Quo vadis? Камо грядеши, Господи?

Почему любят красивых мальчиков? - Это вопрос слепого! Аристотель POV Тилль Я искоса смотрю сквозь распахнутую дверь ванной комнаты. Пересчитываю квадраты белоснежной плитки на полу, хотя наизусть знаю там каждую трещинку. Затем, воровато оглядываюсь и ступаю внутрь комнаты, предварительно разувшись. После первого же шага я машинально зажимаю рот рукой. Запах хлорки разъедает слизистую носа и заставляет слезиться глаза. Уборщикам потребовалось два дня, чтобы все тут отмыть. Пол ледяной, так что пробирает до костей. Я почти соскальзываю в состояние полудремы, прислушиваясь к затуманенным воспоминаниям... …Она лежала, наполовину укрытая алым полотном воды, с неестественно запрокинутой назад головой. Бледная, призрачная, обрамленная слабым свечением луны из незанавешенного окна напротив. Раскинув руки, она словно имитировала распятие, безмятежно вглядывалась в потолок в угоду Господу. Кожа ее покрылась коркой смерти: переливаясь подобно перламутру жемчуга, всеми цветами радуги – словно чешуя диковинной рыбы. На четвереньках я подполз к ней, трясущимися руками утопая в густой влаге по самые локти. Указательным пальцем я робко начертил линию между ее грудей к впалому животу, задевая пупок, и вниз, до самого лобка с ленточкой золотых волосков. Остекленевшая, с исполосованными по локти запястьями, она всё равно оставалась омерзительно прекрасна. Словно сошла с полотна Милле – обманчиво покорная и беспомощная Офелия. Склонившись, жадно втянул пряный аромат пшеничных волос, припал губами, втягивая металлический вкус с примесью соли. После – бесконечная тьма. Меня нашли блюющим посреди ванны, меня выворачивало прямо на ворох ее шелковой одежды, записных книжек и баночек из-под лекарств. Фельдшер скорой помощи воодушевленно причитала, приводя меня в чувство ваткой с нашатырем, в то время как лабораторная крыса в очках тыкала пинцетом в неприкрытое тело Юты. Дюжина полицейских сновали туда-сюда, и хоть бы один постыдился, рассматривать ее нагое тело. А она, словно в отмщение мне, совсем уж бесстыдно раскинула ноги, открываясь для взглядов этих падальщиков. __________ Я сижу в гостиной номера, стряхивая пепел прямо под ноги, на пушистый, кремовый ковёр. Дым застревает в легких, вызывая слабое удушье. Но, по крайней мере, меня больше не тошнит, как это часто бывало раньше. Хотя абсолютно всё, даже свет фонаря в окне, напоминает мне о ее гибели. Мне предлагали сделать ремонт или просто заложить дверь, дабы сровнять воспоминания если не с землей, то хотя бы со стенкой. И каждый раз, с новой ломкой, я проворачиваю ключ от номера 336. Теперь уже – сакрального места, логова для сектанта, где каждая мелочь подчинена прихоти Божества. В реальность меня возвращает дикий кашель. Я выхаркиваю неприятные сгустки, а чувство такое, что вместе с ними наружу вылезет само сердце. Кое-как расслабляю горло, шею, откидываясь назад, на мягкие подушки дивана. Юта твердила, что мне пора бросать смолить – все боялась, что придется тратить время на поиски нового мужа. - Сучка... – из кармана пиджака я выуживаю новую сигарету, закуриваю, и тонкие коготки обиды скребут мне горло с изнанки. Тобиас – умный малый, но тарахтит похлеще печатного станка. Мы едем вниз в лифте, пока он, сверяясь с бумагами, дает мне блиц-отчет за последний месяц. Он, как хорошо дрессированный пудель, внимает каждому слову хозяина и повиливает хвостиком в ответ на похвалу. Металлические двери плавно разъезжаются, внутрь заходит молоденькая фрау в пастельно-желтом платье не по погоде. Тоби, как и следует главному менеджеру отеля, расплывается в почтительной улыбке и желает девушке приятного дня. На мгновения поток цифр прерывается. Я смотрю на постоялицу: опухшие глаза, редкие веснушки на белоснежной коже и неимоверно большой живот, который она так бережно придерживает сверху. Отель был не столько прибыльным делом, сколько данью семье, сохранением многолетних традиций. Я унаследовал его так, как большинство мальчишек донашивает одежду старшего брата или играет в старые игрушки. Именно на мои плечи была возложена миссия по извлечению послевоенных пуль из обшарпанных стен. Но, как известно, дареному коню в зубы не смотрят. Я начал с реконструкции, но вскоре увлекся до такой степени, что уже самолично натирал барную стойку и закупал продукты