Quo vadis? Камо грядеши, Господи?

Там, где у него шутка, может скрываться проблема. Но ведь благодаря шутке иногда решается проблема. Гёте Мне снился рыжий кот. Толстый, пушистый, благообразный... С белоснежным начесанным брюхом и длинным, неспокойным хвостом. Он смотрел на меня с лукавым прищуром, свернувшись уютным клубком. От кота исходило невозмутимое спокойствие и уверенность, в то время как мои пальцы, тянущиеся к его холке, заметно дрожали. Питомец смотрел на меня с любопытством, а будь у него брови, то он бы непременно вздернул одну из них в изумлении – мол, «ну-ну, попробуй, рискни». Когда я, наконец, осмелев, почесал бархатное ухо, рыжий прищурился, сладко выгибаясь в спине и подставляясь под незатейливую ласку. Жаркие лучи нагрели подушку. Они подкрались к моей щеке, заставляя растворяться в утренней неге спокойствия и беспечности. Словно взбитые сливки, пуховое одеяло бережно обнимает неуклюжее со сна тело. Я потягиваюсь лениво, пытаясь размять затекшие мышцы. Это мгновение, как плавленое золото: сияние утреннего солнца расплылось по комнате, ударяясь о зеркала, рассеивалась в бликующем вальсе микроскопических пылинок... Я наблюдал, зажмурившись, за этим вальсом: за тем, как дюжина радужных лент, отрываясь от хрусталиков люстры, скатывается вниз каскадами и огибает кровать. Но прежде чем я что-то осознаю, до моего все еще разомлевшего сознания доносится тихий свист, затем отворяется дверь, и меня обдает навязчивым запахом топленого молока. Он проходит бочком, чтобы втиснуться между пузатым комодом и огромным матрасом. В руках у него старинный серебряный поднос, на котором уместились румяные хрустящие krustis*, две чашки эспрессо и высокий, еще запотевший, граненый стакан с топленым молоком. Крупные пальцы отламывают горячую мякоть булочки, сминают бережно между большим и указательным пальцем. Он складывает губы в трубочку, дует, так что клубы пара от выпечки устремляются вверх к потолку. Протягивает мне сдобу, дотрагивается до моего рта, побуждая впустить внутрь себя. Когда мой язык ловко очерчивает овал его ногтя, он шумно втягивает воздух, порываясь отнять руку. Я втягиваю пальцы глубже, до влажного шлепка по небу, так что мои скулы обрисовываются острым абрисом, а в его глазах разгорается возбужденный блеск. Но мои зубы впиваются в его плоть еще острее, и я вбираю в себя запах воска вперемешку с жаром огня. Кожа загрубевшая, вся в рваных шрамах порезов, метках ожогов... Это напоминает игру в перетягивание каната: он упрямо высвобождается, я нетерпеливо тяну к себе. Впервые за все наше знакомство я вижу смутную улыбку на его небритом лице. И спокойствие, словно кленовый сироп, заполняет вены, пока не начинает пениться, выходя за пределы дозволенного. До металлического привкуса меди в капельках крови на моем подбородке. - Мой мальчик... Мой ненасытный мальчик… - щепотка за щепоткой, я доедаю остывшую булочку, собирая крошки в кулак, и отсчитываю каждую его поощрительную улыбку. - Я хочу пить. Он кивает. Подносит тяжелый стакан, придерживает, позволяя опереться на себя. И остро саднят стертые, иссиня-черные запястья, когда я помогаю себе устроиться в его объятии. Я вынужден громко глотать, дышать, сопеть через ноздри, смотреть, как он хмурится – до тех пор, пока жидкость цвета крем-брюле не проскальзывает вниз по моему подбородку. Только тогда он смягчается и склоняется ближе. Лакает, целует и вылизывает все без остатка. Одним глотком он осушает фарфоровую чашечку с кофе. Достает из кармана джинсов пачку «Мальборо». Пока дымится сигарета, а он отрешенно смотрит в окно, я упрямо собираю пальцем оставшиеся на постели крошки. - Зверь. - Что? - он кашляет от новой порции табачного дыма, но не отрывается от созерцания утреннего Берлина. - Я так буду звать тебя. Зверь улыбается краешком рта, ухмыляется, потирая укушенный палец, и кивает. - Как тебе угодно, мой мальчик... - А еще... - я взъерошиваю отросшие, отливающие серебром жесткие волосы на затылке, - я куплю тебе ошейник с поводком. Он затягивается последний раз, так что огонек опаляет кожу руки, разъедая смятый фильтр. Тушит окурок о начищенный поднос – должно быть, фамильный – и поворачивается ко мне. - Попробуй. Тискаю его, а иначе это и не назовешь. И подушечки пальцев вибрируют, а зубы клацают от страха. Мне хочется трогать его всего. Изучить вдоль и поперек, так, словно он – неизведанная прежде земля, не имеющая имени планета... Липкое, как подтаявшее мороженое, острое желание выстреливает вверх от низа живота, искрясь напряжением до самого сердца. Кровь гулом отдается в ушах, закипает, и мои щеки мгновенно розовеют, а на лбу приступает испарина. Напряженные мышцы рук словно выкованы из стали, и одного лишь взгляда на них достаточно, чтобы внушить противнику страх и трепет. Бескрайние