Цветы из Хэлстона

Возможны ли чудеса в нашем жестоком мире? И возможно ли так, что прекрасный цветок, подломленный на самом корню, вдруг встретится с той жестокой или же неловкой рукой, что выдернула его из благодатной почвы? Прекрасные леди часто превращаются из милых маргариток в чудесные розы, но что же, если очаровательная чайная роза обретет другой цвет, другие лепестки станут обрамлять ее, а нутро все будет таким же - нутром маргаритки?

Она лежала в богатой спальне дома Бриджертонов и смотрела на потолок. Ее комната в их доме была еще красивее, думала тогда она, и старалась вспомнить, сколько бабочек было нарисовано на обоях около ее кровати. Она была готова думать обо всем, только чтобы не плакать. И когда острая боль заставила ее судорожно вздохнуть, дверь вдруг растворилась, и на пороге показался молодой джентльмен. Маргарет плохо видела его отражение в зеркале, она еще была слишком слаба после припадка с бредом и страшной темнотой, которую мама называла «обмороком», но в том, что она уже видела этого молодого человека, Маргарет была уверена. Он был красивым; старше на восемь лет, он казался небожителем, и она слышала, как его сватали в мужья ее сестре Лавинии. Но все это были пустяки — Лавиния была влюблена в офицера гвардии Его Величества, но сказать об этом смогла только ей, Маргарет. Молодой джентльмен неуверенно замер на пороге и что-то повертел в руках. Маргарет было попыталась привстать, но боль в спине оказалась такой оглушительной, что с минуту она позабыла обо всем и, выпучив глаза, задышала скоро-скоро. — Даже не думайте вставать, — быстро подошел к ней джентльмен и аккуратно поправил подушки. — Вам сейчас нужно отдыхать. — Merci, mon Seigneur. Vous êtes très gentil avec moi («Благодарю вас, милорд. Вы очень добры ко мне»). — скороговоркой проговорила Маргарет и слабо улыбнулась, заметив растерянный вид милорда. — Позор мне, — пробормотал тот. — Даже вы лучше меня говорите по-французски. А ведь сколько вам? — Десять лет, милорд. — Моя сестра Элоиза ненамного вас опередила, ей недавно исполнилось, — улыбнулся джентльмен, и улыбка, как заметила Маргарет, была очаровательной. Как у принца из ее сборника французских сказок. — Но она ни слова не понимает на французском. Ровно как и моя матушка. Вероятно, это у нас семейная наследственность. Джентльмен скорчил такую забавную гримасу, что Маргарет рассмеялась во все удовольствие, но когда смех отдал в спину, она осеклась, и на лице появилась гримаса боли. Господи, когда же прекратится это страдание?! И почему maman так долго не было?! В глазах снова показались слезы, но Маргарет отвернулась, увидев, что растерянность молодого джентльмена переросла в испуг. Она была уже совсем большой, и ей вовсе не хотелось, чтобы ее видел плачущей кто-то, кроме матушки. Молодой джентльмен принялся взволнованно расхаживать по комнате, отчего солнечные тени иногда падали ей прямо на лицо, и свет слепил глаза. Маргарет хотела попросить перестать бродить, maman всегда говорила, что в гостях стоило себя вести прилично и не перечить хозяину. А она была к тому же больной в гостях, а потому ей и вовсе стоило быть тихой, как мышь. Но наконец солнце было слишком ярким, и она не выдержала. — Могу я вас попросить, — тихо начала она; молодой джентльмен не слышал ее — он задумчиво смотрел на подвески люстры и хмурился. Маргарет негромко кашлянула и попробовала еще раз. — Прошу прощения, милорд… Молодой джентльмен встрепенулся и быстро повернулся к ней. У него были синие глаза, похожие на весеннее небо и на ее фарфоровую чашку из парадного сервиза. Он улыбнулся, когда она приподняла руку и поманила его к себе. — Вам хуже? — заботливо он поправил плед. — Позвать врача? Маргарет помотала головой и перевела дыхание — новый приступ боли начался слишком внезапно. — Если только вас не затруднит, задерните шторы… — на объяснение сил не хватило, и она снова махнула рукой. Джентльмен подскочил на месте и что-то проговорил про себя; Маргарет таких слов не знала, но вспомнила, как что-то подобное не раз говорил Эдвард. Maman