для ресторана. А потом рехнулся до последней крайности и поселился прямо там, в номере 336. Думаю, то было единственное время моей жизни, когда я был искренне счастлив. Юта поселилась вместе со своим мужем в соседнем номере, через стенку. Молодая супружеская пара, гостившая в Берлине на время рождественских каникул. Ничто не выдавало их присутствия, кроме единственного раза, когда я услышал пронзительный женский крик, а спустя пару минут – стук в дверь. На хрупкие плечи впопыхах был накинут шелковый халат, а волосы забраны на французский манер в высокую «бабетту». Женщина прижалась ко мне, впившись в ладони острыми ногтями, и глухо залепетала что-то на баварском диалекте – разобрать было невозможно. Только спустя годы я догадался, что Ларс ее и мизинцем не тронул, и это был бесстыжий блеф несостоявшейся актрисы. Но в тот злополучный вечер я беспрекословно заглотнул приманку. __________ Из мебели недостает только кровати, зато за каким-то чертом есть кофейный столик. Не чувствую ни языка, ни неба, чередуя глотки виски с затяжками сигаретного дыма. Пью не столько от душевной горечи, сколько для того, чтобы затуманить чрезмерную трезвость разума. Мне требуется отвлечься, избежать навязчивой попытки понять. Прекратить сопоставлять и анализировать, перестать проигрывать заезженный сценарий по кругу. Почему? Почему ты сделала это? За окном началась гроза. Струи дождя ополаскивают окна так, что хлюпкие оконные рамы едва выдерживают, отплясывая дрожью в стиле фламенко. Я думаю, что неплохо бы завести собаку. Породистого кобеля, желательно добермана. Собаки – лучшие люди. От размышлений меня отрывает трель дверного звонка. Посылаю его к черту – должно быть, гости к прошлым жильцам. Но, видимо, за дверью кто-то из местной гопоты, так как в дополнение к пересвисту добавляются глухие удары ногой. Но нет. На лестничной площадке стоит тот парень. Промок до нитки. На нем - кремовый джемпер, тесно облепивший дрожащие плечи. Не успеваю толком сориентироваться, а он уже внаглую оттесняет меня, проходит в прихожую, на ходу стягивая мокрое тряпье. Манерно откидывает вещи прямо на пол, так, что они стелятся у его ног морской волной, а вовсе не несуразным ворохом. Обнажён до пояса и во власти моего взгляда. Спина, словно вырезана из саянского мрамора – хорошо развитые мышцы, обтянутые кожей оттенка слоновой кости. По миллиметру соскальзываю от верхнего позвонка до самого крестца, тщательно ощупывая взглядом каждый. И он чувствует, выгибается в пояснице, как недовольный кот, нервно мнет плечи крепкими пальцами, до легкого покраснения чувствительной кожи. Шумно дышит, упрямо молчит. В зубах по-прежнему дымится сигарета, кажется – вот-вот и я прокушу фильтр. Его бы следовало проучить – вытолкать взашей, вышвырнуть обратно в сырость ночного Берлина. Встряхнуть до звона в ушах. Да вот только руки мои ослабели, я весь вмиг стал безвольный и податливый, как кусок мягкой глины. Невольно тону, теряюсь в бесконечной гармонии его пропорций, в чистоте строгих линий, в мягкости тонов. Это тело – памятник античной архитектуры, оно - «храм всех богов»*. Оно пробуждает во мне благоговение языческого жреца. Но на этот раз это что-то большее, чем просто каприз возбужденной плоти. Мне не хочется делать ему больно. По крайней мере, не сейчас, когда я смотрю на него, как привороженный. Ливень за окном барабанит в лучшем духе военного марша. Наконец парень приходит в движение, не оборачиваясь, стягивает прилипшие к телу мокрые брюки, высвобождая поджарые, гладкие бедра. Он делает это судорожно, словно боится передумать, и я чую, как вместе с дрожью тела, трепещет разум, пробуждая инстинкт самосохранения. Наконец, он оборачивается ко мне лицом. А я бессознательно вздыхаю, когда вижу все, что открыто мне: юношеская лаконичность его тела смешивается с завышенным градусом напряжения. Оловянный солдатик – голова прямо, руки строго по швам. Кажется, он решился прибегнуть к штурму, недооценив этап осады. Замысел, с которым этот юнец сюда явился, предельно прост, но отчего-то не вписывается в мой сегодняшний алгоритм действий. Возможно, потому что я отнюдь не страдаю излишней гиперсексуальностью. И исключительно из дипломатических соображений я предлагаю слегка охрипшим голосом: - Виски? Опомнившись, парень поспешно прикрывается, но не одеждой, а сцепленными