25-й час

В том время, как Ольга разговаривает по телефону, она краем глаза видит и слышит, как по коридору несётся старшая медсестра на высоченных шпильках. Кричит, проходя мимо двери второй палаты: «А что у нас происходит? По всему отделению воняет касторкой!» Летит, цокая, дальше. Палата наконец проснулась, барышни сидят на постелях, занятые кто чем. Постели убраны кое-как, а пол они так и не помыли, но никто и не хватился. Ангел-Аля читает молитвенник с утра пораньше. Новенькая, Светлана, снует взад-вперед то с кружкой, то с сигаретами, то зажав под мышкой туалетную бумагу. Наталья Владимировна углубилась в кроссворд – недавно она смеялась над тем, что пристрастилась в больнице к этой заразе. Все ждут завтрака, потому что надо же чего-то ждать. Пока Ольга была прикована вниманием к больничному быту, на конце провода оживленный мужской голос продолжал разговор: — Кстати, я заходил сегодня в бухгалтерию. Сказали до 28 оплатить следующий месяц обучения. — Хорошо, сынок. Завтра мы решим этот вопрос. Не переживай. — Может я сейчас позвоню отцу, если он не занят, должно быть закинет? Прикрыв глаза, Ольга шумно выдохнула. Она хотела обсудить это вечером вместе с Владимиром. Раз уж они в приёмной комиссии договорились о рассрочке, то сейчас с повышением до доцента кафедры она уже может позволить себе самостоятельно оплачивать обучение сына. — Ладно, позвони ему, — нехотя уступила женщина. — Извини, мне пора работать. До вечера. — Пока, — ответил Артём и первый сбросил вызов. Ольга убрала телефон в карман халата. Дежурная медсестра прошла мимо неё и влетела в палату: — Чем у вас воняет? Вторая палата, что тут происходит? По всему отделению запах касторки! Одна из пациенток быстрым шагом подходит к Ольге. — Надо объясниться, Ольга Сергеевна, – говорит Алёна шепотом. — А то шмон устроят… — А в чём дело? – без удивления в голосе интересуется женщина. — Я знаю, в чём дело. Это мой запах касторки. Это крем для лица Nivea Care. Вскинув брови, Ольга спокойно советует: — Сходите к медсестре. Девушка в бежевом цветочном халате довольно бодрой походкой направляется к посту сестры. У Алёны прелестная короткая стрижка, ровный загар на лице, пухлые, как у мулатки, губы и огромные темные глаза. От нее просто веет невинностью и кротостью. Она домохозяйка, у нее двое детей. — Вы что, духи пронесли?! – та понимает еще с порога кабинета, что запах идет от Алёны. — Нет, это крем… — Не может быть. Это духи! Несите сюда! — взволнованно кричит она. Алёна приносит пластиковую баночку, в которую чин по чину из фирменного контейнера матового стекла с синими буковками переложен крем Nivea Care. На баночке прилепленная скотчем записка: «крем д/тела», не придерешься. Сестра недоверчиво открывает, нюхает. Алёна извиняется: «Не знала, что в палате так остро будет чувствоваться запах, впредь буду мазаться в душевой и поменьше». Разочарованно возвращая пластиковый контейнер, сестра упоминает на всякий случай, что от её запаха у всего отделения уже болит голова. Хотя все же непонятно, откуда такой запах касторки… Может быть, у пациентки в тумбочке еще что-то запретное есть? Помимо этого «якобы крема»? Ей и хочется хоть как-то ущучить, и лень. Что она, сейчас все бросит и пойдёт её тумбочку шмонать? Борьба мотивов, сестра продолжает что-то бубнить. Где-то по коридору ходит сонная Марина. После вчерашнего укола она сразу успокоилась и больше не гнала волну по типу: — Я в префектуре работаю! Развели тут балаган. Всех сдам! Все расскажу, все ему расскажу, что у Данилова в отделении творится! Изнутри все расскажу. Все знают, что тут бабло делается, только не знают, что так много… И мэру напишу… Вы у меня завтра по струнке ходить будете. За пять дней у неё накопилось множество впечатлений. Отрицательных. Положительным здесь взяться было неоткуда. Раздражало все – начиная с донельзя грязного туалета и заканчивая отсутствием занавесей или штор на окнах. Раздражало несмотря на принимаемые таблетки, вызывающие апатию и сонливость. Марина — изящная девушка с лицом солдафона, утомленная борьбой за выживание в