говорила, что это очень плохие слова и расстраивалась каждый раз, когда слышала подобное. — Ну разумеется, — джентльмен задергал бархатный шнур, да так, что Маргарет испугалась — тот мог оторваться, и занавеси упали бы ему на голову. — Дурацкие портьеры, — проворчал он; шнур мотался из стороны в сторону, но не поддавался. — Да чтобы вас! — выкрикнул он, изо всех сил, натянув коричневый бархат. И занавески с тихим шорохом сползли джентльмену на голову. Маргарет нельзя было смеяться. Нельзя было потешаться над несчастьем другого, следовало помочь несчастному и оградить его от насмешек. Но молодой Бриджертон был таким забавным, барахтаясь в плотных портьерах, такие отборные ругательства слышала Маргарет и таким взъерошенным он выглядел, вынырнув из-под своей опасной лавины, что Маргарет не выдержала и расхохоталась. Не прохихикала, как Лавиния, не рассмеялась, как maman, а расхохоталась как один из мальчишек-слуг, с которыми она раньше играла и лазила по деревьям. И джентльмен, поначалу обиженно озиравшийся по сторонам, вдруг рассмеялся и лег на бархатную лужу. — С вашей стороны весьма некрасиво смеяться над джентльменом, попавшим в беду, — притворно вздохнул он и закинул руки за голову. — Я бы с радостью помогла бы вам, но, как видите, милорд, я не могу, — отсмеялась Маргарет и постаралась не наморщиться. Как ей снова хотелось быть живой, бегать, прыгать, чувствовать себя сильной! — Пустяки, — с готовностью отмахнулся джентльмен и в одну минуту оказался около ее кровати. — Вот увидите, уже через неделю будете снова бегать. — Не через неделю, а через три дня, — гордо выпятила подбородок Маргарет. — Рана-то пустяковая, упала и упала. Боль становилась все сильнее, и солнце стало будто бы не так ярко светить; в глазах что-то запрыгало, и Маргарет судорожно сглотнула. Чем больнее было, тем смелее она становилась. А еще ей нравилось, с каким восхищением смотрел на нее этот молодой джентльмен. Лавиния говорила, что и ей, Маргарет, когда-то придется выйти замуж, но та только отмахивалась — ее это не интересовало. — Вы даже смелее Элоизы! Маргарет помнила смутно невысокую девочку, старше ее на год; вместе они иногда весело играли, правда даже смелая Элоиза не бегала на Дальний Луг, ведь там, по слухам, жили цыгане, а Маргарет ничего не боялась. — Я принес вам куклу, — кивнул в сторону лорд Бриджертон. — Я не играю в куклы, — позабыв о манерах, качнула головой Маргарет. — И книгу, — улыбнулся джентльмен, протягивая ей что-то в кожаном переплете; ей внезапно захотелось спать, и она с трудом моргнула. — Это «Замок Отранто» Уолпола, — сон мгновенно прошел, и Маргарет широко распахнула глаза, она столько слышала об этом романе. — Это интересно? — она старалась не быть испуганной; говорили, что от «Отранто» застывала кровь. — О, очень, — загробным голосом протянул милорд. — И страшно, ой, как страшно! Летучие мыши, ночь, подземелья, — от мрачных гримас и заунывного голоса Маргарет было смешно. — И чья-то тень… — Я не боюсь, — упрямо повторила Маргарет и снова выпятила подбородок. Милорд лукаво улыбнулся. — И даже мышей не боитесь? — Нет, — простодушно ответила Маргарет. — У меня жила одна мышь под кроватью, я назвала его лордом Мышинским. Теперь смеяться пришла очередь милорду, и Маргарет подумала, что у него был очень приятный смех. Она потянула книгу на себя, когда дверь вдруг распахнулась, и на пороге появился Эдвард — строгий, серьезный и взволнованный. Он не сразу заметил лорда Бриджертона, а аккуратно подошел к постели и осторожно поднял Маргарет на руки. Она не сдержала крика, когда боль пронзила ее спину, и сзади нее послышался голос милорда: — Эдвард, я помогу тебе. Не будь у Эдварда драгоценного груза на руках, он бы обязательно сказал, что на деле думает о предложении виконта. Глаза ее брата-герцога метали молнии, ноздри раздувались как у быка Бенджамена, и Маргарет была готова поклясться, что он хотел вызвать виконта на дуэль. А ведь всего несколько дней назад не было крепче дружбы, чем у лорда Бриджертона и лорда Уиллоби. Больно было понимать, что она стала