Чердак, на котором мы научились танцевать

Как Сабрин смог разглядеть мои фантазии на безнадежном городском песке, я не знал. Наверное, мы просто оба были детьми. Совершеннолетними правда, полностью — от макушки до пят — 18-ти летними, но все еще не закончившими школу. В отличии от меня, Сабрин любил осень: трепать пёстрые простыни своими кроссовками, махать птицам на прощание и скакать по уличным, крошечным мочежинам домой. Или ко мне. Иногда Сабрину удавалось нагнать меня прям у выхода из школы. Тогда бледные пальцы путались в моих коричневых волосах и цеплялась за редкие рыжеватые пряди, словно отбирая те в ряды «любимчиков». — Мне нравятся твои ямочки. Он лежал на качели-паутинке, в меру разговорчивой и еле ходящей, точно старушка. Я лежал сверху. Еще неделю назад в поединке «царь зелепушного холмика», который в чернотроп напоминал сущность матерого, выяснилось, что это светловолосое существо, пусть такое крохотные и беззащитное, с хрупкими крылышками за спиной и не менее ажурными запястьями, но сильнее меня. Возможно, проблема была во мне — неуклюжем, не умеющем летать мальчишке. — А мне твоя, — ответил я, тыча пальцем в ямочку на остром подбородке старшего. Вселенная, или наша детская площадка, точно собирала все виды дыр: на подбородках и щеках. Благо, не сквозные. Они больше напоминали беличьи дупла — аккуратные, не сильно приглубые. Часто мы скакали по высеченным прямоугольным брускам, что выложены узкими путями средь розовых и желтых домов, суя нос в тёплые, деревянные магазины со свитерами и свечками. Катались на качелях, которым всегда было о чем рассказать, и теребили деревья, ожидающе блистая глазками по разноцветно осеннему салюту. Так мы выяснили, что я пахну малиной, а он — чем-то наземным. — Тут хорошо, — утопая в коричневой, редко алой, мозаике, протянул я, заслоняя тяжёлые от учёбы веки, на которых до сих пор вертелись выбитые формулы тригонометрии. Сабрин лежал рядом. Его рука таинственно и совсем без ощущаемо скрывалась за моей шеей, что, в общем то, было тонким подобием объятий. — Что тебе нравится? — Не знаю, — тут же теряя смысл предыдущей фразы, я развернул голову в сторону феи, и искорка на губах слабо мелькнула тому в глаза, — Наверное, ты. Сабрин рассмеялся. — Оттого тут хорошо? Я отвел орбиты в сторону. — Эти листья пахнут неприятно, как гнилые яблоки на кухне. — Время никого не щадит, — он поднял угольную спину с мёртвого ковра и выглянул из-за шарфа, — Хочешь, покажу место, где оно останавливается? Сабрин попал под прицел двух шоколадных малиновых косточек, и я выпрямился следом. Место, где время не похищает руки владельцев, что каждую секунду глазеют на циферблатную склянку? Все-таки, догадки о волшебстве не были беспочвенны. Мы оставили за собой тусклый, не похожий на закат, взрыв. Не похожий на сахарную вату, или розовый песок. Он был обычным, осенним и взрослым. — Ты такого никогда не видел! — спотыкаясь об острые выступы каменных муравьиных баррикад, шумел Сабрин, пробиваясь сквозь висевшие на телах куртки и пальто, — Там чудно! «Чудной» — подумал я, перебирая низкими каблучками коричневых ботинок настолько скоро, чтобы успевать за хвостом бледно-желтой звезды, крепко сжимающей мои посиневшие пальцы. — Только обещай вести себя хорошо. В незнакомых местах я занимал роль транспарентности. Плохое поведение было разве что в голове отчима, который считал, что вести себя хорошо — это плохо. Мы забежали в подъезд без домофона, тут же упираясь носом в старый лифт. Сбоку мелькала винтовая лестница. — Куда мы идём? — наконец решился поинтересоваться я, оставляя на ступенях вязкий след малинового джема, как утверждал фея. — Учиться танцевать. Я не любил бегать. Танцевать тоже не любил. Вернее, не умел. Но взрослые всегда говорили, что не любят то, чего не умеют. Однако, Сабрин просто надо мной смеялся. Кто учится танцевать на чердаке? Винтовая лестница, ползущая к небесам, преодолела границу потолка. Второй этаж, высотой как пятый, украшали грандиозные двери, открывающиеся по две стороны. Мы прошли выше, к дзинькающим звёздам, чуть ли не уткнувшись макушкой в грань неба. Сабрин постучал. Звон звезд стих, и узкая, пошарпанная, то ли синяя, то ли зелёная (а в общем, первая краска просто скрывала за собой вторую, такую же полопавшуюся) дверь, до боли в ушах, настолько с адским звучанием, открылась. Глаза пришлось поднять. Лоб, закрытый наполовину челкой, оказался выше. Невозмутимый взгляд серых глаз с оттенком изумруда, словно погрузивший в себя минерал, мягко прошёлся по моей линии прядей, таящей за собой брови и лоб. К сожалению, щеки в тайник было не спрятать. Его кофейные волосы, отдающие русой палитрой и запахом эспрессо, яглились над бровями сквозняком. Короткая стрижка придавала грациозности и сдержанности филигранным чертам лица. На шее мотался клетчатый шарф, пальцы прятались в валяном зимнем кардигане, а резинки свободных спортивных штанов, словно кукушка в гнезде скворцов, скрылась за прошитой жёлтой нитью кромкой смольных, лаковых, хорошо блестящих ботинок по щиколотку. Юноша точно только что пришёл с улицы, еще не разулся. Он терпеливо смирял взглядом обоих. Подойди мы ближе, безусловно коснулись бы своими губами его худых ключиц, спрятанных под хмурой, валяной тканью. Таким он был заоблачным, соответствующим двери под крышей, почти на небесах. Сабрин, словно ожидал, что тот воскликнет: «Ой, так это вы, проходите!», а кофейный юут смотрел на меня — такого несуразного гнома, неловко подпирающего тишину. Я разглядывал клетчатый пол, ощущая жгучий взор изумрудов. Его сапоги были эстетны, с массивной подошвой. — Мы пройдём, — слава Господу, нашел потерянный словарь в глубинках своей чудности Сабрин и нырнул под аристократической рукой молча созерцающего двух школьников, кофейного парня. Мы с ним обменялись взглядами и оба прошли за волшебством. Он пропустил и закрыл дверь, касаясь воротника моего дымчатого, не очень мальчуганского, пальто.