Довериться? Попробуй

— Drapht — People Don’t Know —       Уже не раз было обещано друг другу подобное не повторять, однако, когда твоё сознание полностью отдано эйфории и потаённым желаниям — весь окружающий мир сужается до пределов четырёх стен, в которых ты находишься. Что вообще такое нормальность? В подавляющем большинстве — это удобность. Удобность близким, коллегам, людям, что проходят мимо вас на улице. Социальные рамки, чтобы угодить другим, слиться с толпой. Но вот резонный вопрос: если то, что ты делаешь, не вредит никому, то почему это, мать вашу, плохо?

      Туманящее рассудок желание, окутывающее с кончиков пальцев до самой макушки, жажда близости, любви и нескончаемых нежных и горячих прикосновений. Музыка, пронизывающая каждую клеточку тела, гипнотизирует и покоряет.

      Общество загнало себя в рамки, в очень узкие и некрасивые рамки. Оно утверждает, что так нужно, так лучше для всех и для тебя лично! Но никто так яростно не кричит о том, как ему плохо. Как оно пожинает плоды однобоких взглядов и выбора существования, а не жизни.

Каждое касание становится ещё более обжигающим, ощущение запретности происходящего возбуждает до безумия. Малиновый свет, проливающийся на растрёпанные волосы и бархатную кожу, всё глубже вводил в транс, не давая ни единого шанса выбраться.

      Ложь, предательства, потерянность и упущение — эти самые плоды. Трудно быть тем, кто ломает для себя эти рамки. Быть белой вороной. Быть тем, кто идёт против толпы и общего потока помешательства. Но скажу я вам: отказ от многих привычных вещей, одобряемых людьми, может оказаться очень сладок и полезен. Важная ремарочка — речь о том, что действительно не вредит вам и окружающим.

Сознание затуманено настолько, что теряется любое ощущение реальности происходящего. Неконтролируемая дрожь во всём теле, бешеный ритм сердца, желание скулить, кричать, плакать, выпускать все — до единой — эмоции наружу, полностью опустошая себя для столь сладостной истомы.

      Нужно лишь понять, что лучше для ВАС, чего хотите именно ВЫ, принять и жить. Жить полной жизнью. Банально? Да. Но так грустно осознавать, что настолько тривиальные вещи не находят в себе отклика нуждающихся — просто пролетают мимо.       Чуть больше здравого эгоизма в этот обиженный мир.       Чуть больше жизни.

Сначала ты будто падаешь в огромную бездну, где тебя обволакивает наиприятнейшее чувство невесомости, а потом мозг выбрасывает дозу эндорфинов, сравнимую с той, что была принята извне. Словно фейерверк, бешеный коктейль из гормонов и электрических импульсов посылает по всему телу неистовое наслаждение, которое окончательно выкидывает тебя из реального мира.

