Чердак, на котором мы научились танцевать

— Тофера больше нет, — повторил Эмилий, падая на колени и созерцая большими, светлыми и полу-пустыми от слёз глазами объятые трепетом лица. — В смысле нет? — Алем стал первым, оторвавшим голову от прорастающих ромашек. Ладони упёрлись в непокрывшаюся ростками землю, а брови сошлись, словно луна и солнце в солнечное затмение. Я и Сабрин также выросли над землёй, пятная неоднозначным взглядом друг друга, а затем прибежавшего разорителя покоя. — Я пришёл со школы, — Эмилий хлюпал носом, горлом и сердцем, — А его нет. Тофера нет. В глазах Алема проскользнуло заметное облегчение. — Боже, не пугай. — Тофера часто нет дома. Он же уходит в магазин, на работу, или гулять, — Сабрин рассуждал всегда понятно для всех. Или это я его всегда понимал. — Нет, — красные костяшки упёрлись в глазницы и вытерли новую партию наступающих слёз, — Он ушёл навсегда. Всё шкафы пусты. Он забрал кассету «Д’Артаньян и три мушкетёра», а ещё приготовил свою любимую лазанью с грибами и оставил её на столе. Он больше никогда не вернётся. Повисла напряженное молчание. Тофер никогда не знал, кто придёт со школы: все пятеро, или только Эмилий, но каждый день готовил обед для голодных учеников, и встречал каждого, переступившего порог дома слёз и счастья. И никогда не делал лазанью. «Перед смертью приготовлю» — всегда отшучивался отец берлоги, ставя перед тюльпаном, пионом и лавандой тарелки с пастой, домашнюю пиццу или рис с кимчи, а потом выслушивал о неудачном списывании контрольной и замечаниях в дневниках. Шесть лет назад двенадцатилетние ростки и негодяи в поисках конфет залезли в кухонный шкаф. Рецепт «особенный!» в кулинарной книжке Тофера никогда не готовился, но как же сильно резал глаза и слепил надуманным запахом! Много раз квартира на чердаке поддавалась дымным экзекуциям юных поваров, но никто так и не смог узнать вкуса «особенного» рецепта. — Он… — протянул Алем, теряя на ходу написанный в сердце текст. — Не мог же просто уйти, — Сабрин дополнял, пока я додумывал историю про лазанью. Или пытался найти повод не поверить Эмилию. Тонкая, ребристая рука легла на плечо единственно вновь стоящего, и за спиной заплаканного, нездешнего чуда, выросла знакомая физиономия. Казалось, все это время он бежал за школьником, измазанным чернилами, который даже не моргнул от касания. — Он правда ушёл, — пробасил знакомый дантист, сам совсем не страшный: без халата, перчаток и дрели, но с ужасающими, пробивающими голову холодом словами. Шесть таких разных, пестрых, словно радужные переливы, глаз упали на впалые щеки, рельефный нос и бездонные зрачки. Саша знал. Он всё знал. — Он не мог иначе, — его губы пытались выдавить какую-то эмоцию или слово, но сердце хватало их, рвало, жевало и выплёвывало. Никто не надул ни пузыря изречения. Только трава перестала сминаться под икрами, и коленки поднялись с земли. Мы будто бы тоже всё знали. Саша немел. Никого не беспокоил вопрос, почему Тофер ушёл. Все знали ответ. Беззвучный крик, громкое молчание слышал и Фоксиан, отталкивающий поцарапанными ладонями ветки и хватающегося за его кофту Юпитера. Оступившись о норку крота, он буквально влетел, подобно горящему желчью метеориту, в мои руки, выбив с века первую и последнюю, незаметную никому слезу. Звёзды, динозавры и бусины звякнули и в дребезги разбили тишину. Юпитер остановился у Саши. Они словно боялись подходить. Боялись, что мы обернёмся голодными псами и проклянём их взрослыми. — Он никогда не вернётся? — Алем выглядел сурово, серьёзно, непохоже на себя. Ему не было весело, а все, что не весело — не круто. Губы Саши все ещё рвались на мелкие кусочки, а Юпитер уткнул два глаза, наполненные млечный путём, в растоптанную нору крота. Наверное, они просто не знали ответ. — Давайте сыграем в догонялки, — наконец концы уст монарха-дантиста слабо дрогнули, все ещё не способные собраться во что-то целое, — Вы бегите вперёд. Мы будем вам поддаваться, но вы не смотрите на нас. Просто бегите. Трава только начинала пробиваться сквозь талую землю, по которой гремели четырнадцать стоп. В туфлях, кроссовках, ботинках, но без чёрных лаковых сапог. Сухие колосья задевали щеки и носы, скованные замочком пальцы, детские улыбки и порванные губы. Они бежали к садящемуся солнцу, желая обогнать его, время, свои чувства и первыми достигнуть горизонта. Они хотели жить и одновременно испариться: улететь с пухом июньских одуванчиков, вместе встретить лето, быть растоптанными, как осенние листья. Ребристая рука коснулась рукавов планеты опрокинутого молока — млечного пути. Саша остановился, тормозя Юпитера своей еле проглядываемой улыбкой и любящим взглядом. Пятеро детей терялись в лучах укрытия и ранимости. Они терялись в слезах горя и счастья, не чувствуя больше вытянутой навстречу руки. Они терялись в друг друге. Им было 18 и они не были детьми, но так ненавидели взрослых. Ненавидел взрослых Тофер, Саша и Юпитер. — Им пора, — соскочило с израненных губ монарха, и тот бы пожелал взять в руки меч, чтобы их вовсе отсечь за такие слова. Юпитер поднял ладонь вверх и принялся покачивать той, как качает ветер берёзовые листья. Взрослые, все-таки, интересные люди. Если им что-то приходится не по душе, тут же оставляют груз и растворяются в осеннем, гнилом листопаде. Никто из них не был взрослым. Они стали весенней оттепелью, взявшей груз на себя.