Цветы из Хэлстона

«Говорят, что леди подобны цветкам, но что поделать если одни из них твердо растут в земле, не давая ни единой надежды своим родственникам прорасти в другом саду, а иные из них — прекраснейшие и самые благоуханные, — вдруг подламываются на корню и вынуждены цвести в горькой почве, пока последний лепесток не упадет, и прекрасная лилия или, если вам будет угодно, маргаритка, не завянет во цвете своей юности? Ведь сколько может прожить прекрасный цветок с подрубленным стеблем, и сколько может процвести леди, неровно ступая на одну ногу, какой бы красивой она не была?»

Леди Бриджертон вздохнула и отложила листок. Краска была еще слишком свежей, и голубой шелк перчаток посерел. Помнится, она отдала за них несколько фунтов или целых десять, она не помнила; последние десять лет она ничего не помнила о деньгах, только зная, что их должно остаться достаточно для Дафни и Элоизы, и для Гиацинты, а уж мальчики сами уж как-нибудь себе но помогли бы. Она ничего себе не покупала слишком много, только перчатки оставались ее слабостью, а теперь эти были безнадежно испорчены, и судьба их была в корзине для бумаг. Голубой шелк был слишком малой ценой за то несчастье, что случилось семь лет назад, и за которое теперь приходилось платить. Голос покойного виконта раздался в дальнем углу гостиной, и вдова покорно кивнула в ответ. Она была бы готова отдать сотни пар этих проклятых перчаток, только чтобы не допустить того, что произошло майским утром семилетней давности. Терять старых друзей было больно, ужасно больно; терять старых друзей, последних, с кем можно было тихо помолчать, склонив голову на плечо доброй подруге, оплакивая достойного виконта, было похоже на смерть долгую и мучительную, но прощаться со старыми друзьями, чья жизнь была разрушена по их же вине — о, это была самая отвратительная пытка, которую только можно было представить. И она, леди Бриджертон, мать, знала, что прощения за страдания родного дитя она не дала бы никому и никогда. О, если подобное приключилось бы с Колином или с Бенедиктом, или, упаси Небеса, с одной из девочек, или с Грегори?! Тогда, когда все они начинали только-только жить, радоваться, понимать, что весь мир — это подарок, данный только им одним? Наверное, она бы не смогла выдержать этого, она не смогла бы перенести такого удара, и иногда бедная леди Бриджертон полагала, что Небеса отняли ее любезного лорда лишь за то, чтобы она тоже смогла ощутить эту боль. А они даже не позлорадствовали, наоборот, прислали длинное письмо с утешениями, а после в «Таймс» вышла заметка, где герцогиня и герцог Уиллоби публично выразили соболезнования по поводу безвременной кончины герцога. И леди Вайолет была благодарна, она даже не могла представить, откуда только могла взяться такая душевная благородность, ибо никому не было ведомом, как быть сильным, когда твое дитя страдало. Она бы с радостью ответила тем же, но страх и скорбь были слишком сильны, и вместо белого пятна в ее воспоминаниях все еще было виден тот день. Одно неловкое движение, и жизнь красивой, очаровательной девочки была разрушена навсегда; она помнила, как неподвижно стояла леди Марион, как поддерживал голову своей дочери лорд Чарльз, и она помнила помертвевшего Энтони, нервно сжимавшего рукой хлыст. Несчастный случай, несчастный случай — тогда все так говорили, но что можно было сказать безутешным родителям? Они уехали, вежливо попрощавшись, даже не дождавшись, когда девочка окончательно оправится, будто сам камень этого дома был им неприятен. Нет, они не боялись сплетен, они бы заступились за честь своей дочери, ее брат Эдвард едва не вызвал на дуэль Энтони, и тогда Вайолет поступила еще более недостойно. Она была обязана отдать жизнь своего мальчика за боль бедной девочки, за боль удивительно белоснежной маргаритки… У девочки были длинные кудри и такие