацуко. Ещё через несколько лет я получила целых два предсказания. Одно для Итачи, о нем ты уже слышала. Второе – для меня, – Микото все же отводит глаза в сторону, пытаясь совладать с охватившим её волнением. – С тех пор каждый мой день проходит в мыслях о том, что одно из них вот-вот сбудется. Однако одно без другого невозможно. Поэтому время, казалось, никогда не было на нашей стороне. И я не понимаю, почему Итачи так упрямо не хочет принять очевидное. Почему откладывает то, что должно случиться. Более того, использует это как ему вздумается, – тяжёлый вздох с уст Микото звучит так неестественно.              У Сакуры же потеют ладошки и в груди неприятно щекочет. Будто интуиция шепчет быть готовой ко всему. Хотя что может быть страшнее предсказания о том, что «Итачи суждено покинуть этот мир молодым». Предсказание, в которое Сакура верит только при условии, что смерть уже произошла, его сердце на какое-то мгновение остановилось, а потом – случилось то, что привело их в исходную точку. Сакура вернула его в мир живых. Верить в эту версию, значит, что собственное сердце не придется собирать по кусочкам, если это вообще будет возможно, когда предсказание сбудется уже взаправду. Без шанса на его спасение. И возвращение.              – Убедившись в твоем обмане, я задумалась, а не ошиблась ли госпожа Нацуко в этот раз, но меня убедили, что всё по-прежнему. Всё идет своим ходом. Вижу, ты была бы рада, не окажись это так, но ты ведь влюблена в моего сына всего ничего. Срок слишком мал, чтобы жить в постоянном страхе неизбежного. Для мира шиноби смерть – это нормальное явление, но знать, что все когда-нибудь умрут, и знать, что в любой момент это произойдет с твоим ребенком, – совсем разные вещи. Пока что ты понять этого не сможешь, – если последняя ремарка имела цель уколоть, Сакуру она совсем не задела, скорее указало на новую ветку размышлений.              Может ли быть так, что то письмо-предостережение от Итачи о том, что «зима будет суровой», дало им время подготовиться к грядущим переменам? Фугаку-сан, возможно, неспроста спросил, готовится ли Сакура покинуть семью Учих, а Микото – рассказала о предсказании.              Кажется, что всё тело превращается в камень, лишь бы никоим образом не выдать себя. Особенно, на тот случай, если у Сакуры просто-напросто разыгралась фантазия. Даже в том, как она начинает подвергать всё сомнению, подозревает и видит подвох в каждом жесте в её сторону, Сакура в чем-то походит на проклятую семейку Учих. И именно сейчас она наконец понимает, почему они кажутся высокомерными, недоверчивыми и холодно-отстраненными. Все вокруг – враги, и Сакура – не исключение. Ведь Микото какое-то время даже подозревала её в шпионаже.              Соглашаясь год назад заключить брак, Сакура имела совершенно другое представление о том, какой будет семейная жизнь. Какой же глупостью было тогда считать, что всё будет хоть немного похоже на то, что было между её родителями и тем, что рассказывала ей Ино, когда в их дружбе ещё не было места клану Учиха. До того, как мать Ино вышла замуж за главу клана Яманака, её отец был уже как два года вдовцом, и женился во второй раз скорее из обязательства заиметь наследника или наследницу, нежели по желанию. Договорной брак своих родителей Ино описывала чем-то незамысловатым. Впрочем, Итачи-сан обрисовывал всё так же, упустив из виду психологическое давление и своего рода моральное насилие. Зачем упоминать то, что было такой же частью повседневностью, что и распивать чаи в беседке сада?              – Думаю, пришло время поделиться своим предсказанием и с тобой, Сакура. Я совершила ошибку, когда рассказала о нём Итачи. Полагала, что так смогу убедить его жениться, а в итоге он использовал это против меня. Привёл тебя в нашу семью, сыграл на моей вере словам госпожи Нацуко и подкреплял мои заблуждения, – в её глазах нет вспышки злости, там скорее задетые чувства и болезненное разочарование в сыне. – Интересно то, что Итачи думает, что может обмануть судьбу. Нацуко-сама, к сожалению, никогда не ошибается. Вспомнить хотя бы то, что тебе никогда не стать Учиха, так и останешься Харуно. Поэтому я по-прежнему верю в то, что «когда оцветет сакура, я возьму на руки своего утимаго».              Когда оцветет сакура…?              Удивление и непонимание мелькнули в глазах Сакуры подобно падающим звездам в ночном небе, после чего завертелся вихрь из пазлов. Поразительно то, как она научилась думать почти так же быстро как и сама матушка.              Ну конечно, Микото находит символичным параллель между именем своей невестки и тем, когда будет рожден будущий наследник клана. По той же причине в августе Микото покидает деревню, ставя перед Сакурой задачу как угодно но выполнить-таки свой супружеский долг. Когда она возвращается – О, чудо! – Сакура оказывается беременной, и по всем расчетам малыша можно будет ожидать следующей весной, к концу сезона вишни.              – Ты действительно думаешь, я поверила бы в твою посредственную актерскую игру, не будь предсказания?              Микото сочувствующе и глядит, и улыбается, а Сакуре так и хочется съязвить: «Так не хотите признавать свой прокол, матушка?» Хочется до щекочущих под языком термитов ткнуть ей этим в лицо, лишь просьба Итачи быть осторожной придерживает её за локоть.              – Смею предположить, единственным твоим мужчиной был мальчишка из клана Нара, – матушка до того выглядит довольной будто выжидала момент, когда может указать ей на измену. – Итачи в этом вопросе придерживается поразительно открытых взглядов.              Настолько открытых взглядов, что едва не сжёг черным пламенем зажигалку с гравировкой оленя, а потом приказал ей раздеться, раз ничем другим интересным в убежище заняться не найдётся. Это не считая того, что Итачи, можно сказать, послал Шикамару на верную смерть.              Смотря сейчас на матушку, Сакуре хочется прежде всего ради себя признаться вслух, как на самом деле обстояли дела, дать этому повиснуть в воздухе и там раствориться, чтобы оно не гноилось в груди.              – Да, матушка, я действительно состояла в отношениях с Шикамару. Я была глупа, доверчива и подавлена после смерти отца. И только благодаря тому, что он находился рядом со мной, я смогла терпеть… ваше присутствие в моей жизни. Теперь когда я признала свой промах, попрекать меня уже не получится. Будет жалко выглядеть с вашей стороны, не так ли, матушка?              – Из меня и правда вышел прекрасный учитель, – и даже так Микото стоит стойко на ногах, но Сакуре все равно, кто в итоге будет победителем. Ей свое самолюбие нет надобности потешать.              Шикамару был той самой поддержкой, которая была так нужна в то время. Сакура не станет обесценивать это только потому, что их отношениям пришел конец. Как и неправильно будет оправдывать поступки Итачи лишь по той причине, что сейчас их связывают сильные чувства друг к другу. Все они в какой-то мере поступали как правильно, так и неправильно.              – Если же вам так принципиально важно знать, был ли он моим любовником в том самом смысле, не романтическом, – можете мне не верить, конечно, – но я вас сильно разочарую. Так уж вышло, что я верна своему мужу.              Вопреки ожиданиям выглядит так словно услышанное наоборот приободрило матушку. Её губы даже на короткий миг расплываются в улыбке, полной надежд.              – Интересно, – резюмирует она, от чего у Сакуры закрадывается неприятное подозрение, что матушка ещё питает надежды на рождение внука. До пола ребенка Сакуре нет дела, но когда-то она полагала, что родится у неё именно девочка. Впрочем, стоит ли вообще верить восьмидесяти семилетней старушке Нацуко? – В таком случае на этом всё. Можешь возвращаться к себе.              Сакура жалеет, что заговорила вообще, только подкрепила уверенность матушки и обнадежила непонятно на что. Когда известие о смерти главы клана дойдут-таки до неё, Микото поймет, что заблуждалась. И кто знает, что её сломает больше: смерть сына или то, что утимаго никогда не будет рожден.              Только вот интуиция еле слышно шелестит: «Госпожа Нацуко никогда не ошибается».                                          