причиной распри, но боль все нарастала, и Маргарет привалилась к плечу брата — Полагаю, теперь нам лучше обходиться без присутствия Бриджертонов, милорд, — холодно отвесил он, и Маргарет заметила, как у молодого джентльмена вспыхнули глаза гневом. И она поспешила на помощь. — Благодарю вас, милорд, — голос ее был слабее, чем она ожидала, и это ее рассердило. — И благодарю за книгу, я обязательно ее прочту. — Какую еще книгу, — зашипел Эдвард, стараясь открыть дверь. — Tu ne peux pas accepter un cadeau de lui, c'est indécent! («Ты не можешь принять от него подарка, это неприлично!») — C'est indécent de faire souffrir sa sœur à cause de sa fierté irrépressible. («Неприлично — заставлять свою сестру страдать из-за своей неуемной гордости».) Улыбки на лице Бриджертона больше не было, и взгляд был холодным, даже сердитым и почему-то сконфуженным. А Эдвард лишь сильнее рассвирепел, Маргарет слышала его прерывистое дыхание и чувствовала грубый запах бренди. Все завершилось бы дуэлью, а Маргарет знала, как мама не желала потерять своего сына. — Значит, вы все-таки говорите по-французски, — боль постепенно уходила, вместо нее приходила странная темнота и бренчание колокольчиков вдалеке. Ей чудилось, что она медленно наполнялась воздухом; еще немного, и она оказалась бы над расшитым балдахином. — Только в минуты страшного волнения, — неловко пошутил юный лорд, и Маргарет улыбнулась сквозь гримасу. — Благодарю вас, милорд, — она едва могла расслышать себя сквозь звон колокольчиков. — Можете называть меня Бенедиктом, — мягкий голос прорывался тонул в яростном шепоте брата. Или же Эдвард кричал? Она не знала. — А вы меня — Маргарет, — прошелестела она через плечо брата. *** — Леди Уиллоби, куда эту этажерку? — Ничего пока без меня не трогайте! Я сама спущусь и сама перетащу! — Прошу прощения, леди Маргарет, викарий пришел к вашему отцу, однако Южная гостиная совсем не готова. — Проводите викария в будуар леди Уиллоби, а я принесу яблок к столу. — Да, леди Маргарет. Весь дом ходил ходуном; шутка ли — после десяти лет дом снова пустел, а семье приходилось возвращаться в Лондон. Маргарет не желала этого, Маргарет не хотелось покидать Хэлстон. Последние семь лет вставали перед ней приятными воспоминаниями, и она не могла удержаться от слез, высматривая зеленую дорогу за окном, щурясь от солнечных лучей, садившихся на кроны деревьев — с одного она чуть не упала, когда ей еще не было десяти лет; разумеется, после отъезда из Лондона о лазании по деревьям и говорить было нечего. Она привязалась к Хэлстону, как можно было привязаться матери к горячо любимому дитя и не желала его оставлять, изобретая все новые причины, говоря себе, что в Лондоне ей обязательно станет хуже, что смог там висит над крышами домов, а солнца нет и вовсе. Но фамилия Уиллоби вырастала перед каждым ее словом и гнала вперед, к столице. Хэлстон стал ее тихой обителью. Леди Марион и сэр Чарльз приехали туда, когда несчастье с их дочерью заставило с горечью смотреть на Лондон и привычные ровные улицы Белгравии. Они сорвались с места, и Маргарет понесло по пути, как осенний лист — легко и незатейливо. Она не знала, куда они едут, не спрашивала, ибо и так понимала — виной всему ее спина, которая так болела, что из глаз брызгали слезы, и ее левая нога, странно замиравшая на полшаге. Маргарет мало что помнила из их путешествия, видела перед собой только бескрайнюю дорогу, так непохожую на мощеные улицы Белгравии, видела зеленые луга и коров, идущих навстречу коляске; видела бескрайнее небо не голубое, а иссине-черное, предгрозовое, такое страшное и красивое, будто нарисованное, и на минуту Маргарет забыла о боли, забыла о том, что и шага сделать сама не могла, а только лежала на горе подушек — все это отступило куда-то вдаль, стоило ей подумать, как хорошо бы было пробежаться по траве босыми ногами и без корсета. Подумала и тихо заплакала, ведь слышала каждое слова доктора Дональдсона и понимала — вряд ли когда-нибудь она еще встанет. «Такое падение редко переживают самые искусные наездники, а тут маленькая