черные, блестящие, будто глянцевитые… Сколько бы виконтесса не мазала репейным маслом волосы Элоизы, те ни насколько не были такими сверкающими, как у маленькой герцогини; правда, Элоиза и так была хороша, и будущее у нее должно было быть более, чем сияющее. Такое же, какое могло быть у юной леди Уиллоби. Она обещала стать удивительной красавицей, эта прекрасная девочка, в свете только и разговоров было бы о ее обаятельной улыбке и легкой походке. Походке! Леди Бриджертон подавила горестный вздох и позвонила в колокольчик; следовало готовиться к званому ужину и проследить, чтобы зеленый пояс у Дафни был безупречен, а туфли Элоизы оттерли от лимонадных пятен. Горничная вошла, бесшумно затворив за собой дверь; пояс был безупречен, и леди Вайолет слабо улыбнулась — за Дафни она никогда не волновалась. Опрятная, спокойная, добрая душой девочка могла бы быть ее любимицей, не люби виконтесса всех своих детей одинаково; она всегда так заботливо следила за своими чулками, шпильками, носовые платки всегда у нее были в порядке, а Элоиза; Элоизу леди Вайолет любила не меньше, хоть забот своим поведением она ей доставляла куда больше. И туфли у нее были в пятнах, и ладно бы, если от лимонада, но девочка умудрялась найти самую грязную яму, и перчатка всегда была только одна на руке, потому что другая была безнадежно испорчена, разорвана или вовсе потеряна, и платья она не любила, а уж про шлейфы и говорить нечего — от них шел такой треск, что морщились даже мальчики. Энтони всегда восклицал — и вот на треск газа и тюля и уходит великое состояние Бриджертонов! Ругался, а потом обнимал сестру. Правда, для объятий и утешительных безделушек все же больше годился Бенедикт — такой теплный, улыбчивый, он походил на своего отца больше, чем кто-либо. — Какое платье, мадам? — Из серого бархата. — Хорошо, мадам. Нет, она поступила очень дурно. По всем правилам Эдвард Уиллоби мог позвать Энтони на дуэль, мог обвинить его в том, что жизнь его семьи была разрушена из-за легкомыслия, и никто бы не осудил справедливого лорда. Но тут бросилась она. Как долго она уговаривала Эдварда не делать этого, не лишать мальчика жизни, ведь все знали в графстве, как стреляет молодой герцог, ему не было равных в меткости. И хоть леди Вайолет и понимала, какой малодушной со стороны могла показаться ее просьба, она все же ее озвучила. Оставить Энтони жизнь, ведь кто знал, какая война могла начаться, и какой мушкет мог проколоть его? И ее услышали; услышала маленькая леди Уиллоби. — Что-то еще, мадам? — Только отнесите Дафни пояс и можете быть свободны, Люси. — Благодарю, мадам. Уиллоби уехали еще до того, как мог разразиться скандал. Кому-то из семьи хотелось верить, что это было сделано ради их старой дружбы, но леди Вайолет только строго покачала головой — кто в такие минуты мог думать о другом человеке, когда горе было слишком большим для них самих? Уиллоби уехали, потому что жалости бы они не потерпели, как не потерпела бы и их дочь. Для десяти лет она была слишком разумной девочкой, лорд и леди Уиллоби никогда не прятали от нее разговоры, тайны, она знала все, что творилось в том мире, в котором ей предстояло жить, и какой же гордячкой была! Слабая улыбка показалась на лице виконтессы, когда она вспомнила, с каким важным видом девочка проходила мимо взрослых на раутах и с какой залихватостью носилась по саду вместе со слугами. А в тот день майское солнце светило ей на лицо, а она лежала, вытянувшись на траве, совсем бледная, почему-то сразу повзрослевшая, сжимая губы и все время говорила, что ей почти не больно. Когда леди Бриджертон услышала ее плач — детский, надрывный, какой был всегда, когда боль становилась нестерпимой, она самолично разбудила все графство, только чтобы все доктора съехались в их поместье. Девочка была уже в бреду, когда доктор Доналдс угрюмо помотал головой и мрачно