системе, которая по собственному признанию лишает её личности. Когда она проходит шаткой, неровной походкой мимо в сторону окна, Ольга направляется к медсестре и спрашивает: — Так, это и есть наше новое начальство, Лариса Евгеньевна? Старшая улыбнулась, беззлобно, но как-то криво. — Ещё бы! Позавчера велела всем ногти обратно клеить! Ольга улыбается, переводя взгляд на других пациентов и после задумчиво произносит: — Ничего не меняется. Даже распоряжения у начальства всё те же. Та девушка всего лишь ещё один несчастный персонаж: полное одиночество, отверженность из-за крайней асоциальности, которая трансформировалась в манию величия, необходимую ей для сохранения веры в собственное бытие. В ней не убита мысль, не атрофированы чувства, но она больна. К таким тут не прислушиваются. Даже, когда это просьба. Ольга зашла в сестринскую и присела за стол. Положила папку и открыла документы на нужной странице. Она решила увеличить дозировку препаратов. Ольга немного подумала и решила помимо консультации невропатолога назначить Шишкову и консультацию терапевта. Пусть сделает запись. Употребление алкоголя в анамнезе есть? Есть. Нелишним будет проверить печень с поджелудочной. Утром, перед обходом, она вспомнила, что забыла обосновать в сегодняшнем дневнике увеличение дозировок, и со вздохом («блин, не хочешь, а подставишься…») потянула за конец одной из тесемок, развязывая бантик. Сделала пару основательных записей. «Ладно, пусть пока полежит, — подумала Ольга, убирая историю Сергеева в синюю картонную папку с цифрой «6» и завязывая тесемки. — Профессорский обход есть, заведующий смотрел, диагноз обоснован, терапия по показаниям, соответственно тяжести заболевания, обследование проводится…» В кармане халата завибрировал мобильник. Смс. Нетрудно догадаться от кого. От Бажина. «Дождись меня, освобожусь к шести», — прочла Ольга на экране. Она решила не отвечать и не брать информацию к сведению. Обычно они встречались у него в квартире, но в этот раз там поселились чуть ли не все его родственники, утверждая, что это это всего на пару дней, пока они не составят точный маршрут до Москвы. Ольга взглянула на часы — до первой пары меньше получаса, а ей ещё с документацией надо закончить. Всего она вела двенадцать больных – одну четырехместную и одну шести местную палаты. Иногда к ним добавлялась «палата люкс» – комфортабельный одноместный номер с собственным санузлом. На бумаге она числилась «наблюдательной», то есть предназначалась для пациентов, нуждавшихся в круглосуточном наблюдении персонала. К таким пациентам относятся, например, люди с выраженной склонностью к самоубийству или же очень агрессивные типы. В наблюдательной палате должен быть круглосуточный медицинский пост, оттого-то она и называется «наблюдательной». Звякнуло ещё одно уведомление. Смс от сына: «Отец всё оплатил». Бросив взгляд на истории болезней, разложенных по порядку на столе, она с сожалением поняла, что не успеет выпить кофе перед парой. Закончив, Ольга убрала документы и направилась в соседнее крыло больницы. На третьем этаже она прошла в аудиторию. Только женщина прошла за дверь, как её обступило многочисленное потомство студентов с просьбой не проводить сегодня тесты. Недолго думая, она сжалилась и решила приступить к новой теме. Всё утро было ясное солнце, безоблачное небо, не предвещающее никаких перемен, и совершенно, неожиданно, как бы миновав невидимую грань, по крыше здания, начинал барабанить дождь, и не просто дождь, а настоящий ливень, иногда с градом. К середине пары Ольга заметила пропущенный звонок от мужа. На ее лице появились слабые признаки беспокойства. Однако она постаралась отмахнуться от навязчивых мыслей и переключиться на занятие: — Давайте для начала запишем определение того, что такое иллюзии. И так, иллюзии — это восприятие с неправильным узнаванием реально существующих предметов и явлений. — Могут ли быть иллюзии у здоровых людей? — спросила староста группы. — Конечно же, — отвечает женщина. — Почему же? Ольга молчит, давая понять, что они и сами могли бы догадаться почему.