***

                           Лечение затягивается на ещё один день. И вовсе не потому, что так хочется Сакуре, Саске сам решает отсрочить неизбежное: взять на себя ответственность за клан Учиха. Ещё на один день побыть просто Саске, а не молодым господином. Фугаку-сан несомненно будет оказывать ему помощь, но Сакура и без слов видит сомнения и беспокойства Саске. То, как он сравнивает себя со старшим братом, и с каждым новым днём осознает, какая между ними пропасть. Ему не превзойти брата. Он не может быть им, поступать так же, применять схожие методы. Ему следует принимать решения, которые он сам считает правильными, не прятаться больше за тенью брата и идти своим путём.              – Не приходи завтра, – хриплый голос Саске прорезает повисшую тишину. Сакура отвлекается от собственных размышлений и замирает с пакетом в руке, в который выбрасывает использованные бинты. – Не возвращайся в особняк.              Не возвращаться…?              Не вернуться в особняк, значит, приблизить уход Итачи. Ей тоже хочется ещё на один день… а потом и ещё на один. Чтобы эти дни не заканчивались вовсе.              Сакура облизывает пересохшие губы и с немым вопросом – с трудом скрываемой мольбой забрать свои слова обратно, – всматривается в пустое выражение лица Саске. Глаза его, однако, горят решимостью, почти как тогда, когда он покинул деревню вслед за Орочимару, в остальном же он похож на мертвеца куда больше, чем его старший брат. Противостоять порыву всё ему рассказать дается все сложнее. От начала до конца снежной лавиной вывалить на него всю правду. И будь, что будет.              – Саске… – стоит ей поддаться порыву, как интуиция в лице фантома с внешностью Итачи кладёт ладони на плечи. Эта тяжесть отвлекает, не дает допустить ошибку. – Я…              – Итачи мёртв.              Саске не даёт ей и секунды подготовиться. Разжимает пальцы – и вот лезвие гильотины отрубает голову. Самым беспощадным и жестоким образом.              Мёртв…              Итачи мёртв…              Даже зная, что это не правда, тело реагирует само: воздух задерживается где-то в горле, не спускается дальше, перед глазами мутнеет. От позорного падения спасает лишь опора в виде стены за спиной. Саске же жадно ловит её реакцию. Будто хочет убедиться, что ей не все равно, что ей на самом деле есть дело до его брата. Что он не один, кому больно. Что есть еще кто-то, кто разделит его страдания. Такого бедного и несчастного, покинутого своим старшим братом, брошенного на растерзание Учих, которыми он так гордился, пока не узнал правду, какими ещё они могут быть. И именно это проталкивает воздух в легкие, поджигает фитиль и управляет ею как марионеткой.              Она скалит зубы, сжимает руку в кулак и так, как умела только Харуно Сакура, бьёт прямо по его лицу, небритому, помятому и перекошенному без её на то помощи. Не прибегай матушка так часто к пощечинам, Сакура обошлась бы хлесткой пощечиной. Но какой же все-таки сочный выходит хруст, Сакура даже чувствует привкус крови во рту, хотя ударяла она, а не её.              Не ожидавший такого выпада, Саске не уклоняется. Лицо его не расходится трещинами, как хотелось бы в эту минуту. Он перекатывает что-то во рту и с громким хмыканьям выплевывает не выдержавший удара зуб. Сглатывает кровь со слюной и не скалится только потому что его взгляда всегда было достаточно, чтобы припугнуть.              Однако встретившись с ним глазами, Сакура с животной злостью – вероятно, это отражение того, что чувствует сейчас Саске, – звереет ему в ответ:              – Два слова? – её лицо перекашивается от боли, отражая уродливость сложившейся ситуации. – Он стоит всего двух слов?              – Ты, Сакура, не он. Ты стоишь двух слов.              Зрачки Сакуры расширяются в ослепляющем безумстве.              – Или тебе так нужны детали, чтобы ликовать? Теперь-то ты свободна.              Подобно раненому животному она вся подбирается готовая к следующей атаке. Но во второй раз ударить себя Саске не позволяет, уже до хруста костей сжимает её запястье и приказывает таким тоном, что было бы странно не задохнись она от возмущения:              – Успокойся.              – А то что? Посадишь в клетку? Не успел стать главой клана, а уже тиранишь, – она не вскрикивает от боли только потому, что привыкла к физическим пыткам. Она собственноручно измывалась над своим телом, чтобы заново сращивать кости. Похвала от Тсунаде стоила каждого хруста.              – Сдалась ты мне. Под ногами только мешаться будешь, – Саске ухмыляется. Оживает. Расцветает прямо на глазах. Наконец нет надобности сдерживать паразитический сгусток темной энергии, который пожирал его изнутри все эти дни. – Живи своей жизнью и наслаждайся свободой, как завещал тебе твой муж.              Он отталкивает её, подальше от себя, как будто она прокаженная какая-то. Боль в запястье отвлекает, из-за чего Сакура не успевает ударить его снова, больше по инерции, чем следуя какой-то определенной цели. Саске уже на приличном от неё расстоянии, направляется в ванную комнату. Так хочется его избить, хорошенько так проучить, чтобы гадости всякие не говорил. Может же одной фразой выбесить. С пол-оборота завести.              Судя по звукам, Саске прополаскивает рот. Не мылом, к сожалению. Надо было ему ещё и нос сломать. Это всё пережитки прошлого команды номер семь, когда волей-неволей они раздражали друг друга до посинения, а потом тренировались до упадка сил. Сакуру надолго не хватало, оставляла Наруто с Саске без неё развлекаться. Да уж, матушка хорошо постаралась: морально выбила из неё всю дурь до такой степени, что из вспыльчивой куноичи Сакура превратилась в послушную и безропотную невестку.              – Если не хочешь попасть под горячую руку, не возвращайся завтра в особняк. Пережди в госпитале, – вернувшийся из ванной Саске успокаивается так же быстро как вспыхивает, одну Сакуру по-прежнему трясёт, а вот встряска, которую она ему устроила, зарядила его настолько, что он уже не кажется таким несчастным и потерянным. – Мой тебе совет, Сакура, отоспись там хорошенько. Не знай я, что Шикамару на задании, подумал бы это он тебя так потрахивает.              Она и забыла, как груб на слова бывает Саске. Сначала ставит Сакуру перед фактом, прокручивает её в мясорубке и напоследок добивает дружеским советом. Не то, чтобы Саске далек от истины, но он определенно переходит все границы. Да ещё и с какой-то целью провоцирует. Видно, одного удара ему не хватило, чтобы встряхнуться и вернуться в строй. Будь Наруто в Конохе, пар можно было бы выпустить с ним на спарринге, а из доступных вариантов – одна Сакура. Она и не против была бы хоть за шкирку затащить его на тренировочную базу, да вот в приоритете у неё приятное времяпровождение с Итачи. Возиться с его младшим братом не входит в её обязанности, но спускать ему с рук подобную грубость она не станет. Ответит тем же. Прошипит злостно:              – А тебя это так заботит, да? С кем развлекается жена твоего горячо любимого брата.              – Жена. Скажешь тоже, – Саске пробивает на короткий смех. – Чтобы стать его женой, тебе бы для начала в глаза ему научиться смотреть.              Есть что-то прекрасное в том, как заблуждается Саске. В чём-то он, конечно, прав: до того, как Сай притащил на своих двух еле живое тело Итачи, Сакура не смела поднять на него глаз, уж тем более выдержать его взгляд дольше секунды.              Ответная колкость застревает в горле подобно рыбьей кости. Это не ускользает от внимания Саске, ему ведь так хочется добить её до конца. Чтобы не его одного выворачивало от осознания, что Итачи мёртв.              – Не пообещай мне Итачи и пальцем тебя тронуть, даже не знаю, как сильно бы тебя поломало.              Ох, уже это учиховское проявление заботы, а сколько же самомнения в Саске. И правда думает, что это его рук дело? Вероятнее всего, Итачи просто кивнул на его просьбу, не считая нужным объяснять, что он и так не собирался причинять Сакуре боль, уж тем более применять насилие. Но всё это и Сакуре, конечно, тоже знать было необязательно, куда выгоднее было держать её в страхе.              – Премного благодарна. Очень мило с твоей стороны.              – До чего же ты стала похожа на мою мать.              И к чему это было сказано? Ей казалось, Саске испытывает к матушке теплые чувства, но в его словах пренебрежение. Что он, что Итачи мать любят по-своему, но и найдется то, что вынуждает их видеть её пороки и с большим трудом принимать их. А Итачи, так вовсе наказать её.              – Будь я так на неё похожа, в моих руках было бы достаточно власти, чтобы занять её место и управлять общественным мнением в клане. Мнение это формирует не мужчины, а их жены, которые шепчут им по ночам, как замечательно было бы познакомиться с господином М, что пора бы уже забрать то, что ему принадлежит по праву, пойти против или поддержать верхушку клана, и пока, как ты выразился, их потрахивают, меняются политические течения. Мне, Саске, нет до всего этого дела. Более того, моим мужем невозможно манипулировать. Сам кого захочет, нагнёт. Так что мой тебе совет, не дай им всем манипулировать тобой. Поступай так, как сам считаешь нужным. Ты сам знаешь, как правильно, Саске. Ты – не твой брат. И в этом есть твоя сила.              Ему придется усмирить свою гордость, чтобы прислушаться к её совету. Как глава клана это первое, чему он должен научиться. Что Саске делает лучше всего, так это быстро учится.              – Неплохая попытка приободрить. Куда уж лучше, чем когда ты передо мной все это время на цыпочках ходила.              До чего же он невыносим! Повезло же ей, не иметь младших братьев и сестер!              – Как же жаль, Саске, что ноги тебе ещё понадобятся. Мусор выкинуть, прибраться и замести следы, – По доброте душевной Сакура собиралась привести квартиру в более-менее презентабельный вид перед возвращением ключей хозяину квартиры, избавить Саске от мелкой и ненужной работы, но раз он так энергично с ней собачится, пусть сам разбирается со своими бытовыми проблемами. – Удачи с уборкой! – она демонстративно вытряхивает бинты с мусорного пакета, после чего находит свое пальто и натягивает его, превозмогая боль в правом запястье. – А, и ещё кое-что. Промой свой рот с мылом, пока это не сделала матушка. Теперь тебе придется проводить с ней много времени. Меня-то уже здесь не будет, чтобы развлекать вас всех.              Эффектного ухода не получилось, входную дверь приходится прикрыть за собой, чтобы не привлечь внимания соседей. Но куда больше раздражает усмешка Саске и его донельзя довольный вид. Прошелся по всем болезненным пунктам, выдернул её из размеренной повседневности и поупражнялся на ней перед тем, как своим появлением в особняке Учих перевернуть устоявшиеся нормы.              О, его правление будет самым грандиозным в истории Учих. О змеиной дипломатии можно забыть, Учих ждёт раздрай. У Саске определенно есть свое видение того, как он будет вести политику. Если Итачи в свое время укреплял позиции клана на политической арене Конохи и Страны Огня, то Саске, скорее всего, будет перекраивать самих Учих, привносить перемены в их устоявшиеся традиции и корректировать их под современный уклад общества. Такая встряска клану бы не помешала. Новый виток истории, свежий глоток воздуха для тех, кто порядком устал жить прошлым клана. По наблюдением Сакуры, перемены более чем нужны. Учихи уже не состоят из одних стариков, вырастает новое поколение и им тоже нужна поддержка, они тоже хотят быть услышанными.                                   

