Чердак, на котором мы научились танцевать

Взрослые, всё-таки, интересные люди. Если им что-то приходится не по душе, тут же оставляют груз и растворяются в осеннем, гнилом листопаде. Черные ботинки, повидавшие в своей жизни ни один чернотроп, без особого трепета, как и их владельцы, мажут и душат гниль по мокрому, пахнущему недельным ливнем, городскому асфальту. Противное зрелище, если прибавить черных жуков и прессованных колесами велосипедов улиток. Мои родители расстались той весной, но с марта осень так и не закончилась. Всё та же флоровая прель, заставляющая мотор вязнуть во взрослой грязи. Папа ушел. У него всегда было что-то важнее. А мама завела себе совсем ненужный объект воздыхания, который перетряс всю квартиру своими диктаторскими правилами и крепкой рукой насилия. Но переживать об этом стоило не мне. Мне надо было только открывать шторы в своей комнате и носить носки в прачечную. В целом, пощечина, вместо бутерброда с сыром, иногда даже оказывалась мотивацией, как говорил отчим, к «человеческому виду». Уж больно ему не нравилось, что вместо секции по карате, я читал книги и ходил в лес собирать лишайники для пополнения стеклянных баночек на полке. Ему, если честно, много, что не нравилось: запах лаванды и ношенных воспоминаний, исправный почерк (видите ли, мальчики двенадцатого класса не должны ювелирно писать), динозавры и сытные щечки. Как же раздражали его мои! Но в целом, мы поладили. Болезненно. То, что я понял за эти полгода, болезненно ладить и выглядеть болезненно — это разные вещи. Возвращение в школу было скорее радостным событием. Помимо городской библиотеки, откуда в семь часов вечера недовольная, желающая побыстрее уйти домой девчонка, вечно гнала, появилась возможность задерживаться в классе английского языка. Мистеру Грину было монопенисуально, кто и до скольки останется качаться на воющем стуле за задней партой. Сам он читал неизмеримые газеты, скрывающие за собой не только самого преподавателя, но и весь мир канцелярии на его столе, поэтому без лишних вопросов жаловал самых нелепых гостей: особо очкастых отличников, серых, или даже необыкновенно белых, тихих мышек, желающих отдохнуть от задир, и кого-то на подобии меня. Домой я никогда не спешил. На выходных мать устраивала стирку. Ирония в том, что устраивала ее мать, а бегать с тазиком, наполненным нарядами, приходилось мне. Бегать я никогда не любил, потому, натянув на макушку сиреневую шапку, обходил дом по его краю и спокойно гулял в сторону прачечной за углом. Будь на улицах парад, барабанные композиции о пластмассовый таз отлично бы слились с гобоем и тубой, но, к сожалению, помимо гнилых листьев, не было на бульваре больше ни желтого, ни черного цвета. Эти выходные не стали исключением (прям с осеннего марта). Субботнее концертное утро порадовало, идущих на верную гибель улиток, дождём, а вот одежда в белом тазу, с угловатыми прорезями, начала принимать душ чуть раньше, чем следовало. Испортило это не многое — совсем ничего. Толкнув дверь желтоватого, миниатюрного помещения, которое всегда встречало запахом едкого ромашкового порошка, я прошёл к деревянной, словно в детском саду, скамеечке и опустил таз с седой одеждой. Сыроватые потолки, покрытые точечной плесенью, не давали забыть о том, что весьма уютное, и, на удивление, совсем не грязное место, являлось общественным. Стоящие в ряд яичные стиральные машинки, тихо гудели, но не все, от силы две. На одной из них сидел мальчишка в кепке, из-под которой так и струились русые кудряшки. За окном красовался густой серый рой, но, кажись, единственный луч на весь город, пробивающийся из противной хмары, падал никуда иначе, как на волосы наездника стиральной машины, украшая их золотистыми бликами — светлыми речушками чистоты. — Вот и я же тебе говорю, что надо было брать синие конфеты, а не красные! — негодовала прямо в лоб стоящему рядом парню русая златовласка. Их было двое. — А пока дойдем до дома с такой то чудесной погодой, уже не будет ни наших конфет, ни базы для пунша. Светло-карие глаза смерили опирающегося на сушилку юношу, чьё запястье то и дело колдовало над бумажным пакетом, пахнущим вощиной. Сад ядовитых ромашек он не перебивал. Долговязый со