Свет против тьмы

Родители были в загородной усадьбе, праздновали окончание охотничьего сезона. Одна в огромном пустом доме, Кейтлин аккуратно раскладывала на полу спальни свою жизнь. Она записала все свои действия: куда ходила и с кем говорила, призналась даже в том, как влезла в кабинет шерифа. И что потеряла хекс-щит. Рядом с записями положила блокнот, фотографии, присланный офицером Зейном листок. И заявление об уходе в отставку. Сдать ей больше нечего, жетон и оружие Маркус и так забрал. Но… Джейс сказал, сделать ей щит было «почти незаконно». Если она расскажет шерифу и Совету, что будет с Джейсом? А если не расскажет, что будет с городом? Кейтлин зажмурилась, дала себе пару секунд передышки от равно плохих выборов. Плохо и сказать, и не сказать — значит, нужно найти компромисс. Мамино словечко, но сейчас Кейтлин ухватилась за эту идею с облегчением. Она даст себе несколько дней. Неделю. Виктор ведь сказал: нужны знания и практика, чтобы совладать с хекс-кристаллами, вряд ли внизу успеют сотворить что-то опасное за семь дней! Если щит вообще попал в руки знающего человека, если он не валяется где-нибудь в канаве… Кейтлин отмахнулась от этих моляще-соблазнительных предположений. Может, опасности действительно нет, а может, есть, она ведь все равно не успокоится, пока не узнает точно. Конечно, это даже сложнее поисков иголки в стоге сена, но хекс-щит все-таки уникален и ни на что не похож, возможно, кто-то видел где-нибудь характерные вспышки. Или вор сам не понял, что украл, и продал непонятную цацку какому-нибудь скупщику краденого. Как смогла, Кейтлин нарисовала по памяти хекс-щит и отправилась с этим фотороботом вниз. В первую встретившуюся лавку она вошла бодро, но остановилась посреди шага, вдруг задумавшись, как лучше спрашивать. Делать вид, что ищет свою потерю? Что видела такую штучку и хочет купить что-нибудь похожее? Показывать рисунок или лучше молча самой копаться на полках? Спросить напрямую, где достать взрывающуюся синим монету? Изображать дурочку или угрожать? В конце концов она испытала все эти способы, одинаково безрезультатно. Дни приходили за поисками, а по ночам Кейтлин часами не могла уснуть, заставляя себя радоваться, что можно больше не бояться проснуться одной. Но не радовалась. Где-то в городе играла музыка, несмотря на явно слишком поздний час. Статья семьдесят пять, нарушение общественного порядка... У Виктора тоже был фонограф, и как-то вечером она завела пластинку и, минуту покачавшись в такт музыке одна, потянула его к себе. Это было воспоминание без картинки — она закрыла глаза, положив голову ему на плечо — невидимо ощутимое, как призрак. Ее щека касается его шеи, и Виктор обнимает ее слишком осторожно, пытаясь на нее не опираться… На последнем припеве он вскинул их руки, чтобы Кейтлин могла покружиться, и потом выдохнул в волосы у нее на виске, словно выпытанную тайну: — Я бы все отдал за то, чтобы поднять тебя на руки! Это было так же нелепо, как если бы она обнаружила его с бульварным чтивом в руках. То есть да, это романтично и, наверное, любому мужчине хочется быть могучей горой мышц, а из-за болезни ему тем более хотелось бы… Кейтлин все это поняла, разумно и успокаивающе принялась убеждать его, что ей совсем не нужно, чтобы ее носили на руках, что это ничего не значит, и в конце концов Виктор просто сменил тему, как будто на самом деле она ничего не поняла и объяснять не было смысла. Как будто сам он не понимал про нее ни черта! Кейтлин отшвырнула одеяло и подошла к столу, перебрала в который раз свои записи. Она обшарила весь Нижний город и ничего не нашла, не разгадала послание офицера Зейна, все ее ниточки не привели ни к кому. Химик — ничего. Ренни — ничего. Кросс — ничего. С — тоже ничего, хотя про него она хоть одно знает точно: его зовут не Смич. “Я предупреждал, что будет, если ты не вернешь должок”. Она пролистала блокнот, перечитала выписанное из дела шерифа с той запиской от йордла. Нападавший искромсал жертву как безумец, но при этом унес не деньги или ценности, а какие-то неопределенные медицинские препараты. Он явно был не такой уж сумасшедший, и Смич, судя по всему, прислал его с конкретной задачей: не только наказать должника, но и замести следы. Медицинские препараты и протез ноги, который у погибшего был и после нападения куда-то исчез. Возможно, его-то и забрал нападавший. И, похоже, эти вещи были настолько характерные, что могли привлечь к Смичу