***

      

             Подгоняемая каким-то химическим смешением эмоций и чувств, Сакура выбегает на улицу и переставляет ноги лишь с одной целью: продолжать идти, не стоять на месте, не дать словам Саске осесть у неё в груди и вбирать в себе темную энергию его паразита.              Спустя тягучие минуты она обнаруживает себя в километре – или около того – от спального района и с удивлением озирается вокруг, не сразу узнавая местность. Завидев табличку вбитую в землю, Сакура вспоминает, что по приказу Хокаге было решено снести старые дома и построить новый район. Декабрь уже наступает на пятки, а строительство даже и не начиналось.              Остановшись у таблички, она переводит дыхание и наконец может изучить сломанное запястье. Лунный свет не заменит рентгеновский аппарат, со вздохом понимает не только это, но и то, что придется прибегнуть к помощи Кацуи. Последнее, что ей хочется, так это объяснять Итачи о причинах своей травмы, уж тем более чтобы он знал, как на неё повлияли те два слова. Кацуя справится с лечением куда быстрее, чем Сакура в её состоянии. Но, как она и опасалась, Итачи появляется перед ней раньше призывного слизня, Сакура успевает только прикусить до крови палец и дать нескольким каплям скользнуть по коже.              Сломанное запястье она отводит за спину, вторую руку прячет в карман пальто, размазывая кровь по ткани. И только боль в запястье не позволяет ей расклеиться окончательно, когда их взгляды пересекаются. Итачи мёртв. Дыхание его размеренное. Итачи мёртв. Он прячет прядь её волос за ухо. Итачи мёртв. Успокаивающе гладит по щеке. Мёртв. Что-то говорит ей. Сакура же слышит только голос Саске. «Ты, Сакура, не он. Ты стоишь двух слов». Кто она такая в глазах Саске для Итачи? Они друг другу никто. Брак по договоренности. Сплошная ложь и фальшь. Всё так. Было так. Разве можно винить Саске в жестокости, если это он в неведении, если и ему больно, если…              – Сакура?              Она отзывается коротким вялым мычанием. Многого стоит присмирить свое сердце и вытолкнуть из сознания голос Саске.              – Почему я нахожу тебя здесь? – он пока не спрашивает, почему она в таком состоянии, дает ей шанс объясниться самой.              – Я не хочу ничего обсуждать. Вернёмся домой, – Сакура и сама пока не понимает, что называет домом временное убежище. Единственное место, где ей хочется быть. Где ей есть место, где она не будет чужой и лишней, где она чувствует себя в безопасности.              – Хорошо.              Итачи идёт позади на расстоянии вытянутой руки. Если она захочет к нему повернуться, они поравняются, но пока Сакуре нужно пространство, побыть наедине со своими мыслями, успокоиться и расслабиться хоть на какое-то время. С Итачи ей не нужно переживать, захочет ли кто снова прокрутить её в мясорубке подобно Саске или перенести в гендзюцу и мучить её воспоминаниями об отце, как это сделала матушка. Тут скорее беспокоиться стоит, что станется с теми, кто посмеет сделать всё это с Сакурой. Да разве Сакура узнает? Станет Итачи обременять её ум ненужными подробностями? Молча сделает, сам успокоится и признается в содеянном, если слишком уж прижмет.              Сакура останавливается у круглосуточного магазинчика, где они ужинали лапшой быстрого приготовления. Пяти минут ей хватит, чтобы Кацуя залечила запястье.              – Подождешь меня? Хочу кое-что купить.              – Хорошо.              Странно прятаться за полками с рядом разнообразных алкогольных напитков. Продать – ей в этот час не продадут, а глотнуть саке очень уж хочется. Убедившись, что она вне видимости как кассира, так и Итачи, Сакура заканчивает ритуал с призывом и поспешно предупреждает Кацую быть тише.              – Сакура-сан, что-то случилось?              – Не поможешь с запястьем? – тем же шепотом отвечает и посматривает по сторонам как тот же кот с прачечной. Кацуя согласно двигает антеннами и заползает к ней под рукав. – Спасибо.              Сращивание костей дело не из приятных. Сакура закусывает палец, чтобы не дать и звуку вырваться. Всё заканчивается даже не за пять, а за три минуты. Что-то Саске совсем уж переусердствовал, не так уж сильно она и била. Всего один зуб выбила, хотя можно было обойтись большими жертвами с его стороны.              – Что-то ещё?              – Мне уже лучше, спасибо.              – Сакура-сан, вам стоило бы выспаться, – и Кацуя о том же. Неужели Сакура так паршиво выглядит?              – Обязательно, – такому обещанию как-то не верится, и все же Кацуя со вздохом прощается с ней и исчезает в белой дымке.              Поправив рукав, Сакура решает заняться тем, за чем зашла. Следует взять что-нибудь для перекуса.              Она поворачивается к полкам за спиной, проходится взглядом по названиям и неосознанно подпрыгивает на месте, прижав ладонь к груди будто это как-то поможет унять сердцебиение. На неё сейчас смотрит не упаковка с разнообразием орехов, а черные бусинки ворона. От этой птицы и шагу не ступить! Выслеживает подобно ищейке. Так, значит, отомстил ей за то, что отдала угощение коту? Сакура недовольно поджимает губы и с видимым раздражением топает к выходу. Высказать Итачи за его вездесущего ворона!              Но когда она открывает дверь, весь её запал сдувается. Глаза ворона – глаза Итачи. Всё, что видит птица, видит и он.              – Нашла, что искала?              Дверь за её спиной захлопывается, трель колокольчиков затихает, и очень уж хочется вернуться обратно. Так и тянет подальше от испытывающего взгляда.              – Мне… саке не продают. Время, оказывается, позднее.              – Уверен, пару минут нам простят.              Когда в твоем арсенале Вечный Мангекьё Шаринган, ощущение времени и правда стирается для других. Именно это сейчас происходит с кассиром. Мало того, что ему не доплачивают и приходится работать в ночную смену, иногда попадаются такие вот индивиды как Учиха Итачи. Продать им что-то – не продашь, их можно только угощать. И ведь не совестно же Итачи принимать две бутылке саке в подарок и дорогие закуски к алкоголю.              – Что-то не так? – любопытствует Итачи, возвращаясь с внушительным пакетом в руке.              – С моими долгами ты так же расплачивался?              – Какую-то часть пришлось заплатить. Было бы невежливо оставлять их ни с чем. Насколько я помню, расписку и подтверждение выплаты долгов ты получила. Прошел уже год – и никто не жаловался. Не посмеет пожаловаться и когда меня здесь уже не будет.              Именно в такие моменты Сакура понимает, какой же он все-таки страшный человек. Из них двоих хотя бы у неё должна быть совесть. Она обязательно найдет адрес проживания кассира и оставит под дверью конверт с деньгами или отправит анонимным переводом деньги на личный счёт.              – Как прошёл твой день? – этот его будничный тон действует на неё не хуже грубой манеры Саске.              Итачи не оставит неразгаданным ни одно происшествие. Если бы не ворон, у нее бы точно получилось замять инцидент с его глупым младшим братом.              – Полдня ушло на избавление следов твоих пальцев, – таким же будничным тоном принимается перечислять Сакура, легким шагом направляясь в сторону убежища, прекрасно зная, что за спиной – Итачи. – Ужин провела с твоими чудесными родителями. Выбила твоему очаровательному брату зуб и пожелала ему замечательного вечера за уборкой. Теперь вот думаю, сколько рюмок мне сегодня выпить. На трёх или четырех остановиться. Видишь ли, завтра мне необязательно возвращаться в особняк. Вдоволь развлекусь.              – Всего один зуб? Мне казалось, ты способна на большее, – и как на это не обернуться и не взглянуть с такой укоризной, что на его месте кто-то вроде Узумаки пискнул бы и ретировался. – Видимо, сегодня ты не так кровожадна, какой была вчера.              – Кто же знал, что вы, Итачи-сан, мазохист и садист в одном флаконе.              Итачи оставляет её ни с чем, разве что издает что-то похожее на низкое и утробное хмыканье, и продолжает свой путь, обходя её стороной будто они идут в разных направлениях. До чего же он возмутительно… соблазнителен даже в такой ситуации! Сакура кривит губы и уже тяжелыми шагами следует за ним.              Как же ей этого будет не хватать.                                          

***

      