      Ведь так не хочется терять и упускать. ________________       — Тох, пойдём, там на полдник что-то сладкое дают.       — Подожди, иди сюда, там привезли кого-то, — подзывал к себе рукой друга светловолосый мальчик.       Проведя всё своё детство в детском доме, приезд свежих лиц перестал удивлять и вызывать у большинства ребят какой-либо интерес, однако некоторые устраивали настоящее шоу, отличаясь от тихих и зашуганных детишек. Когда привезли маленькую Киру, она запомнилась действительно многим: и младшим, и старшим, ибо она, как никто другой, показывала всё своё недовольство и непонимание происходящего. Это, собственно, и привлекло восьмилетних Шастуна с Эдом.       Выграновский на опеке у государства почти с самого рождения. В год или два его попросту отдали словно ненужную вещь, так как залетевшая школьница — не лучший кандидат для воспитания ребёнка. Это оставило в его подсознании след, поэтому теперь он пытался оберегать Киру от ошибок его несостоявшейся матери, хоть и получалось у него не особо. Антон всегда старался избегать этой темы в задушевных разговорах: его очень злил и расстраивал тот факт, что о нём даже не попытались позаботиться, а сразу же избавились, как он говорил.       Из машины по очереди вышли два работника органов, после чего открыли дверь пассажирского сиденья, откуда вышла женщина лет пятидесяти, с зализанным пучком и маленькой девочкой на руках.       Криков и воплей от этой крохи было на всё учреждение, что, судя по лицу этой дамы, всех порядком достало. Пока столь шумного ребёнка несли в само здание, стараясь держать как можно крепче, девочка пускала в ход любое оружие, которое только можно было, поэтому царапин, синяков и выдранных волос оказалось достаточно.       Смотря со второго этажа на происходящее, мальчики понимали, что девочку забрали от близкого и действительного любимого человека, но они и представить не могли, что ощущала Кира. Этого ребёнка доломали полностью. Та боль, злость и горечь заставляли её кричать так громко, насколько это позволял её неокрепший голосок; она постоянно срывалась на кашель, но всё равно не могла остановить этот ураган внутри неё. Антона с Эдом в первый раз не оставило подобное равнодушными. Это была слишком болезненная картина. То, с каким отчаянием девочка звала маму, запомнилось всем надолго.       Выждав пару часов и весьма предусмотрительно стащив из столовой небольшую упаковку печенья с апельсиновым соком, мальчики аккуратно пошли в общую детскую комнату, стараясь миновать страшных взрослых.       В комнате было относительно немного детей и каждый либо был занят своим делом, либо страдал ничем с друзьями где-то по углам. Ребята осмотрелись и заприметили дальний угол за шкафом, позади которого красовалась выкрашенная в белый решётка. Подойдя чуть ближе, они увидели ту самую девочку, которая забилась в угол, как самый настоящий брошенный котёнок. Она уже не плакала — она просто сидела, поджав коленки к себе и не понимая, куда её забрали, почему мама всё ещё не пришла за ней, почему она всё ещё в этом месте.       Мальчики переглянулись, боясь напугать это существо ещё больше, однако Антон, будучи милым ребёнком со светлыми кудряшками, решил, что выглядит не особо угрожающе и осмелился заговорить первым. Подойдя чуть ближе и присев на корточки, он неуверенно начал:       — Привет… Я… Я Антон, а вон тот Эдик.       — Я Эд, а не Эдик, ну сколько можно?! — тихонько воскликнул мальчик, давая понять, что эта форма имени ему не по душе.       — А тебя как зовут?       В ответ на попытки девочка лишь мельком взглянула на парочку и продолжила молчать, уткнувшись лицом в коленки.       — Эй, ладно, не хочешь — не говори. Мы вроде как понимаем, что тебе тут… привыкнуть нужно, вот. — Антон замолчал и протянул девочке сладости с полдника. — Держи, вдруг ты голодная. Если что, мы можем дружить. Нас тут несложно найти.       Антон поднялся с коленей, и, собравшись уходить с другом, они услышали тихое «спасибо» из этого самого угла. Решив больше не давить на девочку, они поспешили удалиться, но её благодарность дала им надежду на нового друга, поэтому теперь они ждали. ________________       — Да ну, не смеши. Ир, какая из меня модель? Два метра неуклюжести и сутулости, — с щенячьими глазками констатирует Шастун.       Девушка схватилась за живот от смеха, не в силах аргументировать свою вышедшую из-под контроля шутку.       — Нет, ну смотри: ты высокий, миленький и с мертвецки-бледной кожей. По-моему, идеальное комбо для пафосной походки по подиуму, — продолжая смеяться, добивала парня Ира.       