Уроки соблазнения

Будильник пронзает сознание чем-то неестественным, резким. Не из той серии, когда во сне под эту дурацкую мелодию либо танцуешь, либо от кого-то убегаешь, либо лежишь на дне водоёма, вдруг обретая способность дышать. Доёбывается до сознания по первому ощущению слишком навязчиво, а после затихает так же, резко, будто бы снисходя до позволения поспать подольше. Юджи действительно намеревается так и сделать — будильник ведь не его. Это Сукуна всегда встаёт пораньше.  Блядство.  Какое же утро коварное. Вместе с ночью заставляет забиваться по неосвещённым углам и всю раскрепощённость, коей хватало, чтобы этой рукой, которой сейчас потирает глаза, дрочить до победного; и смелость чувства эти озвучить; и даже уверенность, что всё не зря и пойти на такой шаг стоило. Решительный или отчаянный — не разобрать, в измученной душе вихрь, хаос, даже черти утешились. Не беснуются, как обычно, с самой первой за день мысли о Сукуне. Сами в ахуе, что в его кровати проснулся. Как уснул — даже вспоминать не хочется. Просто потому, что в желании спать с ним вдвоём на одной подушке проявил неосторожность. Не учёл, что даже такое сбывается.  И лучше бы и дальше лежать, слушая, как Сукуна шуршит одеждой и ходит, наводя суету, по комнате туда-сюда, да только Юджи нихера эти шевеления не успокаивают. В первую очередь потому, что от осознания прошедшей ночи разъебаться хочется — кринжово, неловко плюс не по себе.  Неужели он и правда по самые яйца заглатывал член Сукуны? — Ты что-нибудь знаешь о похищении людей инопланетянами? — сонным голосом, едва связно, спрашивает Юджи. Вопрос стоит ребром. Необходимо разобраться.  — Что? — уточняет на всякий случай. Надеется, что послышалось.  — Ну… внеземные цивилизации, лысые гуманоиды, похожие на твой член, только без татуировок… Там, типа… — Ты, бля, головой во сне ударился? — перебивает, надевая на себя белый свитер с растянутыми рукавами и огромным воротником: последний писк моды. Юджи краем глаза замечает засос на его животе. Поджимает губы.  — Нет, — приподнимается на локте. Сжимает одеяло ногами. — Дослушай. Вот бывают же такие ситуации, когда людей тайно и против их воли похищают неизвестные существа и подвергают их физическим и психологическим процедурам.  — Не бывает таких ситуаций.  — Бывает! Она со мной была!  Сукуну рассуждения Юджи вот совсем никак не впечатляют. Он смотрит в эти щенячьи глаза, едва сдерживаясь, чтобы не зачесать назад помятые из-за подушки волосы, и максимум, что делает, — подыгрывает. В конце концов, интересно, как долго Итадори будет разгонять эту хуйню перед тем, как поговорить о том, что теперь между ними. Сукуне прям не терпится.  — И что, тебя похитили? — садится на его кровать. Сцепляет в замок руки.  — Да, — кивает Юджи.  — И подвергали физическим и психологическим процедурам?  — Да.  — А дальше что? — Видишь! Я проснулся в твоей кровати! Это ебать какое прямое доказательство, что меня похитили. Я не мог сам сюда телепортироваться.  Сукуна слушает внимательно. Многозначительно хранит молчание буквально пару секунд, располагая аурой человека, который поверил. Слабой аурой. А у Рёмена она сильная. Разоблачительная, блять.  Какая же всё-таки огромная разница между «хранить» и «хоронить». Юджи эти отзвуки чужого голоса заставляют скорбеть по мимолётной тишине.  — Ты же сам вчера сказал, что будешь спать здесь, — машет рукой, строя из себя оппонента, которого пригласили на шоу «Какое-то пиздец неловкое утро» в качестве провокатора. Народ честной запутать, пыль в глаза пустить.  — Это был не я, — с вселением убеждения отвечает Юджи.  — А кто, блять? — Я хуй знает! Какая-то инопланетная тварь, которая сумела под меня мимикрировать. Нет… ты только представь... — Под такого задрота, как ты, невозможно мимикрировать. Ты в одном экземпляре.  — А ты чё думаешь, инопланетяне не эволюционируют?  Почти забавно. Только Сукуна не улыбается даже. Зубы стискивает так крепко, что скрипят, съезжая друг с друга. Бесит. Как будто действительно мог другого ожидать от Юджи. Особенно после того, как он прижимался к груди ночью, по-своему прося себя обнимать. Фразами: «Сука, хули так тесно» и «Я тебя засужу нахуй, если упаду с кровати».  Сукуна держал его крепко.  Какого хера Юджи продолжает испытывать его терпение? — Рёмен… — произносит Итадори вполголоса, — а что, если я мутант? — Да, чел, ты мутант, — соглашается, возобновляя сборы на учёбу. — И твоя суперспособность — это проглатывать член без рвотного позыва.  