                    В какой-то момент начинает казаться, что Итачи её спаивает. Так щедро наливает саке, что это как-то даже подозрительно. Он глубоко ошибается, если считает, что ему удастся претворить свой план в действие. Только вот Сакура все равно глупо улыбается ему, когда кругами ходит по комнате, раздумывая, а не сыграть ли ей в дартс с сюрикенами. Итачи восседает на своем излюбленном месте, на футоне, сцепив руки в замок. Наблюдает за ней. Возможно, любуется. Позволяет себе забыть о мире реальном, отложить все дела на потом.              Сакура же все откладывала изучение содержимого шкафа со всякой всячиной. Похоже, пришло время разобраться, что он в себе таит.              Она находит на покрытых пылью полках целое собрание манги, затупленные кунаи, пустую аптечку и радиоприемник. На пожелтевших страницах комикса – пятна, такие бывают как раз-таки от лапши быстрого приготовления. Это история о мальчике-шиноби.              – Шисуи нравилось читать мангу, – Итачи впервые с такой легкой подачи делится о чем-то подобном. Сакура замирает с томиком в руках, боится пошевелиться, чтобы не спугнуть откровение. – Я не смог сжечь его вещи. Оставил их здесь. Но и притронуться к ним так и не смог за столько лет. Покрылись пылью за ненадобностью.              – А с ним весело было, да? – Сакуре не хочется придавать моменту излишний драматизм.              – Не так весело как с тобой, но да.              – Так ты со мной веселья ради, а я-то думала по большой любви.              – Мне казалось, веселишься со мной ты.              – Одно другому не мешает, милый, – она очаровательно ему улыбается и возвращается к чтению томика. На полях есть какие-то пометки. Почерк прям как у Наруто. Не разобрать с первого раза.              – Не подскажешь, кто сломал тебе запястье?              – Да там просто перелом. Дело пяти минут, – Сакура слишком увлечена изучением комикса, чтобы придать значение вопросу Итачи. Очень зря.              – Мне не сложно повторить вопрос. Кто именно сломал тебе запястье?              – Ну и ябеда твой ворон, – приходится захлопнуть мангу. – Как думаешь, радиоприемник работает?              – Все-таки Саске.              – О, смотри, заработало! – Сакура демонстративно сдувает пыль и выкручивает громкость радио по максимуму, чтобы после понизить. Радио шипит, сигнал пока ловиться не хочет. – Слушай, а я даже не знаю, какую музыку ты любишь. Да я и в целом не так много о тебе знаю. Какой твой любимый цвет? А ты точно данго любишь? Тебе вообще нравится читать книги?              – Что и стоило доказать, я здесь исключительно ради твоего развлечения.              – Прости, так уж вышло, – её хорошее настроение заразительно, судя по тому, как слабая улыбка появляется на его лице. И от этой его улыбки в груди разливается почти такое же тепло как от саке, только нет в этом горечи, одна сладость.              Наконец ловится какая-то тоскливая мелодия, годится только на то, чтобы сидеть у окна и выжидать дождь. На следующей станции в песнях слишком уж много задора, Сакура переключает ещё раза три, пока не сдается и не возвращается на самую первую. Вслед за предыдущей песней заиграл не самый сейчас популярный хит, со времён в Академии, потому и веет своей особой ностальгией. В последний раз она слышала его на каком-то общем сборе выпускников, когда ещё было желание бездумно проводить время с ровесниками за танцами и разного рода глупостями. Сакура тихо подпевает, погружаясь в воспоминания. Тогда всё казалось таким лёгким и простым. Верилось всему тому, о чем говорилось в тексте песни. Представлялось возможным. Чем-то достижимым, стоит только поверить.              – Мне нравится эта песня, – она и сама не понимает, зачем рассказывает о такой глупости. Разве будет ему интересно? Когда она уже думает выключить радиоприемник вовсе, Итачи вдруг решает подняться и подойти к ней. – Что-то не так?              – Всё так как надо. По крайней мере, я на это надеюсь, – неловкость, с которой он это говорит ощущается щекочущими мурашками по коже. Сакура с удивлением позволяет притянуть к себе и в таком же неловком состоянии закружить её по комнате. Это до того нелепо, что вызывает смех вместе с улыбкой. Выдержать такую пытку невозможно, Сакура заливается глупым смехом, хватаясь за его плечи. Итачи же со вздохом признается, не отпуская её ни на секунду: – Это оказывается куда сложнее, чем я думал. Мне нужно больше практики.              – Почему же, очень даже неплохо, – она откровенно врёт, лишь бы подтолкнуть его к ещё одному кругу вокруг комнаты.              Кто бы мог подумать, что ему захочется закружить её в танце. Перебороть в себе то, чего казалось нет. В его еле скрываемом смущении и лёгкой нервозности есть свое очарование. Опьяненная как саке, так и моментом, Сакура тянет губы в улыбке, в которой нет ни грамма фальши, это самая искренняя и, пожалуй, счастливая улыбка за последний год.              – Но признаю, не очень на тебя похоже. Всё пытаешься реабилитироваться в моих глазах?              – Можно сказать и так. Если у тебя есть предложения получше, я к ним открыт.              – Мне и так неплохо.              Возможно, свою улыбку – такую редкую и задумчивую – он прячет в её волосах, Сакура никогда этого не узнает, но ей приятно представлять, что так и есть. Кружиться по комнате они уже не кружатся, признали, что им такой формат не совсем подходит, зато никто не возражает против того, чтобы в молчании слушать музыку и уже в медленном танце покачиваться в сторону.              – Когда я вернусь, – предплечья Итачи наполняются ощутимым под её ладонями напряжением, да и его широкая ладонь на её талии сравнима с прикосновением к раскаленному железу. – это могу быть не совсем я. Поэтому нам следует придумать кодовое слово.              Кодовое слово, которое, разумеется, он уже обдумал, осталось только её поставить перед фактом. Сакура сдерживает свой усталый вздох, с некоторыми его проявлениями приходиться мириться. Злости и обиды уже нет, есть лишь попытка понять. В конце концов, он делает из необходимости защитить их обоих.              – Я могу внести свою лепту?              – Разумеется.              Будет забавно посмотреть, как сильно он видоизменит её предложение. Сакура раздумывает над всевозможными вариантами, ни один ей не по вкусу, потому она решает ограничиться простым и незамысловатым:              – Что насчёт такого варианта, – она в волнение облизывает губы. – Я могла бы спросить: «Когда ты обещал мне вернуться?» Что думаешь? Подойдет?              Судя по тому, как он задерживается с ответом, ему не то чтобы понравилась её идея, но отказаться от неё было бы невежливо. Что, если это задело бы чувства Сакуры?              – Если тебе нравится, то… – что-то будто скрипит в нём, так он силится смириться. – остановимся на этом варианте.              – О, мне нравится. Особенно то, как сильно понравилось тебе, – нельзя упускать такую прекрасную возможность немного над ним посмеяться. – И что ты ответишь на мой вопрос?              – Думаю, надо выбрать то, о чем мало кто мог бы догадаться.              – Что-то, что ты вряд ли бы сказал?              – Верно.              Проходит несколько погрязших в размышлении минут. Сакура изучает его лицо, сравнивает с тем, каким оно казалось ей раньше, находит в нём усталость, и с дрогнувшим на какое-то мгновенье сердцем обнаруживает тень. Изменение, на которое он ей намекал, которого он сам опасается и не хочет показывать, как это его беспокоит. Если так подумать, темнота эта появилось в тот самый день, когда её затянуло в гендзюцу матушки, когда чакра его была до предела, а запах крови пропитал ткань походного плаща настолько, что даже сейчас она явственно его слышит.              – Пожалуй, я отвечу так, – наконец прерывает тишину Итачи. – «Я вернусь, когда за окном будет вечерний этюд», – и прежде чем Сакура полюбопытствует, что же это значит, он поясняет: – Это время, когда небо окрашивается в теплые и холодные оттенки розового, а этюд – потому что в шахматах есть такой, скажем, прием. Когда я был на задании в Стране Неба, мне выдалась честь сыграть партию с господином Шинно. Я был настолько восхищен, что даже рад был ему проиграть. Он был невероятно талантливым ирьёнином, но лишён нравственных принципов. Насколько мне известно, он обучил Орочимару запретным техникам Реинкарнации.              Будь у них больше времени Сакура с удовольствием попросила бы рассказать побольше подобных историй о его странствиях, но так боязно спугнуть скупую в их обстоятельствах безмятежность момента. Какая роскошь находиться сейчас вместе, прикрывая веки, чувствовать прикосновение к щеке, переходящее к скуле и шее, слышать его ровное дыхание и осознавать его присутствие рядом.              – Чем ты хочешь заняться этой зимой? – Итачи задает столь примитивный вопрос так будто нет ценнее информации чем эта. По радио уже играет что-то тягучее и невероятно скучное, но для фона годится. Тишина сейчас бы слишком уж давила.              – Чем бы мне хотелось заняться? – задумчиво тянет Сакура, рассматривая изгиб его шеи. Свеча на верхней полке шкафа отбрасывает тень; та резвится, то и дело падая на его кадык. – Куноичи и выездным ирьенином мне уже не стать, да и не сильно хочется, а вот заняться исследованиями было бы интересно. Мне еще не приходилось проверять на себе Технику Божественной Регенерации в полной её силе, – стоит ей заговорить о возможном вреде своему здоровью, Итачи сразу же напрягается всем телом, потому приходится поспешно успокоить: – И не собираюсь проверять. В ближайшее время уж точно. Зато ко мне пришла обратная идея. Что, если ускорить регенерацию тканей, соответственно и клеток? – в голосе её появляется воодушевление, и глаза, скорее всего, загораются от нетерпения убедиться в своей теории. – Как ты знаешь, бесконтрольное деление клеток может привести к мутации и как следствие – к раку. С одной стороны это поможет найти лечение рака, с другой – могло бы стать смертельным оружием. Необратимая болезнь. Из-за этого я все ещё сомневаюсь, хорошая ли идея начинать исследование. Медицинские техники лишь с виду безобидны, взять в пример Орочимару с его опытами. Последнее, что мне хочется, так это подтолкнуть кого-то стать им.              – При условии, что это станет твоей личной техникой, о существовании которой никто кроме меня знать не будет, попробовать стоит. Преимущество будет на твоей стороне.              – Но не слишком ли это жестокая смерть? Я не… не хочу отнимать жизнь.              – Ты знаешь, что я скажу на это, Сакура.              Что же, хорошо, почва прощупана, теперь надо как-то подобраться к главной цели, к тому, почему вообще она задумалась над созданием столь опасного оружия в её арсенале.              – А эта техника могла бы, скажем, например, помочь в устранении… тех человекоподобных существ? Или членов той самой организации?              Ступать на минное поле было бы куда предпочтительнее, чем ощущать то, как накаливается воздух в комнате.              – Я был бы рад, не задумывайся ты об этом вовсе, но вынужден признать, лучше иметь козырь в рукаве, чем надеяться на чудо.              Следующий этап хоть и будет сложнее, попробовать стоит. Сакура набирает в легкие воздух и выпаливает, едва не сглатывая буквы:              – Есть ли вероятность, что я могу с кем-нибудь из них столкнуться?              Как она и думала, вопросом Итачи недоволен. От его молчания уже не просто неуютно и хочется повести плечами, Сакура не против была бы вернуться обратно в особняк, даже если матушка вдруг захочет испробовать на ней ещё одно гендзюцу. Это ещё она не упомянула о своих планах усиленно заняться тренировками в тайдзюцу в комбинации с Бьякуго. На тот случай, если… если что-то пойдет не так. А у Сакуры, как показывает практика, за исключением ирьёниндзюцу ничего по плану не идет. Можно даже не загадывать наперед.              – Излишней бдительностью ты лишь привлечешь к себе внимание. Поступай так, как поступаешь обычно.              – Но… – она обрывает себя на полуслове, больше не ощущая его рук на своей талии. Нет надобности объяснять, всё понятно по его взгляду. – Есть, значит.              – Тебе нужно опасаться только одного человека, и он будет скрываться среди Учих, остальные тебя не тронут. Половина из них уже мертва. Не без помощи господина Нара, – его прикрытая вежливостью ревность сейчас отходит на второй план.              – Среди Учих? Так ты поэтому пытаешься оградить меня от клана? Будто бы меня выгоняют за бесполезностью? Кому нужна вдова с выкидышем?              Наверное, её должны радовать как очередная разгаданная загадка среди прочих, так и продуманность с его стороны, но почему оно все ещё причиняет боль? Почему её ценность определяется лишь в том, может ли она родить здорового наследника? В том, что она чья-та жена?              Как бы Микото искусно ни управляла общественным мнением, она все равно была и будет госпожой Учиха, женой Фугаку-сана. Именно об этом матушка и говорила тогда. У неё ушло шестнадцать лет на то, чтобы к её мнению прислушивались, а люди по-прежнему смотрят на неё как на мать Итачи и Саске прежде всего. Не удивительно и то, что Изуми Учиха с бессильной злостью вынуждена признать, что «рождена она женщиной, не ей вершить историю, не ей решать, кого будет поддерживать её семья». О каком праве голоса может идти речь, когда ты – слабое звено команды вовсе не потому, что тебе недостает навыков, а потому что ты женщина, а цена твоей свободы – смерть мужа.              Перестанут ли её терзать эти чувства, когда пути с Учихами навсегда разойдутся? Или общество не даст ей забыть об этом ни на минуту?              От приподнятого настроения нет и следа. Сакура вновь погружается в мысли о сказанном сначала матушкой, после Саске, и напоследок – о необъяснимом забвении прошлой ночью. Вздохнув, она резко выключает радиоприемник: в ушах начинает шуметь, да голова раскалываться.              – Прости, я… я сейчас.              Возможно, это и есть побег. Или отсрочка неизбежного. Самонадеянно было полагать, что слова Саске забылись. Они прыгают радикалами в отражении зеркала в ванной, эхом звучат в голове и вызывают дикое раздражение в груди. «Живи своей жизнью и наслаждайся свободой». Что в понимании Саске свобода? Что он знает об этом? И как жить своей жизнью, если нужно начинать всё сначала?              Какая ирония, так стремиться к свободе, а когда до неё уже рукой подать – не знать, что с этим всем делать дальше. Или смысл как раз-таки в том, чтобы просто жить своей жизнью. Просыпаться, наслаждаясь завтраком с мамой, собираться на работу в госпиталь, заниматься пациентами и своими исследованиями, проводить время за тренировками, возвращаться обратно в общую с их мамой квартиру. И ждать. Ждать минутами. Часами. Днями. Неделями. Месяцами. Ждать, затаив дыхание. Надеяться. Впрочем, они оба заложники ожидания. Дня, когда за окном наступит-таки вечерний этюд.              В отражении зеркала она уже не одна. Их разделяют несколько шагов. Сейчас это шаги, а пройдут пару дней – это будут километры. Признаться, в ней нет той самоуверенности первых дней их отношений. Она будет скучать сильнее, чем ей казалось. Думать о нем чаще, чем следовало бы. Находить в себе силы не искать его в укромных улочках Конохи. На крышах старых домов. И в темных подземельях.              Конечно, она знала, знала, что осень закончится ожиданием его возвращения. Никакого обмана не было. Он дал ей выбор – и она согласилась «больно падать». И все же глупо надеялась, что реальность хоть раз притворится иллюзией. Загвоздка ещё и в том, что Итачи как поступал по долгу выбранного пути, так и продолжает поступать. Идти же за ним, следовать его пути, будет уже предательством по отношению к себе, а свой урок Сакура хорошо усвоила: думать она должна прежде всего о своем благополучии. Её жертвенность, как и порыв поддаться чувствам, никому лучше не сделают, лишь подвергнут их всех опасности.              – Я создам свою технику, – Сакуре нужна цель, куда двигаться дальше, а что у неё всегда получалось лучше всего, так это учиться. И именно с этого и начнется её свободная от Учих жизнь. Судя по игре света в его глазах, Итачи догадывается, зачем она переводит тему и для чего делится планами на будущее. Ради него в том числе. Позволить ему уйти с чуть меньшим сожалением и чувством вины. – Буду делать то, что мне нравится. Возвращать к жизни. Заботиться о тех, кому нужна помощь. Буду опорой Конохи. Опорой себе. Вот, чем я буду заниматься, пока ты будешь решать свои… вопросы. Представим, что и у тебя, и у меня – долгосрочная миссия.              – Хорошо бы придумать долгосрочную миссию и господину Нара, – таким образом Итачи немного снижает градус её переживаний, переключая больше на свои, приземленные и способные отвлечь от тяжелых мыслей. Какая жертва с его стороны – обозначить вслух свою ревность, чтобы дать ей возможность лишний раз подразнить его. – Куда бы мог его отправить Хокаге? В Стране Снега сейчас очень спокойно. Но опять же, вынужден признать, его ум нужен здесь, в Конохе. Лет через пять-шесть он мог бы стать советником Хокаге. Его нужно только немного подтолкнуть в правильное направление.              – Обычно мужья не поддерживают бывших любовников своих жен.              Сакура поворачивается к нему, сложив руки на груди, и её жест он считывает как сигнал приблизиться. Преодолеть три шага, но удерживать между ними пару сантиметров, чтобы ей хотелось прижаться самой, прильнуть и почувствовать раскаленное железо его ладоней на своей талии, в низу живота и на всех тех участках тела, не скрытых под кимоно. Безусловно ей хочется, но не ему же одному играть в эти игры.              – Чем ближе он к политике, тем дальше – от тебя.              – Советникам Хокаге иногда приходится иметь дело с заведующими госпиталя.              – До этого еще дожить надо, верно? – а вот теперь Итачи оставляет миллиметры между их губами.              Понимая, что ему удается-таки соблазнить её, Сакура сжимает бицепс своей левой руки, и старается смотреть куда-то сквозь него. Приоткроет губы, даже чтобы ответить на вопрос, и проиграет окончательно.              Предательское тело с коленями, что так и норовят подкоситься, и приятными спазмами в животе, тянется вперёд. Когда бёдра ощущают-таки тепло чужого тела, Сакура выдыхает напряжение ему в губы, не сводя с них глаз.              Поцелуй на этот раз тягучий подобно мёду, с привкусом саке, изучающий, запоминающий, наслаждающийся каждым касанием языка по нёбу, зубам и внутренней стороне щеки. Согревающий скулы его пальцами, подчиняющий повороты её головы, поцелуй этот не похож на все их прочие.                                   

