Рубашка в клетку

      В общаге гудели стены и дрожал пол. Пацаны с третьего этажа устроили небольшую вечеринку, подмаслив консьержку бутылочкой игристого и стырив под покровом ночи аудиотехнику из актового зала. На тусу стеклись все активные и неактивные студенты, волонтёры, старосты и даже некоторые преподаватели и кураторы. По комнатам сидели только заядлые отличники и такие вот сычи-задроты, как Серёжа.       Разумовский не то чтобы был занят. Ему скорее не хотелось тратить свой свободный вечер на настолько посредственное мероприятие. А ещё это был неплохой шанс потискаться с Олегом, пока соседи по комнате тряслись этажом выше. Так что парень блаженно затянулся ароматом порошка, исходящим от тёплой рубашки, накинутой на плечи, хитро улыбнулся своему отражению в окне и хлебнул остывший растворимый кофе из кружки.       — Серый, ты опять мои вещи из стиралки стырил?       Олег вторгся в личное пространство неожиданно и резко, но Серёжа, если и вздрогнул поначалу, то вскоре растянулся по стулу в картинных потягиваниях. Вытянулся, с громким стоном разминая суставы и демонстрируя Волкову, насколько хорошо на нём сидела чужая футболка и рубашка. Особенно на контрасте с абсолютным отсутствием любой другой одежды. Тот тяжело сглотнул заметно, но продолжал упрямо хмуриться.       — У тебя своей одежды нет, что ли? Это моя любимая футболка, Серый! Я её только постирал!       — Ну так она и моя любимая, Волч, — нагло ухмыльнулся Разумовский, окончательно поворачиваясь к партнёру и незаметно притираясь ближе, вытягиваясь, теперь для того, чтобы к желанным губам приблизиться, — Как делить будем?       Сильные пальцы сцепились на остром подбородке, препятствуя всяческим посягательствам, а хмурый карий взгляд ввинтился в душу острыми пиками умиления. Сергей горестно вздохнул, конечно, для вида, но не отстранился, ластясь под тёплую ладонь и едва не мурча от наслаждения. Разумовского нехило распалила мысль о том, что ближайшие несколько часов они будут в комнате абсолютно одни. Мало того — их ещё и никто не услышит, если вдруг им захочется покричать. Ну, вдруг.       — Серый, это проблему не решит, — стискивая пока ещё нежные, не покрытые щетиной щёки пальцами, выдохнул Волков, — Майку мне верни.       — А рубашку могу оставить? — оживился Разумовский.       — А за рубашку поторгуемся, — ухмыльнулся в ответ Олег.       И, да, Серёжа очень хорошо понимал намёки.       Когда у Олега так ослепительно горели обожанием глаза, когда у него сбивалось дыхание от волнения и мощная грудная клетка курсировала вверх-вниз чуть чаще, чем обычно. Когда у него губы пересыхали от ожидания, а мягкий язык лишь на мгновение мелькал в поле зрения, Серёжа срывался вперёд, подлетал вверх, цеплялся за растянутую ветровку и целовал. Чувственно, открыто, пока ещё почти нежно. Словно соскучился за те считанные минуты, что они провели раздельно, пока Волков ходил вниз за постирушками.       Олег ответил моментально: подхватил под рёбра, стиснул крепко в объятиях и углубил поцелуй, жадно впиваясь в ещё слегка солёные от недавно съеденной пачки чипсов губы. Слизал крошки из уголков губ, прикусил, оттянул. Серёжа в его руках несдержанно простонал, подставляясь под касания и нетерпеливо потираясь своим возбуждением о чужое.       — Серый, — отстранился Олег, стараясь подхватить и остановить уже опускающегося на колени Разумовского, — Я дверь не закрыл. Вдруг, кто зайдёт.       — Пф, Олежик, ну что за глупости ты говоришь? С этой вечеринки все будут выползать сразу в больницу, — Серёжа лёгким движением откинул назойливую рыжую прядь с лица, заправляя её за ухо, и рывком сорвал с парня штаны вместе с бельём, соблазнительно ухмыляясь, — К тому же, я быстро.       Олега это нисколько не успокаивало, но как-либо препятствовать дальше он не мог. Когда Сергей так плотно обхватывал головку его члена своими горячими губами, он вообще мало на что был способен.       Влажный язык прошёлся по стволу, обильно смазывая, покрывая слюной нежную кожу. Серёжа тут же постарался насадиться глубже, но закашлялся, подавляя рвотный рефлекс. Упрямо нахмурился, помогая себе рукой, обнимая ладонью горячее основание. Под одобрительный стон Олега начал теперь медленно двигать головой. Неглубоко, едва захватывая половину, но плотно, сильно. Обсасывал головку, ласкал яички. Так насыщенно и так много, что у Олега кожа покрылась мелкими пупырышками мурашек.       Волковская рука несдержанно зарылась в рыжую копну на затылке, пальцы крепко стиснули пряди, фиксируя голову в одном положении, и Серёжа предусмотрительно отпустил контроль, расслабляя горло и одним только взглядом давая понять, что абсолютно доверяет Олегу. Того током прошибло только от этой покорности.       Олег громко зашипел, запрокидывая голову, и наконец толкнулся в узкое горло так, как хотелось: глубоко, мощно, одним движением. Тут же начал долбиться. Быстро, без пауз и поблажек. Короткие ноготки мстительно царапнули низ его живота, Серёжа закашлялся, судорожно сжимаясь на члене и посылая по нему сладостную вибрацию. Волков собрал всю свою жалость и заткнул её в глубине сознания, цепляясь только за ощущение покалывающего на кончиках пальцев возбуждения.       В воздухе стоял удушливый запах секса и порошка. Взгляд плыл от недостатка кислорода, и Разумовский из последних сил держался за Олега, ощущая как начали предоргазменно подрагивать мышцы под потными ладошками на бёдрах. Он судорожно сглотнул, застонал и едва не отключился, когда в горло ударила тягучая струя терпкой спермы.       У Олега подкосились ноги. Он рухнул на кровать, на грани сознания подтягивая за собой Серёжу. Они легли в обнимку на холодных простынях и ещё долго пытались отдышаться.       — Ненавижу тебя Волк, — неожиданно серьёзно выдал Разумовский. Олег торопливо заглянул в его лицо, но, заметив на губах довольную ухмылку, успокоился — не переборщил. Чмокнул нежно в кончик носа и обнял теснее, безмолвно интересуясь продолжением фразы, — Говорил же тебе фруктов больше есть. Сперма горькая, как наша жизнь. Ужас просто!       — Не люблю фрукты.       — Тогда тортики ешь, — после непродолжительной паузы предложил Сергей.       — Растолстею, — флегматично заметил Олег, с блаженной улыбкой пялясь в потолок.       — А я тебя любого любить буду. Лишь бы сперма вкусная была.       — Дурак, — смутился Волков, звучно втягивая воздух возле чужого виска и кутаясь в пушистый плед сильнее, — Я тоже тебя люблю.