Quo vadis? Камо грядеши, Господи?

POV Рихард Когда мне исполнился двадцать один, я перестал бояться кладбищ. Я простился с именами и фамилиями, заменив их звуками джунглей – будь то раскатистый рев тигра или бессвязное брюзжание обезьяны. Щегол звенит монетками в глубоком кармане кашемирового пальто оттенка écru* нараспашку. Я как раз докуривал, вожделенно затягиваясь сигаретой, и насвистывал заезженный мотивчик, когда в меня врезался этот безумец. Глаза животного – бык на испытании мулеты*. На улице сгущалась предрассветная мгла, и я еле успел увернуться, отпрыгнуть, как трусливая собака, в сторону. А бродяга, кажется, остановился, привалившись к стене всем телом, и истошно закричал: -Мать твою! Сука! Я задрал голову и хлесткие тени замелькали по моему лицу; дрожание вагонных колес, их лязг о рельсы заглушили поток брани позади меня. Сам не помню, как бросился прочь от того места, плотнее запахивая полы пальто, ловко избегая дождевых луж. Старая, обрюзгшая консьержка в бигуди стрекотала по телефону почище швейной машинки. Убогое место: коридор, пропитанный запахами плесени и котов и красноречивая дорожка пустых бутылок у первой же квартиры. Я нетерпеливо топтался на месте, выжидая, когда местная домоправительница поднимет на меня глаза с веками в следах осыпавшихся голубых теней. -Я видел объявление, хочу посмотреть квартиру на пятом этаже. - Какое такое объявление? Почему это я все узнаю в последнюю очередь. Никто не удосужился ничего сказать! – опираясь о стол, консьержка тяжело поднялась, ее ноги напоминали телеграфные столбы – отвратительное зрелище, едва прикрытое задравшейся и смятой после сидения фланелевой юбкой в мелкий цветочек. – И что прикажете делать? Как я могу что-то делать, если меня никто даже не предупредил… -У вас есть ключ? Я бы хотел взглянуть. -Нету у меня никакого ключа! Нет его тут, его забрали. Ходят всякие, все им что-то нужно и требуют все у меня!.. Я нервно закусил губу, поглядывая на часы. Ровно через два часа я должен с цветами наперевес встречать Софи с парома. Я никогда не дарил ей букетов, а она стеснялась попросить, но положение обязывало. Софи – на восьмом месяце беременности. Когда я в последний раз ее видел, ее пупок смешно торчал наружу. Я не любил ее, но она была мне нужна. Я верил, что ее милосердия хватило бы на нас обоих, так что пока я разумно занял место стороннего наблюдателя. А старуха все продолжала свой монолог, пока я не схватил ее за сухую, покрытую пигментными пятнами руку: -Фрау, послушайте меня, это важно. -Что за грубиян?! Откуда вы только беретесь?! Отпусти меня! Вот тебе копия ключей. На! Бери, подавись! Я побежал вверх по ступеням, все еще слыша ее голос, похожий на скрип половиц. Это была моя мечта, долго пылившаяся в дальнем шкафу сознания. Собственная квартира, вдалеке от посторонних глаз. Родители не знали, что Софи в положении, и им, видит Бог, знать этого не следует. Конечно, этот обветшалый, чудом сохранившийся после второй мировой войны дом не представлялся достойным для рождения первенца. Но в глубине души я смутно ощущал, что именно он должен стать нашим временным пристанищем. Дверь оказалась открыта. Меня окатило запахом сырости. Я ступил в кромешную тьму и брел буквально на ощупь, доверяя исключительно тактильным ощущениям, пару раз спотыкаясь и рискуя рассечь бровь. Когда, наконец, подушечки пальцев нащупали потрескавшиеся оконные ставни, с явно осыпавшейся краской, я уверенно дернул их на себя. Я был чертовски прав – Софи должна оценить этот вид: передо мной распростерся все еще дремлющий Берлин в конце осени. Теперь можно было и закурить. Солнечный свет серебрил мелкие песчинки пыли в воздухе, а я уже собирался отойти от окна, как услышал голос: -Угостишь?