равнины первозданной мужской силы, власть над которыми, кажется мне чем-то заоблачным. Ирреальность происходящего давит на плечи, тянет вниз... От этого я лишь еще крепче сжимаю его бедрами, вдавливая колени в ребра. - Мой мальчик... - и я готов проваливаться сквозь землю от стыда – так отчетливо и неудержимо вздрагивает мое тело, когда Зверь прикасается, туго обхватывая, к сочащейся головке моего естества. - Нет, нет! - я почти вскрикиваю. - Не так... Я не помню, как что-то судорожно шептал, как раскинул его властные руки в стороны, неуклюже пытаясь зафиксировать их ремнем. Я забыл о ворохе одежды, о его предостережениях, возражениях и срывающихся на смех угрозах. Осознание пришло только тогда, когда во рту появилась бархатная тяжесть, и я с непривычки испачкался в собственной слюне, блестящими нитями обвившей мои ладони и его идеально ровный, толстый член. Должно быть, мои глаза округлились, а взгляд стал изумленным, и тогда он спросил с напускным пренебрежением: - Ты что же, никогда не видел такого прежде? - Нет, не доводилось как то... А я и представить себе не мог, что он может быть таким: устрашающе крупным, перевитым венками, с головкой идеально очерченной формы и шелковистым на ощупь. Я испытал легкий укол зависти вперемешку с испугом от того, что он был во мне, внутри меня, и мне это так понравилось. Я смотрел на него, тяжело дыша, словно взвешивал свои шансы на выигрыш. - Если не хочешь, не стоит себя мучить. Не думаю, что он и впрямь имел это в виду. Но отчего-то, когда я слышу это, мне становится жутко обидно. Плоть входит так глубоко, проезжается прямо по нёбу, и от неожиданности и резкого движения на глазах выступают слезы. Я непроизвольно кашляю и прячу лицо в руках. Но дальше – легче. Дыхание постепенно выравнивается, удается установить определенный ритм, и щекочущие нос волоски, больше не кажутся помехой. Я увлекаюсь его изучением, то вбирая в себя, то выталкивая. Причмокивая онемевшими от работы губами, стараясь наклониться пониже, до соблазнительного изгиба поясницы. Затем вниз, к яичкам, игриво перекатывая их кончиками пальцев, пачкая в вязкой слюне и поочередно втягивая ртом. Зверь расслабляется, прикрывает глаза, разводит колени шире, давая чуточку больше свободы: - Да... мой мальчик, только мой... Глубже, резче, быстрее. Хищный рык заставляет дрожать тонкие стекла окон, моя шея затекает, болезненно ноет. И когда я вижу этот взгляд, будто бы равнодушный, устремленный куда-то за пределы помещения, может быть, за пределы всей Галактики... Холодный расчет заставляет отстраниться и наблюдать, как он извивается в моих руках, точно загнанный зверь бьется о прутья клетки. - Вернись! Что ты делаешь?! Шлюха! Я смотрю на него, выжидая, когда прекратится замысловатый поток его брани. Наконец, он затихает, закрывает глаза и выпускает ремень из своей железной хватки. Не знай я его дикую натуру, точно решил бы, что Зверь успокоился и задремал. Я целую его. Робко, заботливо и умоляюще. А указательный и средний пальцы неумолимо врываются внутрь, обжигая тугие стенки. Я зажмуриваюсь, набирая полные легкие воздуха. Расслабиться невозможно – только не тогда, когда его ненависть отбивает свой ритм на моих губах. По миллиметру, крошечными шажками... Роняю рваные вскрики, которые Зверь молниеносно ловит, вгрызаясь острыми клыками в мою грудь. Он смотрит и ждет. Ждет, пока я не вскрикиваю прямо в его раскрытую пасть. Все кончено. Опираясь о его грудь, начинаю медленно двигаться, как если бы покачивался на морских волнах. Рассыпаюсь дюжинами осколков о прибрежные скалы и, наконец, высвобождаю его запястья... От сразу обнимает меня, притягивает вплотную за плечи и облизывает вспотевший висок, шепчет в самое ухо: - Зачем же ты так? Мальчик мой... Он убаюкивает меня в своих цепких лапах. А потом все бурлит, переливается, словно в молниях от софитов...Взрывается, как пенная струя шампанского из нагретой бутылки. Эфир плавиться, расползаясь на яркие лоскуты. Я весь мелко дрожу, теряю последнюю ниточку связи с реальностью. Не слышу, не могу говорить и не смею двинуться с места. А он продолжает изливаться в самую глубину меня вязким потоком, вцепившись при этом зубами мне в плечо. Оставляя красные отпечатки пальцев на вспотевших бедрах. Вновь солнечные блики на потолке и на стене. И рой песчинок вьется, проявляя замысловатые силуэты. Придя в себя, чувствую, как бережно он промакивает салфеткой влагу у меня между ягодиц. Боже, какой стыд... - Не надо... - стараюсь отвлечь его, отодвинуть от себя его руки. Но тело все словно деревянное, не слушается совершенно. - Успокойся. Тебе нечего стесняться рядом со мной. В доказательство он приподнимает мою левую ногу, сгибая в колене. И устраняет последствия на чуть большей глубине… krustis* - немецкие булочки