* * *

Ближе к семи часам Ольга заходит в квартиру, на ходу снимая кожаные перчатки и расстёгивая серое пальто. Включает свет в пустом коридоре и некоторое время наслаждается драгоценной тишиной. Снимая замшевые сапоги, она подмечает отсутствие куртки и ботинок мужа, подспудно ощущая, как на усталость сверху ложиться едва уловимое облегчение. Работник великий, опять допоздна на работе или в постели любовницы. А женщина чувствовала себя героиней, вернувшейся в дом, опустошённый чумой предательства. Раздевшись, она прошла в спальню, чтобы поставить телефон на зарядку. После зашла в комнату сына, предварительно постучавшись. Как всегда в кромешной тьме Артём был самозабвенно прикован к монитору, просматривая второй сезон «Punisher». — Как дела? — повышая голос, обращается женщина, пытаясь перекричать англоязычную речь с динамиков. — Нормально, — тёмно-русая макушка на секунду оборачивается, после чего парень ставит сериал на паузу. Его «пастернаковская», как её называла мать, чёлка на бок, мягко игравшая на лбу, закрывала сейчас пол лица. Ольга очень гордилась и удивлялась познаниям сына в английском, учитывая уровень его лени во всём остальном. К тому же, она считала это хорошей профилактикой ранней деменции. — Ужинал? — заботливо интересуется она, замечая опять разбросанные по столу учебники и скатившуюся со стула белую рубашку, которую она тут же поднимает и аккуратно сложив, кладёт в шкаф. В ответ на вопрос прозвучало что-то нечленораздельное, не означающее толком ни да, ни нет. — Свет бы хоть включил. На кухню пошли. Ольга проходит к окнам и закрывает шторы, от чего комната ещё больше погружается в сумрак. Включает настольную лампу и принимается раскладывать книги. Рядом с клавиатурой два пустых стакана с чайными пакетиками. — Я уже, — глухо отзывается он и потягивается на стуле, разминая суставы после трёхчасового просмотра. На нём была его любимая серая «ветхозаветная» футболка, которую Ольга стирала по два раза в неделю. Потому что на замечание матери: «Тебе надеть больше нечего?» — он всегда отвечал односложно и упрямо: «Незачем». — Знаю я твоё «уже», бутербродов накидался и довольный, — строго перебивает его женщина, внимательно всматриваясь в его тёмно-голубые глаза. — Икра заморская закончилась, — грустно сообщил он. Ольга ласково потрепала его по волосам, от чего парень усмехнулся, оголяя белые зубы. «Солнышко, моё», с теплотой пронеслось у неё в голове. — Юморист, давай вставай. Он лишь отмахнулся и снова уставился в экран. — Я позже. Кстати, на кухне кран течёт, — снова оборачивается Артём. — И что? Починишь. Ты же инженер, — совершенно спокойно отреагировала Ольга, нисколько не сомневаясь в ценности его юных рук. — Ну прям, — корчится в гримасе парень.— Я больше по философии и кибернетике. Отец разберётся. Ольга презрительно усмехается и вопросительно поднимает руки: — Господи, и чему вас только в институте учат? А отец твой дома то хоть появляется? — спрашивает она, по правде и не нуждаясь в ответе. — Не знаю, ещё не было, — равнодушно бросает парень. Тяжело вдыхая, она забирает стаканы и выходит из комнаты с мыслями о том, чтобы не забыть завтра вызвать сантехника. На Владимира надежды точно нет. Пропадает сутками, про семейные, если их так можно ещё назвать, проблемы ему и слушать некогда. Вечно всё думает о судьбах человечества, а дома хоть потоп, хоть утечка газа. На любой упрёк всегда одно и тоже опостылевшее: «Отстань, уйди, я занят». Из-за любой чепухи надо обязательно накатить скандал. А каждая ссора подобна прикосновению огня. Опасна и мучительна. И по-началу от полного и сокрушённого разочарования сердце женщины переходило на галоп. Стремительно они стали похожи на типичную пару из рекламы соуса «Долмио»: эмоциональные, крепкие, постоянно размахивающие руками и кричащие, будто на разных языках, оба с рвением