Quo vadis? Камо грядеши, Господи?

Закон обратного усилия - Кто захочет спасти душу свою, тот потеряет ее. Лао-Цзы

POV Тилль Комната утонула в сумраке, и желток уличного фонаря перекатывается по его нагому телу, грозя вот-вот расплавиться где-то в районе живота. Жара стоит тропическая, но при этом снаружи окно омывает Ниагарским водопадом осеннего ливня. Только когда он начинает елозить, взбивая крепкими ногами ворох простыней, я ловлю себя на мысли о том, что по-прежнему сжимаю его не по-мужски тонкую щиколотку в липкой от пота ладони. Меня встряхивает буквально физически, и приходит озарение. Где я? Я – примостился на краю промятого матраса. За окном неугомонная молодежь горланит пьяные песенки. В углу распахнутый шкаф с бесконечной вереницей серых, тщательно выглаженных костюмов и всего один – черный, одет лишь единожды, на похороны любимой жены. За его блестящей целлофановой оберткой – металлический ящик с кодом, а внутри – все мои сбережения. Но, по большому счету, это бессмысленный мусор. Суммарное исчисление сорокалетнего пребывания меня на земле. Нащупываю пальцами отчётливо проступающую венку, изогнутую, дугообразную, словно свернувшаяся змея. Мне захотелось прижаться к этим ногам и обогреться теплом его беззастенчивой, расточительной улыбки. Никуда не спешить, вымеряя расстояние от коленной чашечки до большого пальца ноги. Должно быть, во мне сейчас, по меньшей мере, тысяча ватт первосортного сумасшествия. Рука скользит к груди, небрежно оглаживает, задевая бусинки сосков. Приподнимаюсь на руках, нависаю над распластанным телом, маневрирую, чтобы ненароком не задеть. От него исходит острый запах пота с примесью чего-то съестного – может, даже ванили. Глаза у него – оба синие, но один спокойный, словно безоблачное небо по весне, а в другом плещутся сизые волны Ледовитого океана. Целую ресницы поочередно, до тех пор, пока соль не разъедает тонкую кожицу губ, и ее не начинает щипать. - Хочешь прекратить? Он усмехается, вздергивая подборок как можно выше, словно задиристый мальчишка в школьной потасовке. - Уже? Ты ведь даже не начинал. Я замираю на полувздохе, и сердце совершает кульбит до самой глотки. - О чем это ты? - О том, что ты возишься, будто жвачку разжевываешь, - он многозначительно скользит взглядом вниз. И уж лучше бы расхохотался в голос, чем выбрал такую тактику молчаливого обвинения. К своему ужасу я вспоминаю заезженный телесериал своей некогда семейной жизни - так и рябит перед глазами. Пару раз судорожно передергиваю, с шипением вожу по стволу. И этот наглый тон, напускная дерзость, закатывание глаз… и даже плямканье ни в чем неповинным Orbit… Точь-в-точь как делала она. Язык словно онемел под действием сильнейшей анестезии. А он все продолжает болтать, брызжа слюной: про чертов квартирный вопрос, и что я бы давно торчал за решеткой, если бы не его благородство… - Так ты трахнешь меня или как? Лобзания не по адресу, сними для этого шлюху! Он – как дантист из низкобюджетного фильма ужасов, дергает оголенные нервы в моей и без того беззубой пасти. Я замахиваюсь как следует, чтобы ударить его по холеному лицу. Он втягивает шею, дергается в защитном жесте – скрестив раскрытые ладони. И я вовремя останавливаюсь, кидаюсь к комоду, судорожно вытряхиваю начинку на пол. Ворошу тряпье ногами, топчу сорочки из химчистки грязными ступнями. Комната окрашивается в стерильно-белый – начиная с потолка и стен, и до самого его лица, словно облаченного в маску Накидзо*. Шутки кончились. - Ты не станешь… - звучит это уже далеко не так уверенно, как прежде, даже умоляюще. Но это – дело решенное. Он не пытается сбежать, вырваться или отбиться. Только следит из-под влажных ресниц, как затягивается над его головой шелковая ткань. Гладкий лоб покрывается испариной. Влажный язык перекатывается по губам, очерчивая неровный контур. Ему страшно, и мне это до чертиков приятно. С галстуком покончено, кожа на запястьях моментально багровеет. К утру она сотрется до крови. Мне не хочется так поступать, но он не оставляет мне никакого выбора. И когда дверь жалобно стонет, закрываясь до резкого щелчка, мои губы, будто молитву, шепчут: - Прости, мальчик мой, прости… Я потею под обжигающими струями кипятка. Вода из-под крана моментально перемешивается со свежим потом, на коже груди и живота проступают красные пятна. Облака пара окутывают своими ласковыми объятиями. И только сейчас, спустя двадцать мучительных минут яростного «укачивания», чередования трения и судорожных подергиваний... только теперь я до радужных вспышек перед глазами и рвотных позывов изливаюсь белесой лавиной на прозрачную дверцу душевой кабины. Обтеревшись, я еще долго сижу в гостиной, встречая отголоски собственной никчемности и прощаясь с ними. Пару раз порываюсь пойти, проведать его, даже прикладываю ухо к дубовой двери и ловлю его вздохи. Но потом возвращаюсь, задавшись целью прикончить целую бутылку виски. Печень уже давно не та, и во рту мерзкий привкус горечи. Надо с этим покончить. Выбросить все: коллекционные склянки, сигаретные блоки, альбомы с фотографиями, свидетельство о заключение брака, иск о расторжении брака... Замуровать чертов номер 336. Продать отель. Он что-то сотворил со мной, этот мальчик. Редкий тип – диковинный зверек из красной книги. Глыба айсберга раскололась, ударившись об острые края материка. Но я ведь даже имени его не спросил… В карманах – ни намека, даже в бумажнике – и в том только смятые купюры. Ни паспорта, ни студенческого, ни водительских прав или карточки на проезд. Безымянный мальчик в пальто цвета «экрю». Я бережно свернул пальто вдвое, положил на диван, и тогда по носку стукнуло что-то тяжелое… Три витиеватые цифры на потертом металле и бархатная зеленая кисточка. И я знаю этот ключ. Маска Накидзо* - Японская маска плачущей дзо