Пьян

Он был пьян, хотя не пил ни капли. Он был пьян от этой зелени в его глазах, которая причудливо и вульгарно резонансировала с грязной зеленью мотельных стен, он был пьян от этой черноты его зрачков, отзывающихся вечерней полутьмой, их лихорадочным блеском — проблесками машинных фар, скользящих по потолку. Приторно-сладким ликёром, который хлебал брат, бархатом, которым ощущаются его губы, жаром его тела — адом, который их ждёт. Дин когда-то рассказывал в пьяном угаре про те сорок лет — там было знойно, очень мокро, так, что хлюпало, металлически и солоно — мокро ведь было от крови, примерно так же, как мокро от пота в этой ямочке под ключицами, которую он сейчас вылизывает языком. В его аде мускусно, на струны тишины нанизываются тихие вздохи. Он пьян этой вседозволенностью, его подчинением — связывающим навсегда, до боли в руках запястья, привязывающим к себе, как не может ни одна веревка; этой Диновой раскованностью и позволением — вот он я, бери как хочешь и что хочешь, только жёстче, быстрее, жарче; этим кайфом, его сбитым дыханием, сияющими росинками на кончиках его длинных ресниц — наклониться и сцеловать, пьян этими распахнутыми, искусанными губами, этим — животным даже — скулежом и сорванным, оборвавшимся вместе с лифтом и тросом, кое-как — дыханием. Этим сумасшествием, которое они делят на двоих, зажиманием рта ладонью, кусанием пальцев, переплетением ног, дуэтом голосов, тем, как он прикрывает глаза, как Диновы зубы вонзаются в кожу когда ему слишком хорошо и он не позволяет себе стонать, как он кричит, зажегшись полностью, утопающий в этом экстазе, что темным тяжёлым воздухом заливает комнату и придавливает к постели, пьян тем, как Дин почти теряется в темноте и единственное, что ему не даёт провалиться полностью — это обвившее его лозой тело. Он пьян так, будто в крови не гуляет общая кровь, а травка, чернота заливает взгляд, ноздри хищно раздуты, глазам не оторваться, они губкой впитывают это неизвестно-когда-повторится. Дин открывает рот и стонет — тихо, почти беззвучно. Сэм застывает на миг божественной статуей в восхищении, потом жадно, коршуном падает к губам, собирает этот диковинный звук и глотает, хороня в себе, в храме своего тела, пряча дальше демонической крови и воспоминания о золоте глаз. Всё вокруг вибрирует, словно пущенная стрела, словно пойманный в клетке пальцев птенец, словно чистый, вырвавшийся из горла звук, без резонатора и фильтров, без эха, одиноко утопающий в ночи. Стрела попадает в цель а звук затихает, когда они синхронно кончают. Весь этот миг, который — Сэм слёзно об этом молился — застыл комаром в янтаре, разбивается на мелкие осколки дорогого серебряного зеркала. Дин выскальзывает из-под него и долго, надрывисто кашляет — всё же голос сорвал. Вытирает слёзы с щек, тянется к недопитой бутылке. Но пальцы дрожат и половину он проливает, злится и матерится, жадно глотает оставшееся. Сэм беззвучно ступает ближе, припадает к его горлу и слизывает напиток. Дин молча дрожит. Открывает окно — ветер холодит их мокрые от пота тела, забирается на подоконник, какой есть — разгорячённый, нагой, прекрасный. Подтягивает колени и долго смотрит в окно — на звезды у придорожного мотеля, на далёкие фонари, на листья, бьющиеся в стекло порывами ветра. Сэм таится в тени, рассматривает его, занового рождённого, относит обратно в постель когда он засыпает. Завтра этого ничего не будет. Завтра он встанет первым и скроется в душе, чтобы не смущать, завтра Дин не пустит его за руль и будет делать вид, что не морщится от лёгкого дискомфорта. Завтра Сэм закроет на это глаза. Сегодня он ложится рядом, накрывает тонким холодным покрывалом, любуется ещё не поутихшим дребезжанием ресниц. Притягивает к себе, втайне желая, чтобы завтра не наступило. Завтра наступает, разгораясь пожаром рассвета на линии горизонта.