девочка… На сельский воздух, подальше от города, к молоку, к яйцам и никакого общества! И вот тогда, может быть, чудо и произойдет. Но я ничего не могу обещать, миледи. Не могу и не стану, так как не желаю причинять вам боль от несбывшихся и пустых мечтаний.» Чудо произошло, и девочка встала. Не описать словами те минуты боли и отчаяния, когда она лежала на кровати и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой — боль ударяла в голову и спину тысячью игл, и она закрывала глаза, будто в темноте переносить страдания было легче. Но доктор Дональдсон, неизменно навещавщий их, сурово трепал ее по плечу и говорил, что боль — хороший знак, это говорило о том, что она еще сможет ходить. Маргарет глотала горькие слезы — слезы злости и слезы слабости, — и заставляла себя верить ему. Не описать те горькие минуты для ее родных, когда лорд и леди Уиллоби смотрели за страданиями своей дочери и ничем не могли их облегчить. Казалось, тогда они сразу постарели на десять лет. Вся семья собиралась около постели малышки Мэгги — и старшая Диана, самая главная красавица в семье, и Эдвард, так много любивший свою сестру и так мало говоривший ей об этом, и юный Фредерик, считавший свою Маргарет самой прекрасной леди из всех на свете. Все с замиранием сердца смотрели на нее и молили, чтобы она встала на ноги. И девочка встала. Сколько лет они жили вдали от всего света, от того, что могло задеть гордость маленькой герцогини — они и не считали. А ведь Маргарет взрослела, хорошела с каждым днем, все это замечали, и Эдвард с каждым разом все смурнее и смурнее приговаривал, что в этой деревенской глуши хорошей партии его сестре сыскать было невозможно. Диана только смеялась и говорила, что Маргарет, вероятно, никогда больше замуж и не выйдет, ведь ее душу пленил образ прекрасного рыцаря, так отважно спасавшего ее десять лет назад, однако Эдвард на эти слова неизменно принимал особенно свирепый вид и резко начинал протирать мушкет. Девочка встала, и теперь о том страшном событии напоминала только ее легкая хромота, когда она начинала слишком быстро шагать, да и танцевать, пожалуй, Маргарет не могла так, как все остальные примерные барышни в свете, но и тут доктор Дональдсон только изредка крякал и говорил, что нет ничего невозможного в мире, если Маргарет смогла встать. — Леди Уиллоби, ваш брат уже уехал, вам подавать двуколку? — Нет, Батчерсон, я дойду до станции пешком, благодарю. — Но, миледи, это не меньше десяти миль пешком! — Доктор советовал мне часто совершать пешие прогулки, к тому же, полагаю, в Лондоне такого удовольствия я буду лишена. — Хорошо, миледи. Маргарет быстро поднялась в будуар, там викарий все еще о чем-то беседовал с отцом и матерью; сквозь камлотовые занавески солнце пробивалось на деревянный пол, из сада ветер раздувал запах поспевших груш и шафрана, и будто бы не было никакого высшего общества, не было оков, от которых лорд и леди Уиллоби успели увезти свою дочь; Маргарет иногда надеялась, что из-за ее недостатка она и вовсе никогда не вернется в Лондон, не будет представлена Ее Величеству, не станет носить шелковых нарядов и выезжать на прогулки в парки, такие чопорные и лысые, что от деревьев там оставались одни скелеты. — Может быть, меня отправят обратно? — сказала она однажды Диане, когда семья впервые заговорила о своем возвращении. — Вдруг я там не приживусь, или воздух Лондона мне навредит? Старшая сестра только рассмеялась и щелкнула Маргарет по носу; она-то прекрасно держалась в свете, ровно так же, как и в седле лошади, даже незнакомой ей. Ее жизнь с виконтом Диллуэйем была безмятежной и счастливой, но Маргарет не питала иллюзий на этот счет — случай, исключительно он; самой же Маргарет так повезти и не могло. — Милочка Мэгги, — смех Дианы был похож на колокольчики. — боюсь, как раз ты и придешься Лондону по душе. — Почему? — она забралась с ногами на кровать сестры и присмотрелась к своему отражению. — Они меня совсем не помнят, я стала совсем другой. — А я как раз уверена, что тебя помнят очень хорошо. — Тем более! Я сильно поменялась, я