светлыми перьями в темных волосах замер глазницами, но не челюстью. Та еще с большим аппетитом продолжила мять желейные, кровавые конфеты с каким-то особо вязким джемом, судя по всем усилиям, что прикладывал обладатель приторного пакетика, то ли из магазина, то ли прямиком из улья. Я забросил белый хлам в крайнюю стиральную машину и тише обычного закрыл дверцу. Удивительное место для разборок о жизненно вездесущем вопросе — цвете конфет. Но в этом была какая-то своя магия. Колокольчик дрогнул, и дверь прачечной разделила мир конфетных незнакомцев и мой — всё ещё осенний и угрюмый. Через два часа их уже не было, как и дождя, и одного из белых носков, что безжалостно был съеден стиральной машинкой. Второй за месяц. На протяжении всего октября облака не желали расходиться по полюсам никоим образом. В голове путешествовали мысли от крайности использования пылесоса для засоса серой сахарной ваты, больше напоминающей грязь от сапогов, до оживления мхового великана, которого с лёгкостью можно было сконструировать из разных видов домашней коллекции — мхов и лишайников из баночек. Качели лениво изнывали, пока носки тёмных ботиночек еле гладили грязный, полный окурками и пластмассовыми осколками, песок. Интересно, если родителям вот так напрямую заявить о тройке по математике, они сразу натянут уши на макушку? Скри-ип. Серое пальто, не характерное для мальчика (по словам отчима), развивалось на леденящем дыхании улицы. Несвежем городском дыхании. А если попробовать объяснить, что тема была совсем непонятной, и вообще немецкий и английский имеют куда большую перспективу в не самом чаемом будущем? Скри-ип. Подошва оторвалась от земли и секундно пролетела над легкими песчинками волшебного, грязного уличного парашка. Да, волшебства сейчас совсем не хватало. Глядя на песок, вообразилось, как тот розовеет и становится подобным малиновому закату. Такой воздушный, с бледно голубыми и сиреневыми вкраплениями, по-детски магический и по-взрослому имеющий смысл существования. Скри-ип. — Он такой розовый! На каемке песочницы, окружающей воображаемый самолёт в детском сознании, сидел хрупкий силуэт феи — бледный, с прозрачно-голубым взором, тонкими, еле розовыми губами, медленно принимающими цвет глаз, и глядел на песок. Тот самый, грязный и городской. — Надо принести гуашь, — подсказало нечто совсем магическое, сильнее прижав хрупкие бедра друг к другу, и положило руки в перчатках на свои острые колени. Качели остановились, но тихое краснопение от пустяковых шатаний, не стихло. — Ты кто? — поморщил нос я, от вечного дворового сквозняка, с интересом разглядывая острый подбородок, прячущийся в ворот черной дутой куртки и шелковый, нежный, как молоко, шарф. — Твой друг, — смело заявил волшебник, поднимая аккуратный носик так, чтобы увидеть не только чары малинового песка, но и не понимающего автора чародейства. Он хотел было добавить «надеюсь», но не счёл это необходимым. — Когда солнце сядет, он станет черным. Мальчик встал в полный рост, оказываясь действительно миниатюрным, что прибавило ему очаровательности и схожести с феей. Не хватало только крыльев. Или они таились за аспидной спиной? — Прям как твоя куртка? — Прям как моя куртка. Он подошел так невесомо, что это нельзя было назвать ходьбой. Будто хрупким существом напротив и правда управляло неизведанное могущество. Я взрос над качелью. И над ним. — Я Сабрин, — голос был нежен, Сабрин совсем не басил. — Твои родители тоже не смогли придумать мужское имя? Кажется, его это немного задело. — Кассандер, — отпарировал я и слабо натянул уголки замерзших губ. Тишина растворила в себе неловкость, заставляя терпеть осенний ветер. Сабрин обитал в моих темных, миндалевидных, слегка раскосых, из-за отца, глазах, пока наконец вновь не вспомнил о сладком, ватном и совсем не таком чудесном, как было в марианских фантазиях, песке. — Должно пахнуть осенью, а пахнет малиной. Это, наверное, от тебя. Захотелось даже понюхать рукав толстовки, выглядывающей из-под сумрачного пальто. Хорошо, что в песочнице, кроме безрезультатно кружащей листвы, грязного песка с окурками и осколками пластмассы никого не было. Они бы вряд ли поняли. Взрослые — не очень интересные люди. Он не был взрослым.