отстаивающие свои позиции. Как же они быстро теперь устают друг от друга, живущие словно на гигантских эмоциональных качелях. Семейные узы скоропостижно скатились на грань развода. Со временем пришёл конец любовному контракту, как договор «претензий не имею на всю страницу». Жизнь с человеком, который стал чужим и сыном, быстро повзрослевшим казалась ей слишком церемонной. Смысл этого мира ушел. Единственная радость на дне бокала с вином и в россыпи пожелтевших фотоснимков. Такие вещи заканчиваются либо на здравом смысле, либо на его потере. Развод для них необходимое средство возвращения к реальности, выхода из автоматизма жизни. Решение о том, чтобы завязать узелок на памяти оказалось, на удивление, действенным. Приятно иногда позабыть о прошлом. Ольга прошла на кухню и открыв холодильник, взяла необходимые ингредиенты для готовки. Куриный фарш, морковь, репчатый лук и размороженная зелень лежали на столешнице. Когда она резала лук, то совершенно не чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Только резкий запах вызывал небольшую головную боль. Или это просто от усталости. Ужин был готов и пару раз перемешав в сковороде макароны с курицей, она слегка подсолила блюдо. От размышлений и готовки женщину оторвал хлопок входной дверью. «Помяни черта, он и появится», истомлённо подумала Ольга. Она принялась накрывать на стол, памятуя о начатой бутылке коньяка. «Как вечер пойдёт», тут же отрезвляет она себя. За её спиной проходит мужчина с крупными, интеллигентными чертами лица. Тусклая седина волос, отдающая холодом, была откинута назад с высокого чистого лба. Он присаживается за стол, к счастью, не проронив при этом ни слова. Ольга обернулась и бросила на него взгляд, заметив как его лицо, отливает всеми оттенками недовольства. — Артём Владимирович, вас ждём! — выкрикивает Ольга, не желая оставаться в этой гнетуще-молчаливой среде. Услышав шорохи и шаги по паркету на кухню заходит сын, опустив ладонь на плечо отца. — Что нового в мире судебных процессов? — воодушевлённо спрашивает парень, падая на стул. — Тебе побриться надо, — игнорируя вопрос, делает замечание Владимир, окинув сына быстрым взглядом и снова уткнувшись в новый журнал по нейрофизиология. Он скупает их каждый вечер, возвращаясь с работы, в одном киоске неподалёку от метро. Ольга не помнит ни одного дня, чтобы он вернулся с работы без макулатуры под рукой. — Я бороду отращиваю. Не хочу быть похожим на язычника, — звонко парирует парень, пытаясь всё же привлечь внимание отца. — Ерунду собираешь, — холодно замечает Владимир. Ольга почувствовала раздражение от его жестокого тона и пожалела, что не успела выпить спиртного, дабы снизить градус чувствительности к происходящему. — Господи, оставь его в покое, — заступается она, присаживаясь за стол. — Да что с вами опять? — удивляется парень, скрестив руки на груди. Возмущенные, полные звериной уверенности голубые глаза выдавали в нём ещё щегольскую натуру. И абсолютно максималистический и эгоистичный взгляд на решение родителей подать на развод только подтверждал это. — У отца спроси, — Ольга перевела внимание на прорезанное глубокими морщинами лицо мужа, испытывая что-то похожее на отвращение и чтобы перебить это ощущение, отпивает зелёного чая. — Так я плохой? Я порчу кровь, мотаю нервы? — с наглым выражением лица уточняет супруг. Ольга прекрасно знала, что он терпеть не может, когда его отвлекают от чтения. А это нахальство сквозящее в его глазах, заставило сжаться челюсть, от чего на женском лице заиграли желваки. Если с сыном он был холодно-отстранённым, то в неё он вливал весь свой яд. Больше всего Ольгу выводила из себя его многослойная холодность и чисто мужская самонадеянность. Она уверена, что его мужское эго раздражает её тон и в этот момент ощущение, что на шею набросили жерновный камень стало куда отчётливей. — Нет, ты