- это был он, тот безумный, налетевший на меня на улице часом ранее. Он сидел в тени, забравшись на один из подоконников, и протянул ко мне свою безразмерную ладонь. -Что за черт… Как вы сюда попали? – было неловко от его взгляда, хоть я и не мог верно разобрать лица, а только размытые контуры и очертания. Его силуэт: волевой подбородок истинного арийца, прямой нос… - Через дверь. Не знаю, как ты, а я всегда вхожу только через дверь, - наверное, таким тоном в суде объявляют приговор о пожизненном заключении. - Значит, это вы забрали ключ, - я опасливо протянул открытый портсигар новому знакомому. - Он никому не был нужен. - Он нужен мне. Человек криво усмехнулся, и я подумал, что надо будет непременно протереть портсигар после того, как он его касался. – Красивая безделушка… Тут даже инициалы? – мужчина наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть монограмму, и я, наконец, сумел разглядеть его. Солнце, самый правдивый художник во все времена, обозначило скуластое лицо заросшее щетиной. Неухоженный, помятый – утомлённый жизнью городской бродяга. Он поднялся, представ передо мной во весь рост. И словно вся тяжесть города, вся серость и грязь осела на его широких плечах и могучей груди, обтянутой простой черной водолазкой. А поверх нее – такой же угольно-черный плащ, делающий моего нового знакомого еще больше похожим на смотрителя кладбища. Я прищурился, присматриваясь, критически прикидывая – а каким он мог бы быть… Да, он вполне походил бы на роль символа немецкой нации… только вот, что с нами стало? Этот мужчина – красноречивее любого громогласного плаката на митинге. Когда его пальцы коснулись моих, я вздрогнул от удивления. Пальцы были горячими, живыми. - Спички, – все это время я сжимал крошечный измятый коробок. - Вот, пожалуйста… Хотите снимать эту квартиру? - Возможно, – язык пламени отразился в его бездонном взгляде ненасытного волка. - И сколько же вы предложили за нее? - Лучше скажи ты мне, зачем такому, как ты, нужна такая халупа? Голос поднялся к потолку, ударяясь о давно не беленые стены и вибрируя, начал скользить вниз, заполняя пространство. Раскатистый, хриплый, но бархатный и в чем-то даже мелодичный. Как вересковый мед, терпкий и тягучий, он стекал вниз по стенам, растворяясь в моей голове. - Эй, ты! Ты слушаешь вообще? - А это не ваше дело, зачем мне эта квартира. Она моя. Я все равно дам за нее больше! - Еще бы… - незнакомец выпустил колечко сигаретного дыма прямо мне в лицо. - Избалованный пацан. Буржуев сынок… – он всучил мне портсигар и изрядно покорёженный спичечный коробок, напоследок больно толкнув крепким плечом. – Держи свои погремушки. Я вернулся к окну, бессознательно вздыхая в такт собственным мыслям. Надвигался дождь, воздух был насыщен влагой, что твоя губка. Даже не видя, ушел этот бродяга или нет, я все равно ощущал стальную тяжесть его мыслей. Неожиданно появилась слабая, едва уловимая, но все-таки зафиксированная моим сознанием, дрожь в ногах. Я нервничал в обществе этого дикаря, шаркающего позади, кряхтящего, словно измождённый болезнями старец. Хотя, возможно, это все мой порок – бесконтрольное любопытство. Он был другим. Посланником дьявола на земле, а, быть может, и Всевышнего. Титан, закованный в цепи и кандалы, чья тень есть ни что иное как бремя бесчисленных ошибок и угрызений совести. Наверняка, за все содеянное его ждет мучительная смерть. По какой-то причине, я и не сомневался даже, что он грешник. Обернувшись, я заметил, что он уходит. Тяжело ступая, сунув руки в карманы брюк. Иллюзия, возникшая из ниоткуда, теперь шагала в никуда по пути медленного гниения души и плоти. На противоположной стене висело зеркало, почерневшее, покосившееся набок, с трещиной