***

      

             Первый букет цветов приходит в полдень. Киёко-чан, её верная помощница, с любопытством заглядывает в роскошные бутоны хризантем и вытягивает записку, которую по просьбе Сакуры зачитывает вслух. Открытые ухаживания, да ещё и в госпитале, – это не про Итачи, а значит, это от кого-то, кто хотел бы заявить о себе, прежде всего, перед другими.              – Скорейшего выздоровления и процветания вам, Сакура-сан. С уважением, Изуми Учиха, – с каждым новым словом недоумения в голосе помощницы всё больше. – Выздоровления? Сакура-сан, вы плохо себя чувствуете? Почему я об этом не знаю?! Надо скорее предупредить Шизуне-сан!              Ну разумеется, кто лучше чем Изуми подойдет на роль вестника дурных вестей. Слухи о плохом самочувствии молодой госпожи Учиха к вечеру сегодняшнего дня разойдутся по всей Конохе. Пора, значит, приступать к этапу «отвлекающий манёвр». Сакура прикусывает нижнюю губу, с неудовольствием понимая, что тянуть с объяснениями уже нельзя.              – Поставишь цветы в вазу? С Шизуне я сама поговорю. Через двадцать минут пойдем вместе на обход и я всё тебе расскажу. Нет, давай лучше, через тридцать, – Сакура нервно приглаживает волосы и поправляет и так идеально сидящий халат.              – Хорошо, буду вас ждать, – Киёко-чан покидает кабинет первой.              Шизуне находится не сразу. Сакура ждёт у её закрытого кабинета ещё минут десят, прежде чем покажется её силуэт на том конце коридора. В руках у нее несколько папок с историями болезней. При виде Сакуры она радостно машет ей ими в приветствии.              – Хочешь вместе пообедать? Я сейчас свободна.              – У меня обход через минут двадцать. Я хотела обсудить один личный вопрос.              – Хорошо, заходи, – тревога промелькнула-таки в глазах Шизуне, прежде чем она успевает скрыть её. Оказавшись внутри, первым делом она снимает халат и кладёт папки на стол, после чего указывает на кушетку с мягкими подушками. – Присаживайся. Меня недавно угощали сладостями из Кири. Я еще не успела их попробовать. Откроешь, пока я наливаю нам чай?              – Да, конечно, – Сакура принимает протянутую коробочку с лакомствами и в нетерпении ждёт, когда закончатся приготовления к чаю.              Шизуне не любит неловкие ситуации и излишнее напряжение, потому ей нужно сначала настроиться самой и настроить других на продуктивную беседу. В этом плане она чем-то напоминает матушку, только с Шизуне куда комфортнее.              – Я как раз хотела с тобой поговорить. О твоем положении. И о скором возвращении Тсунаде-шишо, – видно, Шизуне не терпелось поделиться хорошей новостью первой.              – Тсунаде-шишо возвращается? – радость Сакуры сменяется на беспокойство. – Но… но почему вдруг именно сейчас?              – Этого она мне не сказала. Возможно, у неё какие-то дела здесь в Конохе. Хокаге ждёт её возвращения не меньше нас с тобой. Говорю тебе, чтобы ты была готова к встрече с ней. Кто знает, как она отреагирует на… всё, что происходит в твоей жизни, – Шизуне неловко откашливается и делает глоток чая, чтобы промочить горло. – Так о чём ты хотела поговорить?              Возвращение Тсунаде не входило в планы Сакуры уж точно. Новость, конечно, замечательная, но принесёт ли это какие-то изменения в её жизни? Интересно то, что шишо появляется в жизни Сакуры тогда, когда она потеряна и растеряна, не знает, куда двигаться дальше и как начинать всё сначала.              – Могу я на пару дней занять отдельную палату? Только для меня.              На случай отказа Сакура подумывала воспользоваться своим кабинетом. Там и будет принимать букеты цветов и пожелания о выздоровлении и благополучии малыша. Или даже встречать Учих лично, что маловероятно, но все ещё возможно. Кто знает, кто из них посчитает нужным заискиваться перед молодой госпожой.              – Это можно организовать, – Шизуне удивительно добра сегодня. – При условии, что причина будет более чем убедительна. Я не могу просто так выделить тебе палату.              – Да, я понимаю, – как бы так объяснить, чтобы не выдать лишнего. – Через пару дней, может меньше, будет объявлено, что я… что у меня был выкидыш, но до этого нужно подготовиться и сделать вид, что я на сохранении. Для этого и нужна отдельная палата.              С хмурым видом Шизуне тянется к лакомству и с таким же видом пережевывает его. Обманы подобного типа ей никогда не были по душе. Они идут вразрез её принципам, но куда выше она ценит преданность тем, кого любит и о ком так заботится. Поэтому она устало вздыхает и сдается мягкому напору Сакуры.              – Я только надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, и ко мне домой не заявится твой муж. Или твоя свекровь. Даже не знаю, с кем из них мне хотелось бы встретиться меньше.              Насчёт матушки Сакура не уверена, но знать Шизуне об этом не обязательно.              – Можно ещё кое о чём попросить? Обещаю, тебе это понравится, – не похоже, что Шизуне ей поверила. – Могу я с начала следующего года брать больше смен? Я готова к большой нагрузке. И даже согласна вести группу новеньких ирьенинов. Возьмусь за любой новый проект. Исследование какое-нибудь провести. Всё, что ты захочешь. Мои навыки и время – в твоем распоряжении.              – Это всё, конечно, звучит заманчиво, Сакура, но что на это всё скажет твой муж? Помнится, это он хотел запретить тебе работать в госпитале.              – Но потом же разрешил, – с этими Учихами Сакура разучилась шутить без сарказма. – В следующем году у меня будет очень много свободного времени. На первом месте будет работа. Не семья. Исключительно работа. Чем больше рабочих часов у меня, тем свободнее твое время. Что скажешь?              – Скажу, что ты стала наглее, Сакура, – не без тени улыбки отмечает Шизуне. – Будет тебе работа. Много работы.              – Шизуне-сан, благодарю за вашу доброту и понимание. Вы прекрасный руководитель, а Тсунаде-шишо я беру на себя.              – Тебе стоило с этого начать.              Сакура в ответ смеется. Начинать всё заново – уже не кажется таким пугающим. Главное, начать, а там, посмотрим, как сложится.                                   

***

      

                    Такое количество хризантем Сакура получает впервые. Киёко складирует букеты на подоконнике, а те, что побольше – кладёт на пол. Губы сами кривятся в усмешке при каждом искреннем и теплым пожелании с припиской имени и обязательно фамилией так созвучной с её собственной. Где они все будут, когда по Конохе пройдется слух сначала о её выкидыше, а потом и о том, что она больше не часть семьи? Там, где и всегда, в квартале Учих, но никак не рядом с ней, чтобы посочувствовать. Зачем сочувствовать тому, у кого нет власти? Даже той толики, что была у Сакуры.              Однако работники госпиталя, начиная от выпускников Академии и заканчивая персоналом по техобслуживанию, заходят в её палату и спрашивают, как её самочувствие. Кто-то из них благодарит за помощь, оказанную Сакурой либо совсем недавно, либо много лет назад, когда она ещё была просто ученицей Тсунаде-шишо. Они по-прежнему обращаются к ней как к «Харуно-сан», а потом извиняются за ошибку и нервно поправляют себя, так и не привыкнув к её новому статусу.              Как бы ей ни хотелось оказаться во временном убежище, Сакура решает переждать в госпитале. Что, если Саске решит нагрянуть? Или матушка с Фугаку-саном? Надежда только на то, что Итачи придёт к ней сам. Сакура то и дело посматривает в окно и попеременно вздыхает, не зная, чем себя занять в ожидании. Неужели дни без него будут проходить так же?              Рой бессвязных мыслей обо всём и ни о чем затихает только к полуночи, когда Сакура уже не в силах бороться с усталостью погружается в глубокий сон. Больничная кровать приятнее футона в особняке Учиха, да и в целом стены госпиталя дарят ощущение безопасности. Коноха и госпиталь – наверное, они и есть её дом.              Утро следующего дня начинается с появлением Мебуки. На то чтобы её успокоить уходит почти всё утро. Мама отказывается отходить от ней и не понимает, почему никто из главного семейства Учих так и не навестил её. Она сдерживает себя от крепких словечек и мнением своим не делится, не желая обидеть дочь, но если вся правда станет ей известна, она уже не будет смотреть на Микото с восхищением и найдет в себе смелости заявиться на порог особняка Учих, чтобы хорошенько их всех отчитать и во всеуслышание заявить, что она никогда их не простит. Именно по этой причине Сакура продолжает скрывать и обещает себе, что когда-нибудь расскажет всё, как есть. Когда-нибудь, но не сейчас.              Обедает она вместе с мамой и Киёко-чан. Это до того непривычно, что мысленно переносит в те первые дни замужества. Тогда она тоже не могла сделать и глотка, что уж говорить о том, чтобы распробовать запеченную сёмгу на вкус. Вполуха слушая их беседу, Сакура понимает, что ей нужно заново свыкаться с тем, что не все разговоры имеют двойное дно и несколько разных смыслов сразу. За спиной у них – поднос с едой или тёплый плед, а не кунай, секретная техника или вышитое золотом кимоно с остроконечным кандзаси.              – Сакура, – ласковый голос мамы раздается в голове. – Что ты, всё наладится. Не плачь, моё солнышко.              – Что…? Я… – Сакура проводит подушечками пальцев по щеке и с удивлением размазывает слёзы по коже. – Простите, – поклон в извинении выходит неосознанно. За слабостью всегда идёт наказание, а слёзы и есть проявление слабости. В поклоне она подавляет приступ, а лицу приказывает замереть в невыразительной маске.              – Сакура, – голос Мебуки уже дрожит. – За что же ты извиняешься? Всё будет хорошо, мама здесь. С тобой. Мы справимся, ты не одна, я с тобой, не забывай об этом. Иди сюда, – в её объятиях каменная маска спадает и Сакура позволяет себе расслабиться, тихо шмыгнув носом и крепко прижавшись к матери.              – Сакура-сан! – жалостливо тянет Киёко и обнимает её следом.              – Простите, что-то я немного расклеилась. Спасибо вам, – Сакура не выдавливает из себя улыбку, а улыбается хоть и несмело, но по-настоящему. – О чём вы говорили? Я немного отвлеклась.              – Я рассказывала Киёко-чан, как мы с тобой ходили на летний фестиваль. Помнишь? Тебе тогда было семнадцать.              – Фестиваль? Да, припоминаю что-то.              Детали того дня погружают в беседу и все остальное время обеда Сакура посвящает свое внимание маме и помощнице, отгоняя все прочие мысли.              Прощание с Мебуки выходит сложным, в первую очередь для Сакуры. По этой же причине она так редко и навещала её. Соблазн остаться с ней был велик, а возвращаться, к сожалению, надо было. Маме явно хочется что-то добавить, но в последнюю минуту она машет рукой и обещает сказать завтра. Ведь завтра она снова придёт и навестит её с фруктами и вишневым пирогом, который так давно хотела испечь для Сакуры, да не знала, как лучше передать.                     