Юджи от неловкости аж скукоживается весь. Насколько хуёво это звучит.  — Не присваивай мне свои успехи, я не заслужил.  — А ты перестань выёбываться.  — Попроси о чём-то более реальном.  — Скажи уже, блять, что ты мой, и поехали в универ блядский. Позавтракать куда-нибудь заедем.  «Мой». Его. Юджи — его. Так просто, так искренне, так, что внутри всё сжимается, в следующий момент обдавая волной какой-то неидентифицируемой тревоги, взрывающейся в груди дешёвыми спецэффектами. Словно, пока пытался отдышаться, лёгкие заливало бензином. И на каждое врезающееся осколками «мой», являющееся обычной остроконечной мыслью, — мозг отмирает по поврежденной частице.  Неужели Юджи и правда наконец-то его?  — Извини, Рёмен, — переворачивается на другой бок, накрываясь одеялом по шею, — мне ко второй.  — Ты рофлишь? Но Юджи не отвечает. Не из вредности или не за тем, чтобы вывести из себя нахуй ещё больше — понимает, каково сейчас Сукуне. Дело в том, что отвечать нечего. Не поворачивается язык сказать: «Да, я твой», — пусть и выёбывает всего изнутри. Юджи так не считает. Не верит. Не может он быть, блять, его, потому что недостоин. Не такой рядом с Сукуной должен быть. Ему нужен кто-то более… подходящий. Отправная точка замкнутого круга. Только, кажется, до следующей станции не суждено доехать.  — Юджи.  Зажмуривается. Так, что перед сомкнутыми плотно веками мельтешат огонёчки, расползаясь по тёмному пространству, как круги на воде. Жаль, нельзя убрать себя из поля зрения Сукуны так же легко, как его — из своего.  — Итадори, блять, Юджи. Если я сейчас уйду, и мы не поговорим, я нахуй не вернусь сюда больше.  — Манипулируешь?  — Нет. Заебало, что ты молчишь.  — А что мне надо сказать? Что я твой? Я твой. Можешь идти на пары.  Хлёстко, будто по ебалу надавали. Ещё и щёки гореть подобающе начинают. Сукуна… унижен. Разочарован. Устал. Смешан с дерьмом, но вряд ли ожидал, что, копаясь в чужой душе, вдруг запятнает собственную душу. Вернее, надеялся, что этого избежит, и во второй раз в муках гордость не начнёт загибаться, умоляя больше никогда с ней так не поступать. Бумеранг, видать: едва за Юки не таранит череп. Жаль, ведь позволил себе любить, хоть и зарекался.  — Что я, походу, самонадеянный, раз решил, что у нас правда что-то сможет получиться, — проговаривает без излишней драмы. Спокойно. Буднично. Раскладывает по карманам сигареты да ключи. От машины, от комнаты в общагу, от чего-то ещё… Юджи под одеялом становится нестерпимо жарко.   — Рёмен.  В ответ не получает ни слова. Напрягается запредельно, потому что ругаться сейчас хочется меньше всего. Как и выёбываться.  — Рёмен.  Вторая попытка окликнуть его успехом не оборачивается. Юджи вдруг на секунду успевает забыть, как быстро Сукуна собирается.  — Сука, блять! Не уходи, — подрывается с места, осознавая какие-то совсем неутешительные вещи. Знает ведь, что одной просьбы недостаточно.  — Увидимся в универе. Только не забывай делать вид, что мы никто друг другу нахуй. Просто… — ухмыляется, — соседи.  — Как ты можешь уйти в такой момент? — Так же, как ты можешь нести всякую хуйню про инопланетян и отталкивать меня, когда… блять, в пизду. Иди нахуй.  Звук захлопывающейся двери кажется оглушительным. Юджи падает спиной на кровать, запуская пальцы в спутанные волосы, и просто. Нахуй. Ненавидит себя. Доехал-таки до следующей станции. Жаль, поезд не перевернулся, сойдя с рельс.  Почему нельзя просто быть вместе? Почему обязательно надо усложнять? Нет, по ряду причин, конечно, Юджи неустанно одну за одной перебирает каждую грёбаную минуту, когда в секундах исчисляются мысли о Сукуне и о том, что пиздец, ну невозможно уже так жить: кроет до ебаной превосходительной степени, душит нуждой в нём, убивает медленно мечтами и ими же пытает. Вообще всё и сразу обрушивает, придавливая к этому животворящему субстрату без возможности выбраться. Пока нахуй не признает, что без Сукуны он не то чтобы не сможет — не хочет без него быть.  И признал ведь. Признал, блять. Какого хуя не становится легче?  Потому что, быть может, он всё ещё не его? Противится зачем-то, прошлый опыт на новый проецирует. Но разве Сукуна сделал недостаточно, чтобы ему поверить? Тяжело.  Юджи просит Нобару предупредить преподавателей, что сегодня на пары он не придёт. Смертельно болен. Тоской. По Сукуне. 