поперек. И я не мог двинуться с места, словно остолбенев, разглядывал две половины собственного лица в нем. Должно быть, в глубине, зарытая у самого истока, во мне таится такая же угроза, какую источает и этот человек. Стало совсем тихо: ни шороха, ни стука, по-моему, даже ветер стих. Ушел. Сигарета дотлела, обожгла пальцы. Я обиженно откинул окурок в сторону и хотел было двинуться к выходу, но именно в этот момент незнакомец захлопнул дверь перед моим носом. Он шел на меня – уже без плаща, с засученными до локтей рукавами. А я стоял, как ребенок на краю обрыва, даже зажмурился в страхе. Мое сердце сжалось, затрепетало, как пойманная птица. Если он ударит меня, то я наверняка стукнусь головой и потеряю сознание. Так будет даже лучше. Я сжал вспотевшие кулаки, но все еще не открыл глаза. Нет, пускай даже не надеется, что я сдамся. Хотя, о чем я говорю? Я отступил еще в самом начале, пережив клиническую смерть при нашем столкновении на мосту. Но душой я не страшился ничего, наивно полагая, что все обойдется. - Молчи, – мои губы невольно сомкнулись от прикосновения его пальца. Я упал вниз с высокого утеса, и тогда у меня уже не было пути назад. Знак бесконечности сомкнулся, затягивая в две петли мою шею и его. Два висельника, стянутые одной веревкой. Руки на моих плечах стискивали, мяли, тянули ткань, натягивая до треска ниток. Моя шея ныла от болезненных укусов, щипков сильных пальцев, трения щетины. Сладкая патока… второй рукой он сжал меня прямо там, лишая равновесия, заставляя беспрекословно выгнуться навстречу. Грубо, так, как никто меня ни касался прежде. Мне померещилось, что рук у него не две, а четыре – как у бога Шивы. И я начал молиться про себя, и молился все время, пока лишался одежды: вначале пальто, а после – рубашки и джинсов. Резкий запах пота, табака, дешёвого портвейна, а еще лекарственных настоек ударил в лицо, разъедая ноздри. Видимо так лишалось целомудрия мое обоняние – ведь прежде я вдыхал исключительно ароматы цветов и свежей сдобы, исходящие от волос Софи. До моих ушей доносилась странная музыка: африканские барабаны, щебет галок за окном и тяжёлое дыхание зверя у самого моего уха. Он поработил меня одним касанием обветренных губ и взглядом, полным боли и отчаяния. Я судорожно обхватил его напряженную шею атлета обеими руками, пальцами нащупывая набухшие вены, рассчитывая, что это смягчит его – нелепая наивность. Думаю, я мог бы убежать, но вместо этого беспомощно заломил руки, оседая на колени прямо к его ногам. Безымянный обелиск, возвышающийся надо мной, мифический образ… коснись я его, и он в мгновение ока рассыпался бы в пыль Египетских пирамид, незыблемый, как и они. И потому я не трогал его, просто не имел права. Я все еще отчетливо помню отблеск металлических набоек на тяжелых ботинках и стук пряжки ремня – змеи, обвивающей запястья. Он навис надо мной, и я видел лишь лицо, тронутое беспощадным возрастом. Насколько он был старше? На десять лет? На двадцать? Быть может – на все тридцать? Я так и не узнал ответа на свой вопрос, но знаю точно: его сердце уже тогда задыхалось, отхаркивая сгустки невыплаканных слез и невысказанных признаний. Пышущий здоровьем атлет, по ошибке пожизненно прикованный к больничной койке. Холодный пол, пыльный и до отвращения грязный. На нем я: натянутый как тетива лука, абсолютно нагой. Странно, мне не было стыдно – ни когда он перевернул меня на живот, ни даже тогда, когда ловкий скользкий палец проскользнул внутрь, пробуя меня изнутри. В тот момент не было больно. Хотя, наверное, я просто забыл… Во мне все еще жила детская склонность к идеализации, из глины я все еще умел вылепить фарфоровую вазу. По коже словно отстучали свою строчку десятки иголок, и я невольно