вынес вердикт: «Калека». Они уехали на долгие семь лет. Франция, Бельгия, Германия; потом след Уиллоби затерялся. Кто-то говорил, что герцогиня родила еще одного ребенка, другие судачили, что маленькая Диана обручилась с герцогом Бордо, а потом и вовсе прошел слух, что Эдвард поступил в Вест-Пойнт. Но ничего не было слышно о маленькой герцогине — ни слова, ни слуха, ни весточки; будто бы пропала Маргарет Уиллоби. Леди Вайолет судорожно приложила руку к груди; она чуть не умерла от горя, когда скончался виконт, но гибель своего ребенка она бы точно не пережила. А теперь они возвращались. — Мама, — около двери послышались шаги. Леди Бриджертон дернула жемчуг на шее и постаралась улыбнуться. Энтони всегда был слишком проницателен. — Мама, к вам можно? — Да, дорогой, входи. — Вы прекрасно выглядите, — восхищенно просиял новый виконт Бриджертон и поправил бриллиантовую заколку в волосах. — Даже слабо верится, что вы — наша мать. — Даже не думай подлизываться, — рассмеялась леди Вайолет и попыталась беспечно посмотреться в зеркало. Судорога прошла по ее лицу, когда она увидела взгляд старшего сына. Он уже знал. Разумеется, он уже знал. Леди Уислдаун не запаздывала со своими новостями. — Что твои сестры? — ее голос предательски дрожал, когда она ласково спрашивала про Дафни и Элоизу. — Уже совсем собрались? — Дафни все не может выбрать пояс к платью — О, я послала к ней Люси, надеюсь, зеленый ей понравится. Мадам Де Лакруа говорит, что этот новый оттенок очень идет блондинкам, а в новом платье твоя сестра ослепительно хороша, ты согласен со мной? Она давно не была такой сияющей, все же семейная жизнь ей идет на пользу. В гостиной было тихо, когда она говорила и говорила. Ее мальчик смотрел нахмуренно перед собой, будто пытался найти решение сложной задачи, но та никак ему не давалась. Она знала это выражение лица — так в трудные минуты смотрел его отец. Ее голос замер на высокой ноте, и та могла поспорить с чистотой лучшего сопрано Королевской Оперы, но леди Вайолет приказала взять себя в руки и снова улыбнулась отражению Энтони. Этот сезон должен был стать таким важным для него, таким серьезным — как же долго он шел к тому, чтобы стать мужем своей очаровательной леди, но холодом повеяло от тумана в тот майский день, и призрак прошлого не замедлил появиться. Это была лишь их вина, и платить следовало тоже им. — Будь ангелом, — мягко проговорила она. — Помоги мне с ожерельем, оно никак не хочет закрыться. Энтони было резко подался вперед, но потом остановился и попытался изобразить улыбку. Вышла гримаса, но леди Бриджертон радовалась, что старался. — Так хорошо? — Немного туго. — поморщилась леди Вайолет и просияла, когда жемчужины легли на расшитый воротник. — Вот так очень хорошо. Этот ожерелье — подарок вашего отца. Каждый раз, когда я его надеваю, я чувствую, что он рядом со мной, — вздохнула она. — Они приезжают. — Да, мой милый, приезжают, — герцогиня вздохнула и потрепала сына по щеке. То был вздох обречения и принятия. Энтони так отчаянно стремившийся к благополучию и серьезности, к солидной семье и крепкому дому, теперь глядел так потерянно, словно ему снова было восемь лет, и он никак не мог вспомнить, куда подевал любимое перо отца. Эдваина Шарм была такой очаровательной девочкой — доброй, милой, мягкой, она бы так подошла Энтони, но леди Вайолет и сама бы не приняла другого решения — если Уиллоби все-таки решили вернуться к ним старыми друзьями, то жениться Энтони должен был на Маргарет. Те же мысли были у виконта, она чувствовала это, и в его растерянности она ощутила свое родство с ним ее острее. — Не беспокойся, мой дорогой, — она приобняла его и поцеловала в лоб. — Маргарет была удивительно светлой девочкой. Она могла бы стать хорошей женой. — Да, — сдавленно проговорил Энтони. — Если она только не ненавидит меня и не желает мне