***

К вечеру болезнь прогрессирует стремительно. Настолько, что от смятых клочков бумажки, разбросанных по всему полу и кровати, можно заразиться: перечёркнутые до дыр буквы прокрадутся в мозг мыслью, что любить — это весело. В сердце — проберутся трепетом. В пальцы — ударят дрожью. Юджи пишет себе шпаргалку, в которую можно подсмотреть, чтобы сказать Сукуне то ебейше многое, пришедшее на ум за последние часов одиннадцать, да только буквы эти дурацкие никак не складываются в слова. Уродливые и иероглифы. А про рисунки, которые по стилистике ещё обычно оставляли на стенах в доисторических пещерах, он вообще молчит: сердечки получаются, похожими на жопы. Сукуна бы оценил.  Но не суждено, видимо. Юджи бросает затею с попыткой написать красноречивое признание с обоснованием всех своих грёбаных сомнений по пунктам (на самом деле, закончились чистые листы, а в заметках получалось ещё провальнее: одни многоточия с рандомным набором прочих символов). Убирается, плотно-плотно складывая мусор в фирменный пакет продуктового, что напротив общаги. Растирает оставшиеся от высохших слёз белые следы на щеках — кто бы мог подумать, что признаваться, подкрепляя своё поведение оправданиями, так жалко. Да и чувства эти все… тоже жалкие. Неубедительные. Как будто, если озвучит их, Сукуна не поверит. Рассмеётся вдобавок. Разочаруется плюсом ко всему и не захочет с Итадори оставаться даже друзьями.  Юджи и сам не хочет с ним дружить. Не после всего, что между ними за два года было. А сейчас столько времени у них нет — выпуск Сукуны из универа совсем скоро.  И обидно так, что жить друг с другом в этих стенах осталось чуть-чуть, а любимый сосед по комнате всё никак не возвращается. Опаздывает часа на четыре: пары кончаются в три, а уже половина восьмого. Неужели, блять, держит обещание.  — Когда ты придёшь домой? — спрашивает сразу же, не здороваясь, когда Сукуна поднимает трубку. Позвонить ему парой секунд назад казалось неплохой идеей.  — Я и так дома, — сухо отвечает он, раздражённо.  — Я тебя не наблюдаю.  — У себя дома.  — И что ты там делаешь? — Убираюсь. Чё надо? От интонации его голоса на носу непроизвольно появляются морщинки: Юджи несколько оскорбляется. Как будто претендовал на что-то другое, но обижаться на чужие обиды, причиной которых, между прочим, является — то, чего пообещал себе не делать. Сукуна имеет полное право себя так вести.  — Колёсико грубости, пожалуйста, до минимума прокрути… — просит об этом, скорее, во имя солидарности. Боится сам завестись.  — Если ничего срочного, то пока, — оказывается категоричным Сукуна.  — Нет, стой, мне надо тебе кое-что сказать.  Произносит на автомате вместо беззвучного согласия отложить разговор до времён более подходящих: понимает, что в их случае — подходящим будет никогда. Наверное. Гарантий никаких нет — Юджи просто гиперболизирует. Весь грёбаный день только этим и занимается, а сказать что-то по факту, как ни пытается, не может. В мыслях буквы в слова тоже не складываются.  — Звенящая тишина, — отвечает с сарказмом Сукуна. — Спасибо, Юджи, это лучшее, что ты мне говорил.  — Да блять… — пытается снова, — я сейчас… я… ты… ну… понимаешь…  — Нет, не понимаю, — помогает. Явно помогает. Или завуалированно просит решиться, потому что все эти междометия с местоимениями в перспективе грозят заебать.  — Пиздец… не могу.  — Юджи.  — Связь плохая, потом перезвоню, пока.  Сдаётся. Собственная никчёмность снова давит на слезные железы, за неимением основного места выхода — рта, — выбирая глаза, которые горят уже и раскраснелись. Юджи наскоро набрасывает на плечи куртку, выскакивает на улицу с пачкой сигарет. Когда ищет в кармане домашних шорт зажигалку, Сукуна перезванивает. Итадори хочет отменить входящий звонок, но вместо этого случайно его принимает.  — Я твой рот ебал, — рычит в трубку Рёмен, и Юджи не понимает нахуй, почему он снова проявляется первым, когда не обязан ему вообще ничем. Брать ситуацию в свои руки снова — особенно.  — Я знаю, — делает вид, что буквально эту фразу воспринимает. Не как недовольство. Чтобы, наверное, в следующую же секунду не умереть. Сердце сейчас разорвётся.  — Господи… И дальше молчать — не хватает никакого терпения. Плевать. Какая, к чёрту, разница. Юджи ведь один раз уже это сделал. Ночью. Прямо перед тем, как… — Короче, бля. Похуй. Мне абсолютно поебать, как это прозвучит, поэтому слушай. Или не слушай. Хоть сейчас трубку положи, если хочешь. Будешь класть? — Нет, не буду, — разряжает. Не даёт себе мозги вышибить собственной неуверенностью.  Юджи наконец закуривает. Даже с первого раза из зажигалки огонь получается добыть.  — Ты мне нравишься, ясно? Нет, не так. Я влюблён в тебя пиздец и с каждой твоей, блять, выходкой влюбляюсь всё сильнее. Я понимаю, что веду себя, как долбаёб, душнила, задрот, ты, кстати, тоже не подарок… — слышит усмешку, начинает улыбаться сам, — но это не значит, что я не благодарен тебе за всё, что ты для меня делаешь. Мне хочется сказать тебе слишком много, но я, блять, не умею в слова, а для того, чтобы это всё правильно выразить, надо охуенно подумать, а думать у меня получается плохо… и вот… — затягивается, чтобы прервать поток едва связано речи, — я твой… и сам иди нахуй, короче. Доволен, блять? Выдох в трубку создаёт помехи. У Юджи по предплечьям мурашки аж бегут.  — Нихуя себе, как проникновенно, — с ответом, однако, Сукуна не затягивает, — тебя, походу, и правда похитили. Инопланетяне смогли мимикрировать под задрота. Миллионы лет эволюции ради этого.  — Ты с первого раза не услышал, куда я тебя послал?  — Хочу, чтобы ты повторил. Лично. Скажи, как будешь готов. Я вызову тебе такси.  — Сам доеду. Адрес скинь только.  Даже докурить не успел, как всё решилось. В трубке — тишина, и Итадори не сразу убирает телефон от уха. Стоили ли того одиннадцать часов самокопаний? Кто знает. Но в одном Юджи уверен точно.  Настало время применять теорию на практике. 