вскрикнул, запрокидывая голову назад. Он воспользовался этим, обхватывая горло, притискивая предплечьем плотнее к груди со слипшимися от пота волосками. Стало невыносимо тяжело дышать. Все, что я мог – издавать жалкие девчоночьи всхлипы. Инстинкт самосохранения был вырван с корнем. Не предпринимая ни малейшей попытки вырваться, я представлял себе, что меня накрывает мощная морская волна… А он все это время молчал, не проронив ни единого слова, хотя в другие наши встречи частенько скрипел на ухо пропитанные ненавистью слова: «шлюха» или «дрянь»… И только когда он одним рывком раздвинул мне ноги так, что колени мгновенно оказались стертыми в кровь, только тогда он случайно проронил: - Расслабься. Тебе будет больно. Не знаю, как я вытерпел тяжесть его туши, обвившейся вокруг меня удушающим захватом плюща. Я смиренно ждал, совсем не вовремя вспомнив грудь Софи в белой, школьной блузке. То было наше первое с ней свидание, то был наш первый секс на заднем сидении машины... В это самое мгновение пришлось уткнуться лбом в деревянные доски пола, чтобы не сорваться и не закричать. Его ладони горели и пылали, стискивая мои раскрасневшиеся от шлепков ягодицы. Пока он трахал меня, я медленно угасал, размякнув во власти его рук. Мне резко стало безразлично, что саднящая боль в заднем проходе с каждым толчком прокатывалась по нервам, ударялась в голову и выбивала брызги слез и слюны. И даже кровь, тонкими ленточками опоясавшая внутреннюю сторону бедер, была мне безразлична. Грубо сунув пальцы мне в рот, этот зверь пробивался насквозь, вколачиваясь на такую глубину, что я едва ли подозревал о такой возможности. Из его облика исчезли последние крупицы человечности, и их место заняли гримасы первобытного зверя. Когда все было кончено, а липкая белесая жидкость стекала вниз мне по пояснице, только тогда я окончательно поверил в произошедшее. Пытаясь встать на колени, я безуспешно заваливался вперед, теряя равновесие, пока не скрючился и не заплакал от отчаянии. Я выл, как избитое животное, а он отстраненно поглаживал себя по животу, вырисовывая какие-то смутные узоры, и рассматривал потолок. - Пожалуйста, прошу тебя, развяжи мне руки… Я хочу встать. Лениво приподнявшись, он сделал то, о чем я его попросил. Затем потрепал меня по взмокшим волосам, почти ласково провел по загривку и сгреб в охапку. Я свернулся клубком в позе эмбриона, все еще содрогаясь от рыданий и, как слепой щенок, уткнулся ему куда-то в острую ключицу. Меня тошнило, а он все качал меня, как убаюкивает мать свое любимое дитя. Спустя какое-то время, анализируя ту нашу первую встречу, я раскаялся. Я испытывал к нему сострадание, к этому угнетённому жизнью человеку. Он жаждал отмщения. Мы заключили сделку: самопожертвование в обмен на одностороннее преступление. Он сделал то, к чему я сам его подтолкнул. Воспевая его идеальное безумие, я тешил себя эгоистичной надеждой, что оказываю помощь тому, кто в этом нуждается. Для меня это было равносильно тому, чтобы приютить бездомного приблудившегося пса. И плевать, что он может быть бешеным и заразить бешенством и меня. - Тебе надо принять тёплую ванну, но не слишком горячую, просто теплую… - девственно белым накрахмаленным носовым платком он вытер мне промежность. Пальцами другой руки разминал затекшие и стертые запястья. Собрав до последней капельки алую кровь, он спрятал платок обратно в карман плаща, напоследок втянув ноздрями острый аромат. После он впервые поцеловал меня. Упаси меня господь от сентиментальности, но это прикосновение языка к языку, стало для меня чем-то сакральными – я и по сей день храню в памяти его вкус. - Как твое имя? - У меня нет имени. - А меня зовут Рихард. Рихард К… - Молчи, никаких долбанных имен, слышишь? Все, что