мало похожа на ту девочку, которую увозили оттуда. — Это правда, — Диана провела рукой по волосам сестры и рассеянно погладила ее по голове; напоминание о тех днях все еще было болезненным для всех. — Ты поменялась, но не стала хуже. Ты разобьешь много сердце, Мэгги, — прищурилась старшая сестра, зная, как младшая не любила этих разговоров. — Ты не читала Байрона? говорят, он очень в моде теперь. — Терпеть не могу этого пошляка. — Но в свете его любят. А ты совсем как его героиня, моя дорогая. Взгляни. Красивее тебя мало кого можно будет найти в обществе. В тот вечер Диана долго стояла с Маргарет у зеркала, пока та рассматривала себя в отражении. Она не привыкла глядеть на то никак, кроме только того чтобы удостовериться в том, что ее лицо чисто, что на щеках нет грязи, а в волосах не запутались репейники и ромашки, но она уже давно не видела в себе светскую даму, девицу на выданье, чья красота была не просто даром, но и оружием в битве дочерей и матерей за самого достойного мужа. Маргарет дернула плечом и вывернулась из объятий сестры, в ту ночь она легла спать недовольной. — Наша паства будет недосчитываться вас, мой уважаемый друг… О, Маргарет! Рад видеть вас, боялся, что мы так и не попрощаемся перед вашим отъездом. Присутствие Маргарет, вероятно, нарушило спокойную беседу, которая всегда возникала, когда кто-то с кем-то прощался на дружеской ноте, и в этот раз было сказано немало дружеских слов и даже пролито несколько слезинок — восемь лет не могли испариться просто так, даже если прощание длилось уже который месяц. — Что вы, — улыбнулась Маргарет и вытерла глаза рукой — она-то и оказалась той сентиментальной особой, проливавшей слезы, что, правда, совсем не было свойственно ее характеру. — Ваше Преподобие, я не могла уехать, не сказав, как буду сильно скучать по вашему прихожу, и по разговорам, и по вашей семье. — Маргарет очень привязалась к вашей Харриет, — улыбнулась герцогиня и погладила дочь по руке. — Уверена, такой искренней девушки не найти во всем Лондоне. — Я буду ей писать, — сказала Маргарет и протянула первое письмо. — Передайте ей, пожалуйста, что я буду ждать ее посланий. — Конечно, — радушно пожал ей руку викарий и спрятал письмо в карман. — Надеюсь, мы с вами еще увидимся. — Конечно! — горячо откликнулась Маргарет. — Я не смогу жить без Хэлстона. Беседа все никак не могла закончиться, а времени уже оставалось мало. Напольные часы пробили два дня, когда Маргарет вышла из сада к вересковым лугам. Все боялись отпускать ее одну, хотели дать горничную или лакея, будто уже и забыли, сколько лет подряд маленькая Маргарет делала новые первые шаги по этим кривоватым дорогам, сначала под руку доктора и отца с мамой, а потом сама. Хэлстон был ее лечебницей, был ее домом, был для нее всем, и она никак не могла смириться с мыслью, что теперь ей приходилось покидать его. Когда она была еще маленькой, и честолюбивые мысли постоянно вертелись в ее голове, она мечтала, как выйдет замуж за принца и станет самой красивой, красивее самой королевы. Теперь же мысль о замужестве вгоняла ее в неизменное уныние — весьма маловероятно, что ей бы подобрали мужа из Хэлстона, а другие герцоги и виконты вряд ли бы согласились жить в этом диком углу. Все искали их в Ницце, в Риме, в Париже, даже в Праге, но никто не задумался, что семья Уиллоби могла спрятаться всего в часе езды от Лондона, никто и не искал их там, и в этой ненужности они все обрели покой. Разумеется, Маргарет взрослела и понимала, что ее хромота могла доставить много неудовольствия ей самой и множество сплетен и пересудов всем остальным. Бедняжка Маргарет, говорили бы все, как жаль, что она так красива, от этого еще горше смотреть на то, как красивый цветок будет увядать на некрепком стебле. Этот пассаж не прошел мимо ее внимания, и она только смяла и выкинула подальше газетенку. — Я так понимаю, о нашем приезде все уже осведомлены, — принялась она в тот день ходить по комнатам, заложив руки за спину, и напрасно Диана пыталась сказать ей, что это очень некрасиво. — Нашу горничную видели