Чердак, на котором мы научились танцевать

Изюминкой Алема была искорка безумства. Ему нравилось выдумывать что-то весёлое. «Если не весело, значит не интересно» — вечно твердил двенадцатиклассник с сизыми глазами, пришивая носки к шапке, или таская кофейные зерна Тофера для рогатки. Юпитер был всегда щедр на согласие, и даже помогал вырезать цветы из страниц книги Фоксиана. Потом, правда, отгребали оба по полной. Отхлёбывали и от Тофера, и от зарёванного лисёнка, обещающего ночью перекрасить обоих в седой. Тут уже обижался белокурый Сабрин. Волосы путались с только созревающей, безусой травой. Хрустальные кудри и моя тёмная солома взялись за руки и парили вместе по ветру, разгадывая тайны ростков цветов и весны. Рядом лежали золотые, переливающиеся под солнцем кудри, хозяин которых изучал облака. В поле было легко. Легко, когда не нужно говорить; когда вся миссия твоего существования заключается в том, чтобы просто дышать. Даже Алем, которого частехонько бесила тишина, раздумчиво молчал, путаясь и спотыкаясь об свои мысли. Утренний сеанс в кино, вместо школы, стал приятной весенней зарёй. Вчера Юпитер, в тайне от старших, всунул нам три билета, ссылаясь на то, что поход в приличное место научит большему, чем школьный терроризм и стучание правилами по головам. И не ошибся! На имеющиеся пять евро, мы научились ловить попкорн ртом с расстояния двух метров и трижды перепутали зал, посмотрев кусочек каждого фильма, начавшихся в 9:00. Солнце пекло. Запекало. А мы, подобно печеньям в духовке у Саши, морщили носы и ловили порывы прохладного, весеннего ветра ресницами. Я вытянул руку вперёд, закрывая ладонью ближнюю к Земле звезду млечного пути, и наконец смог раскрыть молочно шоколадные глаза, зрачки которых уже давно съели всю красоту Сабрина и переливались малиной. На запястье болтался браслет со звёздами, динозаврами, бусинами. Вчера, перед сном, Тофер молча одел мне его на руку и чмокнул в лоб. Не думал, что он создаёт сановные побрякушки. У Сабрина появились новые значки, у Фоксиана книги, у Алема подводка для глаз. Эмилиан сегодня утром положил на свою полку бледный лазурный свитер. Сашу и Юпитера я не видел в этот день, но по слухам, и они проснулись с новой колодой карт и пачкой кассет. Волосы касались друг друга, дергались, путались, отлетали, снова цеплялись. Звёзды, динозавры и бусины, словно ксилофон Эмилиана, звенели свою мелодию, весеннюю капель. Пару дней назад мы танцевали. Студия под обителем юной, незрелой семьи — нашего дома, снова заливалась звучанием. От хип-хопа к контемпорари, от контемпорари к балету, а затем брэйк дансу. Мы никогда не видели, как танцуют они. Но они точно видели искры, падающие в студийные окна. Искры счастья, искры мечтаний, искры мгновений, искры, летящие во все стороны от восьмерых детей. Юпитер подскочил с дивана, когда услышал знакомую Meghan Trainor — «Made you look», и мало того, что принялся сам воображать перед зрительским залом, занимающимся кто солнечной системой для физики, кто бисероплетением, так ещё и утащил с собой Фоксина, прямо с книгой. Алем встал, когда загремела Ateez — «Say my name». Я и Сабрин представили композицию «парный вальс под рок-н-рол». Тофер исполнил танец, напоминающий падающие звёзды. Он также плавно сверкал на пол и искрился в глазах своего выводка. Когда зал заполнил детский коллектив, зелёный чердак, очень подходящий под очи владельца, запрыгал хороводом. Мы долго танцевали, вплоть до выключения колонок и последнего отблеска Кассиопеи. И даже когда Алем ушёл, а Сабрин с Эмилием задремали на кресле, заваленном красным махровым покрывалом и портфелями, глухой стук не покинул пол и вечер марта. Тофер умел всё. Ему не нужны были ботинки, чтобы показать уверенность. Ему не нужна была музыка, чтобы показать танец. А лесные глаза Саши переливались гордостью и победой. В 2006 Саша учился танцевать. Он падал, не умел, расстраивался, но возвращаясь на грязный, зелёный чердак, рисовался в глазах мальчика, лишившегося мечты, лучшим танцором. Его пальцы нежно сжимали ладони владетеля пустых, изумрудных глаз, и с яркой улыбкой он качал их из стороны в сторону. А потом выходил за дверь и разражался в горестном, душераздирающем плаче. В 2006 Саша научился воевать. Он ставил друга на ноги, уча заново бегать, ходить, жить. Он держал того за плечи и катал на тележке по городу, знакомя с уличными музыкантами и покупая леденцы. Он был воплощением того, чего так не хватает в чернотропном мире. Он был человеком. Тофер всегда говорил, что двигается так он только из-за Саши. Он неусыпно танцевал, но заново подарил ему ноги маленький мальчик с корзинкой шишек в подъезде. Он научил воевать, любить и падать. Моя рука опустилась вниз, касаясь колец не из этого мира. Они были Сабрина, а значит, наколдованы или вырезаны из клыков дракона. Он дёрнул уголком губы. — Тофер ушёл! — по полю, на перебой с сухими, прошлогодними колосьями бежал, задыхаясь, Эмилиан. Его крупные зелёные глаза сверкали слезами. — Тофера больше нет.