мне осталось – кивнуть, растерянно, смущенно подбирая слова: -Но… но как же мне тебя звать? Он коротко рассмеялся, обнажая идеально ровные, на удивление белые зубы и устрашающе острые клыки. Такие зубы требуют больших денег – у меня закралось сомнение, что незнакомец выдавал себя не за того, кем был на самом деле. - Ты так уверен в нашей скорой встрече? - После того, что ты сделал со мной? Думаю да… - Пора, – он столкнул меня с колен. Я кое-как собрался, прихрамывая, собрал свою одежду, с трудом натянул ее обратно на грязное, измаранное грехом тело. Вниз мы ехали в мерно гудящем узком лифте. Незнакомец стоял, прикрыв глаза, а я тщетно пытался оттереть пятно с рубашки. Он галантно пропустил меня вперед, затем придержал тяжелую дубовую дверь у выхода, и стоило нам лишь очутиться на улице, бесследно пропал. С минуту я растерянно смотрел по сторонам, пока не нащупал в кармане пальто ключ, а вот портсигара там уже не оказалось. Обняв меня, насколько позволял необъятных размеров живот, Софи заплакала: - Я думала, ты забыл! – она еще крепче стиснула мою ладонь своими маленькими ручками. Ее голубые, прозрачные, словно осколки талого льда глаза были неотрывно устремлены на меня. Доверчивым взглядом она с неподдельным обожанием ласкала всего меня. Тогда она еще и не подозревала, что за крыса поселилась в моей душе, но врожденная женская проницательность подсказала, что есть повод для беспокойства. На долю секунды тень омрачила ее личико, огрубив и заострив прекрасные черты. - Рихард, ты в порядке? Я только кивнул, аккуратно, но настойчиво высвободился из кольца теплых рук и поспешно подхватил тяжелые сумки. Как и было оговорено, на первое время я поселил ее в отеле недалеко от Александр-плац, пока не подыщу нам квартиру. Она щебетала, как птичка, с интересом разглядывая свое временное пристанище, оживленно вороша тряпки в чемоданах. А я не мог и рта раскрыть. - Рихард! Какой ты бледный! – ее влажные губы, накрашенные ярко-алой помадой, скользнули по моей щеке. Симфония из цветочных нот, смешанных со свежестью только что испеченной сдобы, дурманила разум. - Хочу курить. Мне нужна сигарета. - Рихард, я так соскучилась. А ты? Ты скучал по мне? – она сжала мою руку и положила туда, где уже билось крошечное сердечко новой жизни. Мне хотелось поскорее отдернуть ладонь от ее живота, но она держала крепко. В результате, я кое-как смял ткань ее платья и отстранился. - Прости меня, просто я так устал за эти дни… - Не стоит, не говори ничего. Кроме того, вот то, что ты просил. Надеюсь, я тебе угодила. Маленький, изрядно потрепанный том стихотворений Бодлера. Софи протянула его мне на раскрытой ладони, смущенно улыбаясь. - Я сделала закладки, на твоих любимых… Почитать вслух? Что ты хочешь? – девушка расположилась у моих ног, робко придерживая живот левой рукой. - Что угодно… – я отвлеченно смотрел на свинцовое осеннее небо за окном. Когда в морском пути тоска грызет матросов, Они, досужий час желая скоротать, Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов, Которые суда так любят провожать И вот, когда царя любимого лазури На палубе кладут, он снежных два крыла, Умевших так легко парить навстречу бури, Застенчиво влачит, как два больших весла Быстрейший из гонцов, как грузно он ступает! Краса воздушных стран, как стал он вдруг смешон! Дразня, тот в клюв ему табачный дым пускает, Тот веселит толпу, хромая, как и он…*** Мысли плодились в моем сознании с завидной скоростью, так что я едва успевал их отслеживать. С нашей сегодняшней встречи меня не покидало настораживающее ощущение, что вот сейчас эта женщина преступит черту, навсегда и бесповоротно вторгнувшись в мою жизнь. Ее неожиданно стало слишком много. Ее забота должна бы