у портнихи, — виновато развела руками леди Уиллоби. — Но ведь нельзя было оставить тебя без нового гардероба. — Что за портниха? — машинально спросила Маргарет; красивые наряды были ее единственной слабостью. — Мадам де Лакруа, — как-то таинственно улыбнулась Диана и бровью не повела на шипение леди Марион. — Очень известна, все дамы мечтают к ней попасть. — она как-то картинно задумалась. — Ее протекцию составляет лорд Бенедикт Бриджертон, если я не ошибаюсь. Маргарет ничего не сказала и снова пнула смятый лист газеты. — Какая гадость. Она брела по лесу неспеша; где-то там ездил Эдвард, осматривая старые владения; маргарет слышала далеко ржание лошадей, и ей было спокойно — брат был где-то рядом, готовый спасти и защитить ее. Хотя удовлетворение от этого быстро сменилось раздражением, порой, желание Эдварда взять все и вся, и в том числе и Маргарет, в свои руки доводило ее до исступления. Заносчивость, доставшаяся ему от бабушки, совсем не сочеталась с мягкими чертами лица, и часто между братом и сестрой возникали горячие споры, а то и ссоры, заканчивающиеся хлопаньем дверей и бросанием ваз, причем последним греши исключительно Эдвард. Ржание лошади раздалось совсем рядом с Маргарет, и она вздрогнула; не сразу заметив серую в яблоках, она задумалась о последних днях в далеком поместье и позабыла и о лесе, и о дороге, и о брате. Однако это была не Дейзи — та всегда так била копытом, что Маргарет, приучившая себя не бояться почти что ничего, бледнела и отбегала подальше от дверей конюшен. Этот страх, она никак не могла победить в себе этот страх, затавишийся на самом дне детских воспоминаний и никак не желающий уходить, в ночных кошмарах ей все равно снилось ржание лошади, негромкий стук и что-то иссиня-черное — скорее всего, ее волосы, накрывавшие лицо. Да, это была не Дейзи, чужая лошадь, та, которая могла ударить ее в грудь или укусить; Маргарет снова почувствовала, как по спине поползло что-то неприятное, сковывающее ее по ногам, но, верно, лошадь была напугана не меньше ее и отчаянно косила правым глазом, прячась за зеленой листвой. Забавная это была картина — каждый боялся другого и осторожно приглядывался — не выкинет ли новый знакомый что-то этакое. И внезапно Маргарет сделала шаг. Подобное поведение отец называл отчаянностью, мама — отвагой, Диана — странностью, а Эдвард — первейшей глупостью, но порой в Маргарет просыпалось нечто такое, что начинало вести ее за собой, даже не давая времени подумать — а надо ли совершать этот поступок. Так, она начала в свое время не ходить, а бегать, потом принялась играть теннис, правда, после чего чуть не вывихнула руку, а в последний год и вовсе купила мужское седло для езды верхом, и вот после подобного Эдвард еще долго бушевал. Просто что-то странное, чуть щекочущее, как летний пунш, заседало в ней и тащило за собой, пока она, не потеряв терпения, не следовала за ним. Тогда Маргарет смотрела на себя как в зеркале, руки и ноги не подчинялись ей, она только ждала, что же будет дальше. Вот и теперь что-то непонятное потащило ее к лошади, шаг за шагом; трава примялась под ее туфлями, хрустнула ветка, и она остановилась. — Ты чья-то, верно? Приличная лошадь не может бродить по лесу одна, не так ли? Лошадь поддержала ее ироничный тон негодующим ржанием, и Маргарет улыбнулась, осторожно коснулась рукой ее сбруи и чуть отпрянула в сторону, когда лошадь вздрогнула и затопталась на месте. Все-таки страх побеждал пока, и ее била мелкая дрожь. — Не волнуйся, дорогая, — кто знал, кого из них Маргарет пыталась присмирить. — Я не сделаю тебе ничего плохого; надеюсь, и ты тоже. Лошадь снова покосилась на нее сероватым глазом, заржала, но на этот раз тише прежнего. Маргарет было заново протянула руку, когда рядом с ней зашелестели листья, и она резко повернулась. Молодой человек стоял перед ней, в таком виде, что Эдвард непременно бы повел их за руки в церковь, увидь вместе — ни сюртука, ни жилета, одна белая рубашка, но и та была расстегнута. В своем простом коричневом платье, расшитом до подбородка, Маргарет почувствовала