***

К дому Сукуны Юджи приезжает подготовленным: с бутылкой текилы и в счастливых трусах. Что-то из этого на удачу, что-то — для уверенности в себе. Подход основательный, ведь наедине, чтобы вдвоём, а за стенами маленькой комнатки никаких студентов, никогда не оставались. И вряд ли, конечно, в приглашении Сукуны был какой-то намёк, просто по-другому, как с ним мириться, Юджи не представляет.  Ночью к тому же хотелось большего. Где-то на подкорках сознания. Притаилось в склизких складках и плавило, плавило, плавило мозг, куя, словно из металла, самые неприличные мысли. Как будто рядом с Сукуной в принципе возможно думать о чём-то приличном. Но нет. Это Итадори сейчас так кажется — не мог не попробовать текилу прежде, чем вызвать такси. Для храбрости.  Проверяет номер квартиры, чтобы убедиться, что всё ещё не забыл две эти злосчастные цифры. Поднимается на девятый этаж с лёгким волнением, кромсающим органы внизу живота на равные, выверенные точно до миллиметра, части. Чтобы было, вокруг чего плестись узлу из мышц, пока бредёт до двери. На звонок, однако, нажимает уверенно. Кажется так — просто силы не рассчитывает.  Сукуна открывает почти моментально. В одних только шортах и зачёсанными назад мокрыми волосами. С каплями, не успевшими высохнуть, в ямках ключиц и парочкой — на шее. Идею слизать их Юджи находит весьма привлекательной. Но вместо этого говорит: — Привет. Тема сегодняшнего урока «Коитус и синус».  — Как-как? — переспрашивает Сукуна, улыбаясь так широко, что аж ноги ватными делаются: красивый такой.  — Я покажу. Но сначала надо закрепить правильное употребление текилы, — разувается, куртку вешает на крючок.  — Ты её уже неправильно, да, употребил?  — А это не тебе решать.  Сукуна скрещивает на груди руки: интересно, что Юджи будет делать дальше. В принципе, к чему идёт, понимает. На уровне привычки и практически полной изученности чужой модели поведения. Только вот, не до конца уверен, что готов к тому, что Итадори на этот раз выкинет. Настороженно идёт за ним на кухню, дожидаясь, когда он помоет руки в ванной и обязательно подушнит по поводу неэкономного расхода воды, что по всему полу разлита: промочил немного носочки. Сукуна предлагает ему надеть тапки. Юджи столь благосклонный жест принимает к сведению, решая рассмотреть изучение этого вопроса несколько позже.  Как же смешно он волнуется.  Коньячные бокалы находит быстро — их Сукуна закупил в первую очередь, — а с ножом испытывает некие трудности. Не знает, в каком шкафу искать столовые приборы. Рёмен ему помогает. Услужливо подаёт и доску, чтобы нарезать лайм. И неначатую пачку соли открывает, чудом не потерявшую в качестве за два года. Кажется, её тогда отец привозил вместе с сахаром и приправами: заботился о том, чтобы сыну было, с чем мешать свою еду.  Только сейчас пригодилось.  И интересно так, о чём думает Юджи, трясущейся рукой проводя долькой лайма по шее. Напрочь забывает про соль, в следующую же секунду опрокидывая в себя текилу, и морщится так забавно прежде, чем провести кончиком языка по цитрусовому следу, что узором дотянулся почти до ключицы: не хватило пары сантиметров. Наверное. Сукуна не знает — предполагает лишь, покрываясь мурашками. Шея — слабое место. Моментально делается уязвимым, а когда язык сменяют губы… Теряет голову, рывком усаживая Юджи на стол. Сжимает внутреннюю сторону его бедёр, чтобы раздвинул ноги, а сам Сукуна — устроился между них. Своего добивается.  А Юджи думает лишь о том, что невозможно с двух стопок текилы таким пьяным сделаться, пусть и разница в их приёме почти полтора часа. Как ему нравится целовать Сукуну — тоже, в общем-то, думает. И что, будь его воля, он бы с большим энтузиазмом опустился ниже, отправившись на поимку чужих озорных мурашек в самые неоднозначные места. Но Сукуна про соль не забыл, от пятидесяти миллилитров текилы на дне бокала оставил желание выпить ещё, а вместо чёртовой дольки лайма… о Боже, что же он делает вместо чёртовой дольки лайма… …слизывает кислые капли с липких пальцев. Медленно. Так, что Юджи успевает пожалеть, что в этот момент во рту Рёмена лишь его пальцы, а не то, что вмиг делается твёрдым до, если повезёт, оправданного риска оказаться сжатым в издёвке: «Уже завёлся?» Но этого не происходит. Сукуна оказывается слишком близко с губами, но не целует и себя целовать не даёт. Хорошая игра. Почти честная.  — Ты вот… — начинает мозговой штурм Итадори, — какого хера вообще?  — Показал тебе ещё один способ, — ухмыляется, разливая по бокалам текилу. Меняет руку. Опережает Юджи в этом намерении, а значит, заранее виноват, если голова разболится.  — Ты меня только одному учил.  — Теперь научил второму. Про соль на этот раз не забывай только.  Подаёт бокал, смотря такими хитрыми глазами, что Юджи поневоле замечает в этом отблеске чёртиков. Смущается. А молча предвкушать, насколько далеко Сукуна зайдёт, не может. Иначе рискует не дожить до кульминации.  — Между первой и второй перерывчик небольшой? — спрашивает, принимая бокал из его рук.  — Ага, — отвечает задорно, умещая ладонь у Юджи на пояснице.  — А из закуси только лайм этот, да?.. — Хочешь, твои любимые макароны по-уебански закажем? — Сука, Рёмен, по-тайски, сколько раз тебе говорить. По-тайски.  — Я так и сказал.  И на этот раз текилу пьёт правильно. Без всех этих бесстыжих ласк языком и поцелуев, превращающих глупые мечты в реальность: Юджи так влюблён, и столько подобных мыслей было в его голове, даже когда просто смотрел на Сукуну. И вот сейчас они снова рассеивают разум, только Рёмен отчего-то оттягивает момент или всего-навсего дразнит, заставляя представлять себе самые невообразимые вещи. А в собственное горло текила эта коварная не лезет, потому что кажется, если выпьет, — желание прикоснуться к чужим губам своими погребёт заживо, и он умрёт гораздо, гораздо раньше слепой надежды, что Сукуна исполнит последнюю его волю и на тот свет не отпустит нецелованным. Заполнит эту дыру в душе и заднице.  И времени мало так… если чего-то очень сильно хотеть, в какой-то момент и перегореть ведь можно!  — Тебя так смешно скукурузило, — проводит по складочкам на чужом носу.  — Хорошо пошло просто, — отзывается Сукуна, расслабляясь в следующий момент.  — Тоже волнуешься, да?  Нет. Нет… по крайней мере, не волновался. До этих пор. Пока Юджи не спросил. А может, никак не решался придать окрас этому тревожащему душу чувству. Сукуна, кажется, тоже смущён: они с Итадори здесь вдвоём, во власти друг друга, и всё, чего бы ни пожелали, — полно взаимности.  Да. Сукуна взволнован. Определённо. Ведь Юджи больше не бегает от него, а наоборот — подаётся ближе. И к этому будто вовсе не был готов. Однако уверенность не теряет. Во всяком случае, жалкие остатки соскребает.  — Скорее, не верю, что ты перестал выёбываться, — отвечает ему в губы с усмешкой, с провокацией.  — О, это временно, — дразнит не меньше, самообладание всё-таки сохраняя. Пригодится ещё. Для чего-то. Если Юджи сможет о нём вспомнить.  — Мы ведь теперь наконец-то вместе? Всеразличные варианты согласия и их комбинации просятся с языка потоком частиц и междометий, только Итадори отчего-то проглатывает их вместе с текилой: пусть поразъедают желудок на пару с поводом отстраниться и спуститься на пол, выбраться из жарких объятий.  — Покажешь мне свою квартиру?  Вопросом на вопросом, раздражает, всего на мгновение обдаёт сердце злостью, словно настолько любит драконить Сукуну. Настолько бесстрашный — издеваться так над всеми уязвимыми перед ним органами, которые самому Рёмену уже и не принадлежат будто. Что в голове, что в сердце — позволяет себе делать всякое. Или это сам Сукуна позволяет ему делать всякое с собой… — Юджи, — мешает ему снова уйти от разговора.  — Да что? Я всего лишь хочу знать, где мы с тобой будем жить.  — Чего? — недоумевает, способствуя появлению новой морщинки. Только теперь между бровями.  — А ничего.  Юджи с важным видом следует по квартире в попытках рассмотреть для себя что-то, покруче прихожей и ванной, которые уже оценил. Понравились. Заходит в спальню с пустующими полками шкафов, огромным матрасом, размером почти с половину комнаты, плотными-плотными чёрными шторами, через которые ни один хитрый лучик по утру не проберётся, и парой коробок в углу. Прикидывает, сколько здесь своего поместится, где-то между делом отмечая, какая же квартира у Рёмена уютная, и спешит проверить на мягкость матрас. Удобный.  — Вот тут мы поставим стеллаж с моей мангой, — начинает хозяйничать. — А тут плакаты повесим. А туда гирлянду. И ещё… — вздыхает тяжело, падая на спину, — Рёмен, нам столько всего с тобой надо!  Сукуна не сдерживает улыбку. Всё так, как и хотел. По назначению — в этой квартире не один, а с тем, кто дорог. Имеют-таки мечты свойство сбываться. Пусть даже если не сразу и с другим, выёбывающим, конечно, не меньше, зато искренним и честным. Способным любить.  — Может, ещё комнату сделаем, как в общаге? — фыркает на него в ответ. Быстро берёт себя в руки. — Две кровати поставим, весь твой гардероб на стул перенесём.  — Не, — отказывается, — на этом матрасе нам будет лучше.  Сукуна хмыкает. Беспечность Юджи пробирает до костей, выкручивает суставы желанием касаться. Садится на него сверху, по привычке, давно выученным наизусть взглядом всматривается в порозовевшее лицо. И гладит. Невесомо скользит от виска к скуле, от скулы к губам. Проводит по ним, вмиг осознавая, что учить пить текилу надо было третьим способом. Это когда вместо лайма — целуешь. И закусывать ничем не надо.  Усугубляет. Юджи эти черти в чужих глазах отравляют, заражают похотью и намерением соблазнить; показать, как сильно его хочет. Да только ни на один из его уроков больше не хватит смелости: ни вспомнить, ни применить. Юджи всё-таки стесняется. Однако не так, как ночью, и если бы Сукуна сейчас был хоть чуточку убедительнее — он бы смог. Смог поддаться.  — Сделай уже хоть что-нибудь, иначе я откинусь от смущения, — трётся щекой о его ладонь. Вести начинает.  — И как мне тебе помочь? — ухмыляется в своей привычной манере, по-блядски, оттягивает нижнюю губу большим пальцем.  — Не делай вид, что не знаешь, — звучит агрессивнее, чем хотел.  — Даже не догадываюсь.  — Очередной урок? «Как правильно признаваться в том, что хочешь, чтобы тебя трахнули?» — Постарайся, постарайся.  