один у нас праведник, — иронично изгибая бровь, ответила она, делая ещё глоток горячего чая. — Всё! Я объявляю голодовку! — вступает Артём, отодвигая от себя тарелку, к которой он даже не прикоснулся. Отчасти Ольга понимала сына. Поначалу дети любят своих родителей, со временем, они начинают их судить и редко, очень редко прощают. А расставание родителей ломаёт юношеское представление о здоровой и любящей семье. — Вот нельзя без демонстраций? Весь в отца, — повышает голос женщина, чувствуя, как накаляется атмосфера. — Дурью вы маетесь, — несдержанно перебивает её Тёма, в полной мере показывая темперамент. Весь его организм и душа были полем жестокой битвы, которая называется юностью. Сопротивления в нём не затихали, а когда они касались семьи, то выливалось это в глубокую меланхолию или упрямую самонадеянность. В его голове, так же как и душе, всё время шла вулканическая борьба, всё время саднило и свербело. У сына были приступы неистовой праведности, когда он убивался из-за пороков своей семьи, вслед за чем впадал в меланхолическую лень, близкую к прокрастинации. Уныние его сменялось спячкой или просмотром сериалов. После чего он ходил, как в дурмане, вялый и плевать хотел на всех. В такие периоды Артём плохо ел из-за чего похудел уже килограмм до 65 при его-то росте. — Подобный вывод основан не на фактах, а на чувствах, — сурово вставляет слово отец семейства, поднимая на него холодный взгляд. — Видеть вас не могу, — оскорблённо выдал сын и с грохотом уронив стул, поспешно ретировался к себе в комнату. — Всё, родители — преступники, — переведя излишне пристальный взгляд на супругу, сказал Владимир, откладывая брошюру в сторону. Наградив друг друга сердитыми взглядами, они оба замолчали, позволяя всяческим оскорблениям витать мыслями в пространстве кухни и вязнуть в тягостной тишине пятничного вечера. В районе солнечного сплетения у женщины снова набухала та язва, тот жалящий гвоздь, которые всегда пробуждались, стоило супругам снова приблизиться к скандалу. Если тебе сильно повезёт, то сможешь прожить всю жизнь, ни разу не переболев пневмонией или не сломав себе ни одной кости. Сможешь всю жизнь переходить дорогу, ездить на машине, избегая ДТП, и проработать до старости, не попав под массовое сокращение. Но от семейных проблем ты уже не убежишь. — В этом доме у всех нервы взвинчены, — куда-то в сторону бросила Ольга и решила убрать посуду со стола, понимая, что её аппетит так же испарился от его пытливого взгляда и жутко холодного тона. — И кран почини, — обратив внимание на противно капающую воду, раздражённо добавляет женщина и выходит с кухни. Сейчас она решила отложить очередной выматывающий разговор на неимеющее точной даты — потом. Окинув тоскливым взглядом свою комнату, а заодно и жизнь, Ольга снова почувствовала неприятную резь в районе груди. Её не отпускало чувство, будто пульсирующий мозг зажат в тиски и даже спальня стала для неё темницей, где томятся их грешные души. Помнится как-то раз после очередной склоки, Владимир неистово повысил на неё голос: — Что должно перегореть внутри, чтобы стать таким чудовищем? — Душа, — спокойно ответила она, словно в пустоту. И тем не менее даже сейчас для инфантильной депрессии было поздновато, а вот для не первого экзистенциальный кризиса самое время. Приняв две таблетки «Флувоксамина», истощённая бессонной неделей, на грани транса, Ольга опустилась в холодную постель и буквально сразу почувствовала разряд в позвоночнике. Надеясь, что хотя бы сон поможет вывести духовные токсины. Пару раз поворочавшись, она желала сейчас только одного — уснуть до прихода мужа, готовясь к очередному тяжёлому сну без сновидений. Часть одеяла смялась в ногах, в комнате было темно и холодно, из открытого окна по квартире гулял октябрьский ветер и на душе женщины было так же беспокойно, как и за окном.