себя очень гордо и неприступно — вдали от салонов и балов, но леди Марион воспитывала ее настоящей леди. А как бы не вольна была жизнь в Хэлстоне, леди не пристало общаться с подобными мужчинами, к тому же Маргарет явственно слышала переливы охотничьих песен Эдварда. — Так вот как, значит, выглядят эльфы! — улыбнулся молодой человек, и в этом Маргарет увидела что-то очень знакомое, такое же приятное и немного позабытое, как потрепанная книга «Удольфо». — А Энтони все уверял меня, что их не существует. Приятные воспоминания о прошлом всегда мешались с неизменной болью, а потому Маргарет, недолго думая, положила и те, и те в самую дальнюю коробку, предпочитая и вовсе позабыть о них, а теперь с каждой секундой те, казалось, изо всех сил подпрыгивали и подскакивали, нещадно двигая крышку от коробки наверх. Маргарет подобрала подол платья и повернулась в сторону. — Постойте, куда вы? — молодой человек отставать не хотел. — Заговорили мою лошадь, и только я видел вас? — Могу вас уверить, что я не понимаю, о чем вы говорите. — Вы не похожи на дочь фермера. — проконстатировал истину тот, кого Маргарет хотела называть незнакомцем, и, улыбаясь, оперся о ветку дерева. — Я бы назвал вас лесной феей, но боюсь задеть ваше достоинство. — Благодарю за участие. Маргарет было снова повернула в сторону, но и тогда молодой человек поравнялся с ней. Она медленно шла — вот, в чем было дело, а он, вероятно, принимал ее неспособность убежать от него за кокетство; ведь так обычно делали подруги Дианы — говорили «нет», чтобы сказать «да» на четвертый раз. Маргарет считала это отвратительным поведением, но когда ногу свело судорогой, она едва слышно зашипела и снова остановилась — за кого ее можно было только принять. — Наверное, вы дочь викария? Тогда в вашем положении тем более нельзя заниматься подобным, магия запрещена, и вашу бабушку за подобные штучки обязательно бы сожгли на костре. В ее положении оставалось только принять ледяной вид оскорбленного достоинства, что Маргарет и поспешила сделать. Однако молодой человек улыбался, улыбался все шире, и когда Маргарет узнала эту улыбку, воспоминания посыпались из коробки вперемешку; она теперь слышала и теплые увещевания леди Вайолет, и теплые подбадривания лорда Бенедикта, и голос Эдварда, свирепого и страшного — он так хотел вызвать на дуэль хоть кого-то из братьев Бриджертонов. А охотничья песня доносилась все отчетливее и отчетливее, и Маргарет холодно вздернула подбородок. — Сэр, я отказываюсь понимать вас. — Постойте, — он вдруг удержал ее за руку, и Маргарет возмущенно ее сбросила. — А что, если я упаду с этой лошади? И стану калекой? Разве вас не станет мучать совесть? — Сэр, вы говорите какую-то чепуху, и услышь кто наш разговор, решил бы, что моя репутация вконец испорчена. — молодой человек ухмыльнулся, и в этой ухмылке показался тот роковой день. Он, вероятно, совсем не узнавал ее, и на свою беду она продолжила. — Но чудеса случаются. и калеки могут начать ходить. — Слабое утешение. — улыбка чуть померкла, и в глазах показалось что-то грустное. — Я знал только одного человека, который выжил после падения, но с того случая прошло восемь лет, и кто знает, как она живет. Хуже всего Маргарет не терпела жалости, и когда в глаза лорда Бенедикта показалось узнавание, Маргарет, не желая терпеть этого чувства, одернула на себе платье и, стараясь не опираться на злосчастную ногу, пошла по тропе. Теперь главным было не заблудиться; если бы она пришла к станции позже Эдварда на половину часа, тот уже поднимал бы на уши весь Хэлстон и Лондон. — Этого не может быть! Постойте! Однако Маргарет упорно шла, не обращая внимания ни на шаги за своей спиной, ни на голос, отчаянно требовавший ее вернуться. Пожалуй, возвращение было уж слишком богатым на воспоминания. Она настойчиво брела по дороге, пока Бенедикт не перегородил ей путь, и, чуть запыхавшись, встал под раскидистым деревом. — Подождите! — воскликнул он. — Этого не может быть. — Если мне не изменяет память, сэр, вы это уже говорили. — Впрочем, — он даже и не слышал ее