***

                    Стоит Сакуре хоть на минуту позабыть об Учихах, оставшись наедине с собой, они дают о себе знать стуком в дверь палаты. В проеме двери она ожидает увидеть либо матушку, либо Саске, но никак не Фугаку-сана. Его статная фигура нависает подобно монолитной скале, квадратная челюсть напряжена, а немигающий взгляд проходится по лицу невестки. Сакура поспешно кланяется в приветствии, глазами бегая по поверхности своего одеяла в непонимании, почему навестить её пришел именно он.              Когда она выпрямляется как струна, Фугаку-сан уже прикрывает за собой дверь и подходит к окну, усыпанному хризантемами. В его присутствии они будто окрашиваются в красный и превращаются в паучью лилию. Он берёт в руки одну из карточек и утробно хмыкает. Затем смотрит подолгу в окно, сцепив руки за спиной и дыша так громко, что это напоминает звуки грома.              Язык же её прилипает к нёбу, Сакура не смеет прервать гнетущую тишину. Появление матушки было бы объяснимо, как и бесцеремонное – Саске, но если нет никого из них, значит, что плохие новости дошли-таки до неё, подкосили и лишили всяких сил, а зная, как именно доносит информацию Саске, особняк Учих явно погрузился во тьму. Без матушки – это просто дом, у которого отняли сердце.              – Похороны состоятся на следующей неделе. Думаю, тебе не надо объяснять, чьи именно.              Саске был к ней благосклонен. В его словах было куда больше заботы, чем в словах Фугаку-сана. При нём можно было всё: заплакать, разозлиться, да хоть задохнуться от скорби. На нём можно было отыграться. Что она и сделала. Но с Фугаку-саном можно только замереть, уставившись в одну точку. Саске будто знал: никто не станет с ней церемониться. А Итачи прекрасно понимал, что будь она готова ко всему, они догадались бы по её реакции, что он жив. Потому самый безопасный вариант: держать её в неведении.              – Твоё присутствие необязательно. Твою игру на публику Итачи вряд ли бы оценил.              – Я не настолько бессердечна, Фугаку-сан, – Сакура направляет свой тяжелый взгляд на спину свёкра. – В отличие от матушки мне есть дело до моего мужа.              – Да, я слышал о твоей непонятной нам с Микото влюбленности. Размышлял на досуге, что же могло изменить твое отношение к Итачи, – он говорит неспеша, задумчиво, раздражающе тягуче. – Всё это – дело уже забытое.              – Вы… вы так спокойно приняли… – она все же не может закончить начатое.              Единственное, что будет способно унять дрожь в пальцах, это прикосновение к Итачи. И как только за Фугаку-саном закроется дверь, Сакура не станет выжидать ночи, оставит клона и отправится в убежище.              – Это было неизбежно. Мы все были в той или иной мере готовы. Тоже самое я мог бы сказать и о тебе, Сакура, – он разворачивается к ней, и было бы странно не опусти она глаза, выдержать его взгляд пока задачка для неё посильная. – Я склонен верить в то, что Итачи заблаговременно поставил тебя в известность, но есть ещё несколько моментов, которые не сходятся.              Сакура для него на один укус. Расколет без особых усилий. Он уже это делает.              – С твоего позволения я хотел бы проверить несколько своих теорий. Они безобидны для тебя, возможно, опасны для меня.              Сакура не знает, как такому противостоять, даже после стольких битв с матушкой, хочется безвольной куклой сдаться на растерзание. Отказ Фугаку-сану будет стоит ей ценной информации. Повлечет за собой новые предположения или даже ответы на его вопросы. Потому Сакура трепыхается, сопротивляется, но ничего другого не находит кроме того, чтобы глухо произнести:              – Думаю, я заслуживаю объяснений ваших теорий.              От Фугаку-сана никогда не исходило пренебрежение. Да, он не считал нужным обращать на неё свое внимание, не вставал на её защиту, но в те редкие моменты, когда они оставались одни, он не скупился на предостерегающие советы. Возможно, довериться процессу и позволить разговору идти своим ходом, раз она так и не нащупала ни то, что выход, но и саму предполагаемую ловушку, – идея, в общем-то, неплохая.              – Одной из них я мог бы поделиться. Взамен – ты сохранишь это в тайне. Никто кроме тебя и меня не должен узнать. Как тебе условия, подходят?              – Больше похоже, это нужно вам, а не мне, Фугаку-сан.              – Верно, мне нужнее, – в его хрипловатом коротком смехе чувсвуется ирония. – Не будем растрачивать время на бессмысленные споры. Я не собираюсь угрожать тебе. И не потому, что страх больше на тебя не действует, запугивание – слишком примитивный метод. В нашем с тобой случае информация – острее любого оружия. Тайна, в которую я тебя посвящу, неизвестна даже Итачи.              Сакура пораженно вскидывает брови и настороженно всматривается в лицо свёкра. Найти там хоть какую-то зацепку – невозможно. Было бы возможным, проводи она больше времени за его изучением как за наблюдениями за матушкой и Итачи-саном.              Разумным было бы отказаться, но интуиция настаивает на обратном.              – Клятву придется скреплять кровью, верно?              Узнаваемая ухмылка преображает его суровое лицо. Перед ней смесь Саске с его несколько самодовольным выражением и Итачи с его иллюзией выбора.              – Я… сохраню вашу тайну, Фугаку-сан, но и вы сохраните мою, если сумеете до неё добраться.              – Нет смысла проливать кровь. Доверие имеет большую силу, чем какая-то техника. Не недооценивай такие простые истины.              Он дает их договоренности растечься во времени, осесть в груди и подготовиться как себе, так и ей.              Мысли Сакуры то беспокойно протекают мимо, то собирается в клубки, а потом по одному лишь щелчку, кажется, что в голове пустеет, когда голос свёкра будто бы поглощает заполненное воздухом пространство больничной палаты.              – Я не так талантлив как мои сыновья. Саске так вовсе всё дается с легкостью, потому его периодически необходимо спускать с небес на землю. Чтобы не зазнавался. Из Итачи же пришлось выдавливать мягкость. Из-за этого он стал хитрее и изворотливее. Что до меня, своими упорством и трудолюбием к сорока годам я добился того, что так хотел, но мне все равно не хватило таланта, чтобы развить особую способность своих глаз, – одновременно с тем, как он говорит, меняется узор его глаз.              Привычный взору Шаринган обретает новые штрихи, добавляются линии, превращая три томоэ в цветок так похожий на паучью лилию. Это завораживает, никак не пугает. Да и его обещание не причинять ей вред усыпляет бдительность.              – Обретенную силу я могу использовать только раз в десятилетие. И думаю, разгадкой ко многим вещам, можешь стать ты, Сакура. Поэтому риск оправдывает себя. Верить мне или нет – решение за тобой. Если ты увидишь будущее так же четко как я своими глазами, значит, две из моих теорий подтвердились.              Вторжение в её сознание не такое насильственное и внезапное, оно – медленное, сливающееся, усыпляющее и плавно растворяющее больничные стены и силуэт Фугаку-сана. Сакура направляет свой взгляд на угасающую точку впереди. Это дневной свет, льющийся из окон, сменяется на завораживающую и захватывающую дух красоту карминового заката.              Однако стоит ощутить твердость под ногами, Сакура замечает завитки черного огня, разгневанные и бушующие. Они не задевают её ног и огибают две фигуры в нескольких метрах от Сакуры. Первая фигура в безразмерном плаще с красными облаками – так похожими на те, что плывут сейчас в небе над головой, – держит безопасную дистанцию от второй фигуры, склонившейся на коленях перед чем-то, что Сакура никак не может разглядеть. Она подходит ближе и четче видит сначала собранные заколкой фиолетовые волосы, после – капюшон, накинутый на голову мужчины.              Приближается к ним ещё на пару шагов и замирает, так и не поравнявшись с женщиной в плаще. Вовсе не из-за взлетевших в воздух бумажных бабочек, пропитанных чакрой. Неизвестная ей техника поражает не настолько, как широкая мужская спина, скрывающая личность того, кого он прижимает к своей груди. Сакура видит только согнутые в коленях ноги и походные ботинки по правую его сторону.              – Оно не бьется уже больше часа, – женский голос старательно выдавливает из себя сочувствие.              – Забьется, – непоколебимая уверенность отодвигает в сторону даже то, как знакомо звучит голос мужчины.              – Для ритуала нужен сосуд. Здесь ты его не найдешь, – женщина уже настаивает, никакой фальшивой участливости. – Должно пройти максимум полчаса, чтобы…              – Конан.              – Как знаешь.              Женщина исчезает в вихре бумажных бабочек, оставляя после себя оригами, напоминающее цветок.              Цветок этот подхватывается ветром и плавно приземляется рядом с Сакурой будто обнаружил её присутствие. Коснуться или перешагнуть через него, узнав наконец кто, точнее убедиться, верны ли её догадки, – что из этого следует выбрать?              В итоге Сакура тянется к цветку, да так и остается в полусогнутом состоянии, не набравшись-таки смелости взглянуть будущему в глаза.              Ей никогда особо и не хотелось знать, что будет там, в неизвестном и далеком. Это означало бы, что она лишена свободы выбора, что есть кто-то, кто диктует ей, как поступать. Потому она закрывает глаза, насильно игнорируя все звуки и внутренние ощущения. Тщетно пытается выбраться. Вернуться обратно в свое настоящее.              Но как бы она не сопротивлялась, до её ушей доносится-таки жадный вдох и такой же резкий выдох. Впрочем, как и без её на то согласия, она слышит собственный голос, бестелесный и надломленный. Это не приносит ожидаемого облегчения, одно лишь разочарование.              Сакура предпочтет забыть, что видела и слышала, но раз это невозможно, придется притвориться, что всё это иллюзия.              Возвращение выходит уже не таким плавным, не хватает мастерства и таланта. Сакуру вырывают силой из мнимого безмятежья карминового заката и погружают в терпимую но ощутимую головную боль. Для Фугаку-сана же всё проходит куда тяжелее. Как бы не силился ровно стоять на ногах, он теряет-таки равновесие и хватается за изголовье больничной кровати. Сакура успевает отметить лопнувшие капилляры, прежде чем он закроет глаза от перенапряжения. Нельзя однако не признать его стойкость, Фугаку-сан жестом отказывается от помощи, хоть и тяжело дышит или даже хрипит. Это так похоже на Итачи. Чувствовать себя донельзя уязвленным от предложенной помощи.              На осознание увиденного уходят минуты, охарактеризовать которые Сакура не смогла бы одним словом, они пусты и одновременно наполнены целым спектром непонятных ей чувств.              Фугаку-сан запускает процесс первым, усилием воли шагнув обратно к окну, а там и к выходу, по-прежнему отказываясь от протянутой руки Сакуры. То, что он никак не комментирует увиденное, говорит громче любых слов. Как и то, что её беспокойство, что станется теперь с её тайнами, до которых Фугаку-сана удалось-таки добраться, уходит на второй план, если не на самый последний. Какая уже разница, как много он знает, в скольких теорий убедился и что будет с этим делать дальше.              Вот уже за ним закрывается дверь, а брошенные им напоследок слова всё никак не могут наслоиться в сознании, обрести понимание и образы.              – Не дай ему узнать и совершить ошибку, Сакура. Своё слово и я сдержу.              Верить или нет – решение остается за ней, как и право посвятить Итачи в эту тайну или нет.              Сакура рассматривает лепестки хризантем и ни о чем другом кроме того, что он и правда вернется к ней, когда за окном будет вечерний этюд, не думает. Да, тот закат запомнится ей навсегда, как и бумажные бабочки. Символ, который она ещё для себя не разгадала.                                   