в замок ладонями. Вот он ютится на диване, завернувшись в колючий, клетчатый плед, недовольно елозит. Смотрит отстраненно поверх запачканной поверхности стеклянного столика, слегка смачивая губы алкоголем. Взъерошенные волосы капризно топорщатся в разные стороны и кое-где все еще скользят капли осеннего дождя, вниз к выступающим ключицам. - Не боишься? - Чего? Того, как ты симулируешь шизофрению? - достает сигарету, неспешно затягивается, кокетливо щурит глаза. Его колени смешно торчат из укрытия – с прошлой нашей встречи еще остались ссадины, но теперь они уже затянуты корками запекшейся крови. Мы с ним кардинально разные: в его годы у меня не было и намека на утонченность, а у него - все движения взвешены, вымерены, даже то, как он сдувает ворсинку с плеча. Но при этом он – сущий ребенок, и то, как он тихо шипит от боли, все-таки расковыряв ранку на колене, лишний раз подтверждает это впечатление. - Иди сюда, – я маню его к себе, и меня умиляют его попытки завернуться в плед, как древний римлянин - в тогу. Горячее, неожиданно тяжелое тело. Вот вам и «der kleine Däumling»**… Я даже невольно охаю, когда он всем весом наседает сверху, еще и вольготно откидывается назад. Спустя пару минут, приноровившись, уже не ощущаю онемения в ногах, хочу притянуть его ближе, приласкать… и тогда он недовольно спрашивает: - На кой черт тебе сдалась эта квартира? - Упертый малый… А, собственно, в чем проблема? – нехотя отнимаю согревшиеся ладони от жаркого упругого живота. Он моментально начинает ерзать - ведь стало неуютно, когда лишился поддержки. - Все планы, все псу под хвост. И все из-за глупой прихоти, чертовой случайности… Ты хоть знаешь? сколько у меня из-за этого проблем? - А ты что же, пришел сюда рассказать мне об этом? – мне нравится, как на его совсем еще молодое лицо ложится отпечаток злобы. Еще неизвестная, неопробованная маска. Лицо каменеет так, что даже крошечные мимические морщинки на лбу разглаживаются, и только подрагивающие крылья носа выдают истинную агрессию. Смотрит на меня с неприязнью, будто нарочно метит на седеющие виски. И при этом один глаз у него заметно косит, что вызывает еще большее умиление. - Мудила... - глухо шипит он, как встревоженная гадюка. За ругательство молниеносно получает по губам. Не больно, однако эффективно. - Не смей ругаться. Надул губы, нахохлившись. Он по-прежнему сверху, всем своим весом придавливает меня так, что скрипят пружины. И мне уже неймется поцеловать его раскрасневшиеся от шлепка губы, опуститься до слащавой любовной пьески. Совсем уж недвусмысленно вжимаюсь в его упругие бедра. - Сколько? Говори свою цену. Я ничего не отвечаю, безразлично изучаю обивку кресла, постукивая пальцами по бокалу с нагревшимся виски. А он все сидит у меня на коленях, лакает алкоголь, как кот – сметану, и зачем-то играет языком с подтаявшей льдинкой. Вроде бы следует если уж не уступить, так хотя бы проявить благосклонность. Но разве дано хищнику, вкусившему кровь жертвы, снизойти до милосердия к ней? Ни разу не видел льва, отпускающего лань на волю. Этот парень для меня сейчас – как бифштекс с кровью для заключенного концлагеря. - Хорошо. Ладно. Вставай, – тяну его за руку, и мы бредем в самую дальнюю комнату, которую кто-то называет спальней. На некоторое время я отвлекаюсь на то, чтобы избавиться от рубашки – с такими неуклюжими пальцами это довольно мудреная задача. И кто только додумался пришивать такие крохотные пуговицы?.. -А где... Это что, шутка? -Ничего, в прошлый раз и на полу прекрасно потрахались…- я, наконец, выковыриваю первые две пуговицы, одна все-таки отрывается и юлой кружит под ногами. – На что тебе матрас? Он растягивается на нашем импровизированном ложе. Его тело излучает тепло, а сжатые в тонкую линию губы выдают робость. Наши взгляды сталкиваются, и я осознаю, что еще ни разу в жизни не смотрел на кого-то так долго, не отрываясь, как это свойственно влюбленным. Я мечусь между наркотиком для воспоминания и наркотиком для забвения. Но в итоге сжимаю щиколотку его правой ноги, любовно лелею пальцами. Наверное, что-то вроде этого испытывал Пигмалион***... Храм всех богов* - подразумевается Римский Пантеон; «der kleine Däumling»** - Мальчик-с-пальчик сказка написанная Шарлем Перро; Пигмалион*** - в греческой мифологии скульптор, влюбившийся в созданную им статую.