слов, а только всматривался в лицо. — Те же глаза, те же волосы, сомнений и правда быть не может… — бормотал он, всматриваясь в нее, как в картину, стараясь увидеть мельчайшие подробности. — Леди Маргарет, — он поклонился ей, но она не ответила на этот жест. — Прошу меня простить за вольный тон, он наверняка обидел вас. — Я не привыкла обижаться на то, что мало имеет для меня значения. — лицо Бенедикта приняло удивленное выражение, но Маргарет не почувствовала никакого укола совести. Сэр, — она кивнула и, поправив шляпу, пошла по тропе. — Уходите, — правда, пришлось повернуться — лорд все так же упорно шел за ней. — Я не люблю, когда мою прогулку кто-то нарушает. — Я могу понять, что мое присутствие вам неприятно, — он старательно пытался поравняться с ней, но дорога была узкой, и Маргарет не оставляла никакой возможности, чтобы встать рядом. — Однако прошло так много лет, вы не можете нас знать, мы поменялись, поверьте. — Напротив, я хорошо помню вашу доброту, лорд Бенедикт. — Вот как? Он вдруг остановился и отчего-то совсем лукаво взглянул на нее, хотя никакого права на это у него не было. Маргарет прямо смотрела на него — он разглядывал ее беззастенчиво, и она отвечала ему тем же самым. Лавиния много говорила о правилах света, о то, как нельзя себя вести, однако Маргарет считала, что ничего более отталкивающего от юной леди недостойных джентльменов, чем колкости и острого взгляда, не было. Но, вероятно, лорд Бенедикт не был недостойным джентльменом, или же он был самым недостойным из всех, однако взгляда он не отводил, рассматривая ее, как картину в Королевской галерее. «Взгляд художника,» — подумала тогда Маргарет, и ей почему-то стало неприятно, что на нее могут смотреть, как на бездушную статую или пейзаж. Пожалуй, ее взгляд все же его смутил, и он как-то смешался, оглянулся вокруг. События того дня встали между ними, Маргарет прекрасно помнила, как быстро прошла черная линия между ним, Энтони и ее Эдвардом, как громко кричал ее брат, что обязательно вызовет одного из них на дуэль, чтобы заплатить их жизнью за поломанную жизнь его сестры, и как она, маргарет, тихо просила пожалеть и бедного старшего брата, все так же беспомощно тащущего за собой хлыст, и следующего за ним, подарившего ей «Удольфо». Бедная книга, вдоль истрепанная, хранилась в особенном ящике ее комода, куда никому не было ключа. — Я бы просила вас уйти. Где-то здесь мой брат, — она уже отчетливо слышала отголоски старой баллады о несчастной крестьянки, — и, боюсь, ваша встреча будет не такой радушной. — Когда мы сможем вас увидеть? — Бенедикт не отступал, следуя за ней, ступая так же, как и она. — Вы же теперь будете в Лондоне? — Я полагаю, о нашем прибытии и так должны известить? — Вы читаете заметки леди Уислдаун? — усмехнулся он. — Терпеть не могу эту пошлость. — отрезала Маргарет и едва ли повернулась. — Разве вы не слышали моих слов — Эдвард не жаждет встречи с вами. — Вот как? И чего же он жаждет? Бенедикта, казалось, вовсе не пугала возможность встречи с бывшим другом, он шел так размашисто, так свободно, что Маргарет ощутила почти что физическую боль от того, что она сама не могла быть такой же сильной и выносливой. Наверняка он прекрасно держался в лошади и мог бегать с тростью от крикета целыми днями. Маргарет досадливо тряхнула головой и постаралась пойти быстрее. — Думаю, вашей крови. Или крови вашего брата, лорда Энтони. — Тогда ему повезло, — рассмеялся Бенедикт, — Энтони обожает дуэли. Маргарет резко повернулась и чуть не столкнулась с лордом; он едва успел шагнуть назад, увидев ее мрачный взгляд. — Вы хоть что-то можете воспринимать всерьез? Однако и то замешательство было недолгим; в глазах снова показался смех, и он шутливо поклонился, будто и он, и она были героями того же романа, что он подарил ей в тот день. — Поверьте, о нашей с вами встречу я думаю только так и не иначе. — Уходите, — бросила она через плечо; сквозь ветви явно виделись очертания знакомой фигуры. — И не показывайтесь брату на глаза. — Я надеюсь, мы еще встретимся, — донесся до нее звонкий голос.