Нависая над девушкой, опершись на свою руку, Антон умилялся тому, как она искренне хохочет на всю комнату, и, не выдержав такой картины, он чуть наклонился, запустил свободную руку в густые локоны пшеничного цвета и очень мягко поцеловал её, на что сразу же последовал ответ от девушки, отчего у обоих по телу пронеслось приятное тепло и волнение. Через мгновение поцелуй стал более настойчивым и развязным. Когда рука Шастуна медленно опустилась чуть ниже и скользнула по талии Иры, раздался стук в дверь и уютный голос бабушки за дверью произнёс: «Детки, я пирожки испекла, закругляйтесь с уроками и топайте на кухню».       Продолжая смотреть на подругу, лежащую под ним, Антон засмеялся с девушкой в один голос.       — Она как чувствует, а, — добавила Ира.       В воздухе маленькой кухоньки повис аромат свежеиспечённых угощений, на плите начинал посвистывать чайник, а бабушка Иры то и дело бегала туда-сюда, отказываясь от помощи. Антон даже не мог вспомнить, когда он наблюдал именно такую картину, отчего где-то в груди появилось приятное тепло с толикой грусти.       — Вот, держите сахарницу, накладывайте сколько надо. Антоша, тебе молока для чая нужно?       — Ой, Валентина Александровна, спасибо, но я не настолько гурман.       — Молодёжь, ничегошеньки вы не понимаете. — В ответ на это ребята опять начали смеяться, чем вызывали у бабушки искреннюю улыбку. Уроки сделали (сделали же?), кушали, смеялись, большего и не нужно. ________________       — Я тебе клянусь всем, чем только можно, Орлов, если я узнаю, что ты пиздишь мне, — убью.       — Своими маленькими лапками?       — Маленькими, да очень удаленькими. Послушай, я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Не пойму, если ты хочешь завязать с работой, то почему не уйдешь?       — Ну, во-первых, сбавь тон, иначе рано или поздно они узнают, что мы спим. Во-вторых, Крысь, всё не так просто. Если я, как ты говоришь, просто уйду, то тогда меня точно увезут в лес и грохнут там. Правда, не волнуйся пожалуйста, о себе думай, ладно?       Обречённо вздохнув и показательно закатив глаза, Кира поторопила Серёжу, который аккуратно и вальяжно вычерчивал карточкой две белоснежные полосы на столе.       — Ну вы чего так долго? Орлов! — прокричал Эд из другого конца гримёрки.       — Терпения, люди молодые, я с дамой, между прочим!       — С дамой он, ага, — саркастически передразнила парня Кира и, снюхав свою энергию на вечер, направилась к выходу из каморки.       Оказавшись в помещении бара, что было наполнено музыкой, Кира осмотрелась и выцепила взглядом своего любимого бармена.       — Димусь, сделаешь нам «Маргариту»? У нас тут девичьи разговоры по душам с Иркой.       — Милая моя, тебя не смущает, что завтра на учёбу?       — Ну, Ди-и-им, мы по бокальчику, — хлопая своими длинными ресницами, выпрашивала Кира.       — Дети, вы меня в могилу сведёте. Беги, я принесу. — Позов было хотел сказать ещё что-то, но их перебила внезапно появившаяся на входе компания в лице пьянющего в хлам Сергея Борисовича Матвиенко и двух учителей, что поддерживали его.       Кира мгновенно бросила ошарашенный взгляд на столь комичную и прекрасную в её глазах картину; ей ужасно хотелось бросить колкий комментарий Арсению Сергеевичу, но она оступилась, когда тот ответил на рукопожатие Димы. Сделав весьма внушительный заказ, троица поспешила удалиться в дальний угол бара, где стояли большие красные диваны.       — А… Ты его знаешь? — начала интересоваться девушка у бармена.       — Разговорились с ним как-то, неплохой мужик. А что? Ты так удивилась, увидев его. Мне же не стоит волноваться, да?       — Ой, успокойся. Это классный наш, вот я и, ну, прихуела. Я его видела тут пару раз конечно, но не в таком виде.       Кинув многозначительный взгляд, Дима ответил в присущей ему саркастической манере:       — А, о… Так вот почему он тогда не пытался тебя склеить.       — Что?!       — Что?       — Боже, Дима, ты иногда меня поражаешь.       — Всё, иди давай, тебя Ира заждалась.       — Ты видела это? — Кира не успела сесть за столик к подруге, как стала заваливать её вопросами о произошедшем пару минут назад.       — Если ты про бухущего в ноль историка, то да — нечасто такое увидишь.       Девушки посмеялись, ещё раз бросив взгляд на дальний столик с учителями, и продолжили свою беседу.       — Ну, так о чём ты хотела поговорить? Не об Антошке ли? — начала Кира. — Ой, как мы сразу заулыбались-то, прелесть какая.       — Солнце, ты меня смущаешь.       — Да, я знаю, — хитро улыбаясь, ответила девушка.       — Просто соскучилась по тебе безумно. Хочу узнать, как ты.       — Ты ж моя хорошая. Предлагаю допить и пойти прогуляться. Хочу застать последние бесснежные ночи.       — Ты чудо, Крысёныш. Согласна.