погибели. — Энтони! — Ее брат желал вызвать меня на дуэль, если не помните, герцогиня. — И имел на это полное право, между прочим! Ты тогда выглядел как щенок сенбернара — такой же лохматый и напуганный. Герцогиня почувствовала, как в груди что-то отлегло. Голос Бенедикта веселым эхом раздался по холлу, и она обернулась, ласково подзывая его к себе. Он и правда многим пошел в отца — такой же высокий, статный, и ее мальчик так часто улыбался, что герцогине думалось — ночь опускалась на их дом, когда она не видела его улыбки. Тогда, семь лет назад он тоже был там, около Маргарет Уиллоби. Но не стенал, не дрожал и не метался из стороны в сторону; он держал ее руку и что-то спокойно говорил. Он тоже тогда улыбался, ровно такой же улыбкой — глаза казались веселыми, но потом что-то вспыхивало, и за всеобщей радостью показывалась печаль. — Не удивлен, что ты желал моей смерти, — мрачно изрек Энтони. За что, правда, в ту же минуту был награжден подзатыльником. — Бенедикт! — Вызовите и меня на дуэль, ваша милость? — шутливо раскланялся Бенедикт и подбросил в воздух персик. — Не болтай чепухи. — Не перечь старшему брату. — О, какие мы старые и грозные! В ход мог пойти обмен чернильницей и пресс-папье, когда решительный возглас леди Бриджертон: «Джентльмены!» разнесся по гостиной и заглянул в холл. Джентльмены вспомнили о своем положении и, хмуро переглянувшись, перетянули шейные платки. — И все же они приезжают. — Должны же они были когда-то вернуться обратно. — примиряюще пригладила волосы обоим леди Вайолет. — В Лондоне дом Их милости, они не могут вечно скитаться. — Какая она? — помолчав, спросил Бенедикт. — Я не знаю, дорогой, — печально улыбнулась герцогиня. — Мы расстались, когда ей было десять лет. — Разве в газетах не напечатали ее портрета? — Не газеты об этом сообщили, — треск бумаги в руках Энтони заглушил шум кареты. — Леди Уислдаун. — И ты поверил ей? — поморщился Бенедикт, усаживаясь на диван. — Она же обыкновенная сплетница. Печатает свои газетенки в темной каморке и водит весь свет за нос. Не помнишь, как в прошлом сезоне наша сестрица обвела эту милейшую леди? — Уайтеллы видели их карету в городе, мой милый, — откликнулась Вайолет; встреча с прошлым страшила ее больше, чем сына. — А наша служанка Люси столкнулась с их горничной вчера у мадам Де Лакруа. От зоркого глаза матери не укрылась ни ухмылка Энтони, ни краска стыда на щеках Бенедикта, но она не сказала ни слова. С чем-то ей приходилось смиряться, и даже ее виконт говорил иногда, что мальчикам придет время скрывать свои тайны. Оставалось лишь надеяться, что ничего, заслуживавшего порицания, они не совершали. — Впрочем, должен согласиться, пассаж про маргаритку более, чем очевиден, — рассержено сказал Бенедикт. — У нее были черные волосы, — в тишине добавил он. Подобное внимания к мелочам удивило леди Вайолет, но она снова не задала ни одного вопроса — веселый Бенедикт был слишком серьезен. — И слишком белое лицо. — судорога пробежала по его щеке, и он выпрямился. — Она обещала быть красавицей. — А я разрушил ее будущее, — раздраженно перебил его Энтони. — Будущее чьей красавицы вы снова разрушили? — послышался нежный щебет, и в гостиную вплыла Дафни. Замужество ей пошло на пользу, а любовь лишь подчеркнула и без того сиявшие глаза; леди Бриджертон не могла налюбоваться своей дочерью и удовлетворенно заметила, что и сыновья разделяли ее восторг. Впрочем, радостные мысли снова сменились печальными, и леди Вайолет погрустнела. Как горько, наверное, было Маргарет Уиллоби встречать свои лучшие года так, как могла встречать их она, ведь у девочки мог быть даже горб, а ей только исполнилось семнадцать — благодатное время для мечтаний, порывов, красоты, любви в конце концов. И все это забрали они — Бриджертоны. — Ничье, дорогая сестрица, — криво улыбнулся Энтони и подал ей свою руку. — Поехали на бал.