меня тронуть, но вместо этого я лишь кривлю губы, раздраженный этой навязчивой лаской. Когда Софи коснулась моего колена, тихонько поглаживая, я неосознанно зашипел – должно быть, кожи там и вовсе не осталось. - Что такое?! – она поспешно убрала тонкие пальцы и оторвалась от чтения. - Ничего. - Что там? Что с твоим коленом? Ты ушибся? Я следил за ее метаниями будущей мамаши из-под полуопущенных ресниц. Совсем недавно мне нравилась эта ее манера беспокоиться по мелочам, но что-то надломилось, изменилось внутри меня. - Упал. Споткнулся и упал по пьяни. Софи убрала томик стихов на тумбочку. Прядь шелковистых пепельных волос выбилась из замысловатой косицы, она быстро заправила ее за ухо и склонилась ко мне. Бледные пальцы, усеянные разнокалиберными колечками, легли мне на оголенную грудь в вырезе рубашки, и Софи медленно принялась расстёгивать пуговицы. Я отметил, какой пышной стала ее грудь: набухшая, с сосками, отчетливо торчащими через тесную ткань платья. Мне хотелось смять ее в ладонях, но одновременно я испытал и отвращение. - Софи, не надо. Девушка резко отстранилась, так что непокорная прядь волос, снова упала на лицо. Она вмиг вся потускнела, словно превратившись в выцветшую от времени открытку, и поспешно отвернулась, пряча лицо. Я знал – плачет, но должно быть, это просто от переизбытка гормонов. Беременным положено много плакать, не так ли? - Я знала, ты не захочешь меня. Ты больше меня не хочешь, да? - Прошу тебя, Софи, хватит. Ты утомилась, побереги силы… Ляг, поспи, – я приобнял ее за дрожащие плечи, но она ухитрилась выскользнуть, выпутаться из моих рук: - Просто уйди! - Да что такое?! - Знал бы ты, как мне тяжело! Ты ведь прячешь меня от семьи, друзей… Мне скоро рожать, а я вынуждена спать на казённых простынях! Почему ты так обходишься со мной? Я обхватил ее, пытаясь сдержать истерику, выжидая, когда ее кулачки ослабнут, а голова опустится мне на грудь. Гулкие удары ее сердца отдавались в моих висках, я растерянно поглаживал ее спину, суматошно целовал волосы, лицо, шею… и Софи обмякла в моих руках. Я помог ей раздеться, удобнее устроиться под пуховым одеялом, а сам опустился в глубокое кресло напротив, принялся считать ее глубокие вздохи. Дверь была открыта нараспашку. То и дело туда-сюда сновали потные рабочие и грузчики. Я едва успел проскользнуть до того, как в меня полетели ошметки строительных материалов и пыль после побелки. Девственно белые стены, казалось, устремившиеся куда-то в поднебесье, подпирая бесконечно далекий потолок, попросту пугали. Все шторы были сняты, и только на одном из окон, самом широком, с поплывшим от времени стеклом, развевались тонкие, как паутинка, гардины. Я просто не верил своим глазам и осторожно, воровато оглядываясь, ступал дальше, осматривая комнату за комнатой. Мебели было мало, и все – пестрая, вразнобой, явно не сочетающаяся между собой, выбранная впопыхах. Меня пугала стерильная чистота, пугала до легкого головокружения от слепящей белизны. - Ты пришел. Я побоялся сделать резкое движение, поэтому просто плавно, еле слышно отошел к противоположной стене и медленно обернулся. Намеренно разделив нас пространством, я лелеял жалкую иллюзию безопасности. Он стоял напротив меня – в идеально скроенном костюме, в начищенных до блеска туфлях, источая почти приторный аромат самодовольства. Мне пришлось нервно усмехнуться, чтобы замаскировать удивление под маской скептицизма. - Вы все-таки меня опередили… Будете снимать или купите? - Снимать. Мне быстро надоест. Я замер на вдохе – этот человек в дребезги раскрошил мои планы. Что я скажу Софи?... - Дерьмо собачье, – я направился к выходу из комнаты, прочь от этого места, подальше от этого мудака. - Что ты сказал? Я подошел к нему