***

      

      

      Ещё одна ночь проходит в больничной палате. Сакура отпускает ворона с короткой запиской, в которой обещает, что завтра у неё получится, обязательно получится, но что именно она не поясняет, так и оставляет многозначительно повиснуть между ними. Свет гаснет во всех палатах, и Сакура вынуждена лечь обратно в кровать, бесцельно уставившись куда-то в окно и не пытаясь даже бороться с бессонницей.              В покое её не оставляют не слова Фугаку-сана, – или скорее даже его просьба не дать Итачи узнать, тем самым предпринять действия, которые могут повлечь за собой ряд ошибок, – а то, как мужской голос, без толики сомнений произнес: «Забьется». Он ждал больше часа. Возможно, был готов прождать и дольше, прижимая к себе, укачивая в своих руках и шепча что-то неразборчиво в волосы. Ждал, будучи уверенным, что сердце забьется. Будто предпринял какие-то шаги. Будто знал какой-то другой способ вернуть жизнь. Будто жил мыслями, что это рано или поздно случится, а значит, обязан найти этот самый способ. Рискнуть всем, что у него есть, лишь бы добиться невозможного. Скрывал от неё. Потому и вёл себя так последние несколько дней. Будто на грани потерять.              Как же до скрежета зубов раздражает то, что Итачи в очередной раз оказывается прав. Все, о чем он просил, о чем предупреждал и чем страшил, постепенно будет воплощаться в реальность.              «Твоя безопасность всегда будет важнее правды. Важнее преданности мне. Твоих чувств ко мне».              «Разреши себе делать мне больно».              «Подумайте, действительно ли вы готовы к последствиям. К тому, что вас будет ждать дальше».              Так же как не исключает вероятность её возможной смерти, он предполагает, что ей придется-таки предать его. Если бы это было так легко сделать. Если бы…              Сакура издает тихий смешок. Среди букетов хризантем в свете луны за её эмоциональным всплеском наблюдает пара чёрных глаз. Слишком погрузившись в детали того видения, она не услышала щелчок окна и шелест гофрированной бумаги, только сейчас почувствовала на себе его взгляд.              С его появлением все те путанные чувства перестают такими казаться, всё становится таким понятным и простым. Есть он, и есть она. И у каждого из них своя философия жизни, свои принципы и своя мотивация, но суть их отношений – не поменять друг друга, а попытаться понять и в какой-то степени принять, хотя бы попытаться.              Как бы не казалось, что один лишь Итачи диктует условия, компромисс-таки находится. И на данном этапе она смирится с тем, что есть и всегда будет что-то, что так и останется тайной для неё, а он, в свою очередь, с тем, что они больше не являются друг другу супругами, и что она ещё долгое время не будет готова быть чем-то большим, чем любовниками. Будет всегда то, что не даст им перейти на следующую ступень. Ей нужен будет путь отступления. Ощущение свободы, которое она только-только вдыхает в лёгкие.              Каждый день с ним – это её личный выбор. Не обязательство, не долг, не необходимость, а выбор. Нет тех, кто прав, или тех, кто виноват, она приняла решение быть или не быть с ним, и только ей нести ответственность за собственное счастье и чувства. Иногда это больно, неприятно, требует терпения к себе и окружающим, но бывают и хорошие дни, особенно, когда понимаешь, что это твоё, не навязанное кем-то, а твоё. Для этого нужна особая смелость, и сейчас она у Сакуры есть.              – Клан Яманака неплохо заработает на продаже цветов в этом месяце, – голос его живой, можно даже сказать, бодрый, совсем не такой, каким он был там.              – Это ты про меня или свои похороны? – тон её звучит резко, всё-таки она на него сердится. – Твой отец считает, мою игру на публику ты не оценишь. Придется пропустить сие торжество. Если хочешь, могу прислать тебе венок. Только адрес скажи.              Шанс, что Итачи не знает о визите Фугаку-сана, ничтожно мал, а значит, ему захочется узнать, о чем они разговаривали. Пока что Сакура решение не приняла: сдержит ли она данное свёкру слово.              – Пожалуй, от венка откажусь, но торжество пропущу так же как и ты.              – Да? Тебя там будет не хватать, – из неё так и льётся язвительность, безобидная, служащая скорее признаком того, что она недовольна. Предоставь он ей достаточно времени, Сакура не реагировала бы так резко и к завтрашней ночи уже была бы в более хорошем расположении духа.              – Я нашёл себе замену. Выглядит даже лучше чем я при жизни, – свой ответ он дополняет тем, что не подходит ближе, выжидает, когда неприятно покалывающее напряжение спадёт. – Достаточно правдоподобно, чтобы остальные поверили.              На это Сакуре не находится что сказать. В этом молчании они смотрят друг на друга, без слов понимая, что означает приближение таких же фальшивых как и их брак похорон. Если похороны состоятся на следующей неделе, то в Конохе его уже быть не должно. Ни единого следа его пребывания здесь. Будет ли его прощание таким же как и летом? Снова прозвучит просьба позаботиться о себе? Снова поблагодарит? А что вообще сказать на прощание, когда не хочешь прощаться? Вот и выходит так, что Сакура молчит и запоминает ощущение его присутствия где-то рядом. Запоминая, задумывается о произошедшей в нем перемене.              Происхождение исходящей от него темноты Сакура начинает связывать с той самой сделкой, на которую она не давала свое согласие. Это уже не назовешь стечением обстоятельств. Но вместо того, чтобы заниматься распутыванием, Сакура прислушивается к себе и признается:              – Есть то, что я не могу тебе сказать.              Признается по той причине, что не хочет обманывать и притворяться, но и слово своё она хочет сдержать. Как и сказал Фугаку-сан, доверие имеет свою особую силу. К тому же, он ни разу не дал ей плохой совет.              – Не можешь, потому что не хочешь ты или кто-то другой?              Теперь нет надобности оставаться на месте, Итачи приближается к её кровати без особой спешки. С накинутым на голову капюшоном и в походном плаще. Напоминая того мужчину в иллюзии Фугаку-сана. И это окончательно убеждает Сакуру скрыть от него то, что видела и слышала. Чувствовала.              – Расскажу, когда вернешься.              – Интересный способ мотивации, – он не садится на край кровати и даже не нависает над ней, зато удобно устраивается на прикроватной тумбочке и даже в её сторону не смотрит. Будто впереди не стена, а окно и лунный свет. – Буду считать это просьбой не задавать вопросов и оставить всё как есть. Но мы-то с тобой знаем, я попробую сам найти ответы. Так что спасибо за подсказку.              – Думай, что хочешь.              – Сакура.              – М?              – Спасибо.              – И за что же ты благодаришь теперь? – она приподнимается на локтях и ищет в темноте выключатель, который прячется где-то под кроватью для удобства пациентов. Даже от тусклого света, идущего из встроенных в потолок софитов, приходится сощуриться. – Тебе бы придумать, что получше, чтобы задобрить.              – В следующий раз обязательно придумаю.              Голос его до странного затихает, звучит как-то отдаленно. Сакура хмурит брови и поворачивается к нему, игнорируя собственное одеяло, что так и норовит сползти на пол. Пальцы подрагивают в нетерпении коснуться и переплестись с его. Найти наконец успокоение и почувствовать себя в безопасности. Но на прикроватной тумбочке только запечатанный свиток и исходящий от него запах хвои. Сакура устремляет свой взгляд в сторону окна в надежде найти Итачи там, но там – приоткрытая створка и слабый зимний ветер, его силы хватает только на то, чтобы проникнуть внутрь.              Тяжесть же свитка не сравнится с тяжестью в груди. Сакура не спешит распечатывать его, медлит, убеждает себя в том, что появление Итачи не было очередной иллюзией, плотнее закрывает окно, не давая ветру обдать своим холодом лепестки хризантем, оттягивает как может то, что сделать все равно придется.              Наконец решившись, Сакура складывает необходимые печати и её взору предстают незнакомый ей символ и записка.              «Призыв отправит тебя туда, где обитают вороны. Ты можешь выбрать себе только одного. Если тебе когда-нибудь будет грозить опасность, ворон обязательно прилетит на помощь. Назови его так, как тебе нравится, он будет служить тебе одной и будет предан до конца своей жизни. Познакомь меня с ним в нашу следующую встречу. И да, берегите себя, Харуно-сан».              Харуно. Верно, с этого дня она Харуно. Как и прежде. И все же не та, что раньше.       Сакура грустно улыбается записке и, несмотря на то, как тянет в груди, с этого дня начинает жизнь сначала. Жить так, как хочется ей одной.       Наконец не казаться кем-то, кем она не является.