Из тех побуждений, что спешить некуда. Из тех соображений, что изводить друг друга — тоже часть прелюдии. Только опрометчиво, может быть: Юджи ведь тоже кое-что умеет. Просить касаниями и смотреть куда угодно, лишь бы и дальше продолжать избегать зрительного контакта. Следует пальцами по татуировкам вдоль контура, пытается его повторить, оставить на коже такое же напоминание о себе, только приятное — не болезненное, как от игл. Взращивает необходимость быть к нему ближе, желание чувствовать тепло его ладоней не только на груди и животе. Сукуне хочется плавиться в его объятиях.  Настолько, что потерянная бдительность влечёт за собой смену положений. Сверху теперь Юджи, и Рёмену от этого так непривычно — новое что-то, пусть и оттенки сомнения разгораются в чужом взгляде, вытесняют решительность. Тоже забавно — хотеть друг друга, но смущаться, как подростки. Даже под текилой. Вернее, нет, не так. Особенно под текилой, и Сукуна совсем не понимает, почему самого от поцелуев Юджи уёбывает куда-то. Шея теперь — не просто слабое место. Рёмен вдруг делается таким ничтожным, что, блять, теряется весь запал, который вёл их прямыми друг к другу, чтобы сойтись в конечной точке.  Смена ролей.  Сукуна из жизненного кредо «Эй, сосочка-девочка, почему одна, сейчас будет два» резко оборачивается задротом.  Ровно в тот момент, когда Итадори опускается ниже.  — Стой, подожди… — тормозит его над уровнем резинки шорт.  — Чего ждать? — отвлекается от поцелуев на секунду.  — Ты точно этого хочешь? — Точно.  — И без хуеты про инопланетян наутро?  — Кто знает, может, сейчас тут с тобой моя копия… — Юджи.  Сукуна напрягается: мышцы пресса красиво проступают. Юджи проводит губами и по ним. Ухмыляется. Мысль, что удалось хоть на пару минут сделать Сукуну ведомым, очень льстит.  — Расслабься, Рёмен, — произносит на выдохе, наконец стягивая с него шорты, — расслабься... Сукуна сдавленно стонет — по телу рябью пробегают электрические разряды. Счёт «2:0», инициативность Юджи впечатляет, только в этот раз он действительно серьёзен. В том плане, что ситуацию в свои руки берёт, помогает побороть волнение, пусть и у самого пальцы, коими он придерживает член у основания, дрожат. «В умелых руках и хуй флейта», — так бы он сейчас сказал, и Сукуна этот факт бесконечно ненавидит. Попал-таки невылечиваемый вирус кринжа в мозг вместе с кровотоком, прогрессирует, заставляет думать, что мутуализм — сожительство взаимополезное, только это паразитизм самый настоящий. Или межвидовое конкурирование — кринж в борьбе со здравым смыслом за место в черепной коробке побеждает.  Пока обоих не вытесняет удовольствие.  Юджи умеет и от мыслей дурацких избавлять. Собой всё опороченное сознание заполняет, убеждая не отвлекаться. И теперь Сукуна думает лишь о том, как Юджи с его членом во рту прекрасен. Гладит его по голове, зачёсывая назад мягкие пряди. Чтобы ничто не мешало наслаждаться раскрасневшимся лицом; чтобы поймать этот неодобрительный взгляд, который в сердце попадает как разряд новый, и читается: «Даже не пытайся насаживать меня, как тебе вздумается». Жаль. С одной стороны. Потому что Сукуна хотел бы толкнуться в его глотку так глубоко, чтобы закашлялся. За всю его непокорность. За каждую заставившую усомниться в себе мысль. За чувства, которые отчего-то вдруг не может выразить по-другому, и этого, оказывается, мало может быть так, даже если желаемое наконец получает.  Обладание порой сходит за жадность.  А Сукуне мало обладать Юджи тем способом, который он выбрал в качестве подтверждения своих чувств, потому что поощрить сразу хочется. Или пожадничать.  Смущением — сколько можно стесняться и сдерживать себя, чтобы в открытую не дрочить; трётся о матрас что-то там застенчиво, хотя давно бы уже мог начать кулачком работать.  Воздухом — знает, как сделать так, чтобы сгорел к чертям в лёгких последний кислород. Достаточно просто к себе притянуть и соприкоснуться губами.  Сомнениями — какого чёрта он вообще сомневается в себе? Видел бы Юджи себя со стороны… Той самой, другой, в которой Сукуна действительно не позволяет себе вмешиваться, а просто наблюдает, надеясь не кончить слишком быстро от того, как головка скользит по ребристому нёбу.  Мышцы аж, блять, все от ощущений сводит.  Ещё хлеще, чем ночью. И нет, Юджи всё ещё не его. И моментом Сукуна — тоже жадничает.  Только, чтобы в следующее мгновение рывком подмять Итадори под себя, никакой потерей бдительности не руководствуется. Его очередь.  — Может, свет выключим? — таким невинным взглядом одаривает прежде, чем позволить себя поцеловать.  — Он нам не мешает, — оглаживает рёбра под его футболкой Сукуна.  — Промахнуться боишься? — зажмуривает один глаз: мурашки эти снова рассыпаются по всему телу.  — Я не промахнусь, даже если ослепну.  — Посмотрел бы ты в мою сторону, если б ослеп?  Сукуна несильно сдавливает его горло. Всё так же, пробираясь к кадыку через футболку. Как если бы действительно наощупь искал путь к губам, исследуя маленькие участочки кожи своими, чтобы наверняка, чтобы двумя путями, и один из них запасной на случай, если в подушечках пальцев потеряется чувствительность. Поцелуи — новая единица измерения. Эквивалентна и сантиметрам, и секундам.  И возможностям. Сколько таких они упустили?.. — Ага, — скалится Сукуна, — на ауру задрота твою пошёл бы, как на свет.  — То есть, — притягивает его к себе за шею, — мы в любом случае были бы вместе?  — В любом.  Юджи отводит взгляд в сторону. Задумывается о чём-то или задуматься о чём-то пытается, только совсем ничего не приходит на ум. Мысли — один развязавшийся клубок, не узлы из сплетений паутин, которые сам же потуже затягивал как напоминание вернуться к размышлениям с помеченного места. Ориентиры по лабиринту сознания, сработавшие наоборот: не к выходу привели, а загнали в ещё большие дебри. И сейчас от этого даже непривычно — что не находится причин остановиться.  Юджи так нравится целовать Сукуну… И прерываться на то, чтобы помочь ему стянуть одежду. Как минимум, сам расстёгивает ширинку на джинсах и подаёт ему ножку, чтобы он не забыл про промокшие носочки. Когда Сукуна принимается за бельё, снова становится неловко. Но по другой причине.  — Трусы с жирафиками, блять? Ну ты серьёзно? — Отъебись. Это мои счастливые трусы.  — Ты в них, счастливый, остаёшься без секса?  — Наоборот с. Ты сними их и узнаешь, как шейка моего жирафика вытянулась.  Сукуна цокает, закатывает глаза: всё настолько по-обывательски, будто в браке сто лет, и нет нужды в остатках чувств разводить романтику. Наверное, не так себе их первый секс представлял. Надеялся, что будет не так… неловко, что ли. Однако трусы с жирафиком Сукуне это не мешает снять. Объективно, ничто в такой момент ему помешать неспособно, а прерывистые вздохи Юджи, сопровождаемые сокращением мышц, в ответ на цепочку поцелуев от низа живота к члену — градусами бьют по башке сильнее всякой текилы. Ощутимо физически: до этих пор Сукуна никогда не чувствовал себя таким пьяным просто от пальцев, зарывающихся в мокрые волосы.  Как же он его хочет.  По процентам истлевает терпение, облачается страстью. Сукуна позволяет себе быть чуть менее нежным, ускоряет темп скольжения губ по стволу, обволакивая щеками, и теперь совсем податливым делается Юджи, сам же своему принципу — не пихаться в глотку как вздумается — противореча. Просто на секунду теряет самообладание, желая скользить головкой по языку, ведь так приятнее всего. Во вкус быстро входит.  И не останавливает, в первую очередь, себя. Не может больше допустить подобного — точки невозврата достигли лишь сейчас, а откатывать всё обратно, до неприятия чувств и жизни бок о бок, где ни друг с другом, ни без, глупо, пусть и новые отношения гарантийным сроком не заверяются. Юджи очень бы, конечно, хотел ознакомиться хотя бы с инструкцией, со всеми проказами чертей, испоганившими руководство пользователя мелким шрифтом, только, боится, самого не самым качественным берут. С дефектами. Под которыми поцелуями на внутренней стороне бёдер подписывают обещание любить любым. Щекотно.  От языка, обласкавшего яйца и скользнувшего по промежности вниз. Сознание запаздывает, и всё, что Юджи может, — на выдохе произнести: — Рёмен… Вжимается в матрас. Ёрзает, препятствуя, но Сукуна, пробираясь обеими руками под бёдрами, вскидывает Юджи таз, устраиваясь поудобнее. И в следующий момент делает так хорошо, что сопротивляться больше не хочется — эту разновидность орального секса Итадори любит особенно. Годжо привил. Только до этого момента Юджи и не догадывался, что от чужого языка в таком чувствительном месте может быть настолько приятно. Чтобы не отдавать себе отчёт, а действовать инстинктивно. Обхватывать себя под коленями, заранее готовясь к тому, что утром будет стыдно. Вероятно, стыдно будет всю оставшуюся жизнь. Как хорошо, что Юджи привык жить с перманентным чувством позора.  Но сейчас не до этого. Впервые хочется думать о Рёмене как о своём мужчине, сосредотачиваться на процессе и стараться получать максимальное удовольствие. Учиться, вернее. Очередной урок, с которым Юджи чудом справляется. Прикусывает язык, чтобы не ляпнуть лишнего, когда Сукуна начинает растягивать пальцами, поднимаясь выше, к члену, широко разводит ноги, чтобы оказаться между них. Неглубоко заглатывает.  — Ты ещё даже в меня не вошёл, а я уже хочу кончить, — вымученно произносит Итадори, прижимая предплечье ко лбу.  — Понимаю, — выпускает изо рта головку, — я в тебя ещё даже не вошёл, а уже хочу кончить.  — Почему ты до сих пор в меня не вошёл?..  Сукуна усмехается: понимает намёк. Придавливает Юджи грудью, из-под подушки доставая смазку и упаковку презервативов. Предусмотрительный. Только поцелуем подозрения с себя не снимает. — У тебя это всегда там лежит?.. — спрашивает ему в губы. Ладонью прижимается к спине, оглаживая вдоль позвоночника. Как будто целую вечность его не касался.  — Нет, — оставляет по поцелую на шее и ключицах.  — А почему оно там лежит? — не унимается, пальцами скользя по лопаткам. Жаль… жаль невыносимо, что Рёмен отстраняется на неисчислимое количество сантиметров.  — Потому что знал, что мой член наконец окажется в твоей жопе, — выдавливает немного смазки на ладони.  — И ты тут никого не трахал?  — Трахал, в каждый из дней, начинающихся на «с»: среда, суббота, сегодня… — Рёмен.  Ждёт опровержения. Это важно, даже если Сукуна соврёт. Даже если Сукуна соврёт, пусть сделает это убедительно. Однако Юджи наверняка знает — на хотя бы восемьдесят процентов, — что ни с кем здесь Рёмен не трахался. Разве что, с кем-то из своих бывших, но о них Итадори предпочитает не слышать никогда. Задатки собственника. Или просто уверенности в себе не хватит — слушать про кого-то, с кем Сукуне было хорошо. Даже если сейчас ему хорошо с Юджи.  — Ты первый гость в этой квартире, — скользкими пальцами толкается внутрь. Сразу тремя. Юджи себя хорошо подготовил заранее, — не считая родителей.  И на колкость — не хватает воздуха в лёгких. Вышибло одним стоном, а набрать достаточный объём для пары слов не получается. Не то чтобы считает необходимым что-то сказать. Над сознанием вмиг нависают свинцовые тучи, загораживают ясность ума и в себя поглощают все дурные мыслишки. Целый вихрь внутри разверзается. И изливаются они волнами, чем-то горячим стекающими к груди, следом — книзу живота. Лава будто. Иначе не объяснить, от чего жарко так делается.  Юджи буквально плавится. С каждым новым движением этих пальцев внутри себя. Стекающая по виску капелька пота теряется в волосах. Юджи выгибается, сминает простыни, комкая их в ладонях — складки на белье станут напоминаем о том, что происходило в стенах маленькой однушки до рассвета, который наступит едва. Если не найдётся сил запустить стирку. Или вдруг окажется, что это — единственный комплект белья в принципе. Надо будет купить новый. С волками, например. Или «Трансформерами». Подарок такой, в хозяйстве незаменимый, на новоселье.  И снова поцелуи… Смазанные — ленивая попытка соприкоснуться губами, которая скорее как тактический ход: нельзя оттягивать момент и дальше. Друг другом увлечься так просто ведь. А в эту и все последующие секунды, пока всё ещё есть силы дышать, для этого необходимо соблюдать одно условие. Такое же приятное, как поцелуи — удовольствие необходимо умножать. Что он его — следует подтверждать по-другому. Сукуне. Потому что: — Сделай меня своим.  Случайно срывается с языка. Дрогнувшим голосом. Хотел, как во всех этих дурацких фильмах, добавить перчинки, но по ощущениям — пересолил. Жаль, не запить стыд текилой и после не закусить лимоном, чтобы занять рот хоть чем-то и перестать, блять, пиздеть. Почему с Сукуной хочется говорить обо всём и сразу? Даже когда он раскатывает по своему члену презерватив… Почему так распирает сказать: «Расширение территории. Сейчас будет заход сзади».  Не справляется.  — Почему мне так хочется нести хуйню?.. — обхватывает его плечи, когда Сукуна нависает сверху, — я не могу, Рёмен… — Просто расслабься, — медленно в него входит, — ну или чё хочешь делай. Меня всё равно не перестанет крыть от тебя.  Верно. Кроет. Да так, как ни в одном сне, ни в одной фантазии о Сукуне до этого. Как будто и забыть успел, как хорошо может быть, когда чувствами разрывает грудную клетку. Словно дробью. Каждый удар сердца — новый выстрел. Юджи правда есть с чем сравнить. И так удивительно — любить уже когда-то и позволить себе влюбиться снова, зная, как больно по итогу бывает.  А начинается всё — всегда одинаково.  Только тут же эти мысли прогоняет. Какая разница, что их с Сукуной ждёт дальше, если они есть сейчас. Наконец-то есть. Друг у друга.  Безумие точится. Вместо несуразных вопросов Сукуна слышит стоны. Юджи, свободный от пленения собственного разума, — ещё прекраснее, чем есть. И никакого триумфа испытать не удаётся. Сосед по комнате — не цель и не средство. Человек, который всё-таки сумел разобраться в своих чувствах. Пылких — ощущаются через касания, когда Юджи прижимает к себе крепко-крепко. Трепетных — мурашками по коже пробегаются вместе с шёпотом. Нежных — остаются на губах вкусом его губ.  Рвёт крышу у обоих. Моментально практически. Начало ещё в тот момент, когда за день второй раз встретились. Хочется солгать, изменить на «впервые», только оба знают, что нихуя друг с другом связываться не хотели.  Зато сейчас хочется связать всю жизнь.  Сукуна, по своей сути, тоже несколько романтичный. А ещё — уверенный в себе. Не по тому принципу, что Юджи от него никуда не денется. Просто отчего-то верит, что всё теперь у них будет хорошо.  Главное, чтобы правда без инопланетян наутро. И без: «Слушай, кончить одновременно — это имитация. Этого не существует. Я никогда не кончал так быстро да ещё и с твоим членом в жопе, пока ты мне наяривал. С такими способностями ты, наверное, и в лесу потеряться не боишься. В любой момент начнёшь дрочить так, что разожжёшь костёр».  Господи, неужели их первый раз и правда так быстро закончился? — Я в ахуе, — делится впечатлениями Юджи.  — Я тоже, — соглашается Сукуна, вытирая и себя, и Итадори салфетками.  — Можно, пожалуйста, повторить? И чтобы так же охуенно.  — С удовольствием.  — Перезарядка нужна?  — Не, нос горбинкой, хуй дубинкой. Переворачивайся на живот.  — Где хоть ты фразочек таких понабрался… Демонстрирует недоумение. Почти похоже. Положение меняет покорно, не забывая вызывающе прогнуться в пояснице. Сукуна оставляет на ягодице шлепок. Тут же оглаживает место удара, после скользя большим пальцем между, по ложбинке. Только лишь затем, чтобы Юджи дёрнулся — нравится, какой он чувствительный.  — У меня тоже есть свой учитель, — наконец отвечает, зубами вскрывая вторую упаковку.  — Ого, ничего себе, — безынициативно протягивает Юджи. — Знаешь… а мой учитель и впрямь оказался убедительным. Если я в него влюбился, то я провалил экзамен?  — Нет, наоборот. Сдал на отлично.