вплотную. Правда, пришлось задрать подбородок, чтобы испепелить его взглядом, преисполненным пренебрежения. Совсем некстати на глаза попались хорошо развитые, крепкие, как канаты мышцы шеи. - Мой портсигар. Верните его немедленно. Мужчина сочувствующе улыбнулся и неспешно извлек из кармана то, что взял без спроса. Я протянул руку, чтобы забрать его, но был пойман в цепкий капкан стальных пальцев: - Отдай ключ. С усилием - и то лишь потому, что он мне это позволил – я вырвал руку из его захвата и быстрым шагом отправился к выходу. Уже на пороге, обернувшись к темнеющему в тени силуэту, я бросил ему ключ. Все это – сумасшествие, причем накатывает оно по нарастающей. От постоянно кружащихся перед внутренним взором картинок, подстегиваемых нездоровой фантазией, дыхание будто парализовано. - Дорогой, вина? Я натянуто улыбаюсь, расправляю кружевную скатерть на обеденном столе и киваю матери. Она смотрит на меня с едва заметной грустью, взглядом матери, чей ребенок безвозвратно вырос и отправился в свободное плавание. Я не хочу пить, но пью. Мне не хочется есть, но я стараюсь себя пересилить. Кусок утки застревает в горле, на глазах выступают слезы, я закашливаюсь. Одним хлопком между лопаток отец прекращает мои страдания. Я вновь устремляю свой взгляд куда-то вдаль, мимо них, сбегаю в иллюзорное пространство бесконечных вариантов. - Как работа? Я пожимаю плечами, тщательно пережевываю мясо, но глотать все равно тяжело. Аппетита нет, как и сил сидеть за семейным столом, уклоняясь от неудобных вопросов и обходя острые углы в разговоре. - Было бы неплохо тебе поехать в Америку. Я уже все устроил, у них есть чему поучиться. - Не думаю, что стоит. Я собрался внедрить кое-какие изменения в проекте, мне нужно закончить. - Это может подождать. Это твой шанс Рихард. - Отец прав, тебе стоит поехать, кроме того – ты же всегда хотел вырваться из страны? - Я не могу. Совсем не вовремя, я не планировал… Даже с завязанными глазами, лишенный слуха, я бы почувствовал недовольство отца. Но в тот злосчастный вечер, мои глаза были как никогда дерзко устремлены на его профиль. - Рихард, ты меня подставляешь. Я уже обо всем договорился, – его кулак непроизвольно сжался, боковым зрением я заметил, как мать заерзала на стуле. - Я сказал – нет. Фарфоровая тарелка подскочила, выписав замысловатое сальто, утка благополучно улетела куда-то мне под ноги. Отец часто так делал. Любил стучать кулаком по столу. Иногда, правда, случалось и по людям… - Почему это ты отказываешься?! - Я женюсь. Моя девушка беременна. Мне стало ясно, что я натворил, только когда слова уже были сказаны. Ядовитый плевок, точный удар прямо по отцовскому самолюбию. Никогда прежде я не говорил ему ни единого слова поперек. Теперь, чека вырвана, граната брошена, и я знал, что за этим неминуемо последует взрыв. Мама взволнованно подскочила, пытаясь остановить меня, тянула обратно за рукав, уговаривая сесть за стол. - Марта, оставь этого щенка в покое! Пускай катится! Бешенство волнами взлетало вверх по позвоночнику, било в голову молотом до звона в ушах. Меня трясло и колотило, руки и ноги не слушались, а перед глазами стояла сплошная пелена. Я слышал вслед неиссякаемый поток брани и угроз. Но все, что я запомнил, это растерянные глаза матери и фраза, брошенная ею напоследок, уже у двери: -Но… как же ужин? écru*— бледно-серо-жёлтый или светло-серо-жёлто-коричневый цвет, цвет неотбеленного шёлка или льна. бык на испытании мулеты** - часть корриды, во время которой тореадор, при помощи мулеты (небольшой красный плащ, натянутый на деревянную палку длиной ок. 50 см), достигает наивысшего сближения с быком, используя самые предприимчивые и чувствительные приёмы. ***-Шарль Бодлер, "Альбатрос"