слишком уж точное, лишнее внимание. Кейтлин вгляделась в фотографию допроса единственного свидетеля, разобрала имя и адрес. Нужно поговорить с ним еще раз. Снова без жетона и формы, Кейтлин слабенько надеялась на то, что свидетель ее вспомнит: она присутствовала при его допросе в прошлом году. Сил придумывать способ заставить его говорить с ней не было, и, когда на стук в дверь по адресу с фотографии протокола открыл знакомый мужчина в огромных очках, сказала правду: — Я офицер — младший офицер — Кейтлин Кирамман из службы миротворцев Пилтовера. Мы говорили с вами о нападении на вашего соседа. Всего пара вопросов. — Сейчас ей надлежало бы предъявить удостоверение, и вместо этого она с напором сказала: — Вы сообщили нашему следователю, что подозреваемый скрылся с места преступления с чем-то, похожим на дубинку. Свидетель не сводил с нее настороженных, мокро блестящих глаз и не пригласил войти, но дверь не закрывал. — Да, что-то такое я говорил, — пробормотал он. — А мог ли это быть протез ноги? — спросила Кейтлин. — Ну, кстати... вполне может быть. Тут он чихнул и, извинившись, принялся вытирать глаза. Работает с удобрениями для хозяина ближайшего культиватора, вспомнила Кейтлин, заработал аллергию, из-за которой и не спал в ночь нападения и увидел то, что увидел. — Где можно приобрести такой протез? — вернулась она к делу. — У какого-нибудь лекаря, наверное. — И снова чих, словно в доказательство того, что сам он по лекарям не ходок. Н-да. Спасибо и на этом. Кейтлин взглянула на свои заметки и перешла к следующей теме: — Вы сказали, что подозреваемый казался нездоровым. Опишите его состояние. — Он глаза выпучил, пот рекой льется, и пена изо рта. — Вы раньше видели что-либо подобное? — А вы бывали внизу? То, каким тоном был задан этот вопрос, делало ясным: речь не о барах и рынках Антресолей. — Нет, не бывала. — Вот и сходите. Сдерживая волнение, Кейтлин осторожно спросила: — То есть это был не уникальный случай? Он устало и как-то механически выдохнул: словно двигатель пыхнул паром прежде, чем встать. — Мне больше нечего сказать. Что его держит, страх, что за такие разговоры с ним что-то сделают? Или неверие в то, что миротворцы способны сделать хоть что-нибудь? Кейтлин шагнула к нему: — Мне нужно больше информации, я могу помочь! Он смотрел на нее, как на витрину нежизнеспособно дорогого магазина: с удивленной не то жалостью, не то завистью. — Если вы так думаете, значит точно не сможете. И, нервно кивнув напоследок, он скрылся за дверью. За неимением лучшего Кейтлин записала про пену изо рта и «какого-нибудь лекаря» и направилась обратной дорогой к подъемнику, размышляя на ходу. Если бы удалось разговорить кого-то из местных, имевших протезы и аугментации, удалось бы составить список «лекарей» и, проверив их, возможно, получилось бы выйти на Смича. Или даже на Химика — тот ведь явно разбирается в медицине… Ее несосредоточенный взгляд остановился на группе подростков впереди, и Кейтлин вздрогнула, всмотрелась внимательнее. Тренированный навык словесного портрета сработал верно: приметные почти вастайские уши, невысокий, но жилистый, рыжие брови почти без изгиба — это был тот парень, за которого она вступилась и случайно включила хекс-щит. Он, конечно, ее не узнал, даже не заметил, смеясь с парой приятелей у дверей пульсирующего музыкой бара. Проживший на несколько дней дольше, чем мог бы. Определенно получивший меньше синяков. Кто-то, кому она помогла. Компания разделилась: один вернулся в бар, а ее знакомец со вторым приятелем свернули за угол и исчезли из вида. Кейтлин пошла следом: может, выпадет шанс поговорить с парнем, не вспугнув, или проследить его до дома и потом вызвать на допрос, он ведь точно видел хекс-щит, наверняка знал, с кем тогда дрался и могли ли те двое украсть то самое, из-за чего упустили свою жертву, или... Дальше все случилось быстро. Лязг, визг и скрежет железа, боль кувырком по телу и чужие волосы лезут ей в лицо. А потом случившееся докатилось до сознания Кейтлин: она лежит на мостовой, над ней наклоняется незнакомая женщина, только что вытолкнувшая ее из-под дискобега, а сидевший за рулем поливает руганью все и вся где-то над их головами. — Смотри куда прешь! — грубовато сказала ее спасительница, вздернув Кейтлин на ноги. — Да… — вырвалось у Кейтлин вместо спасибо и, отрезвев от собственного голоса, она поблагодарила как положено. Незнакомка отмахнулась и исчезла в толпе. С внезапно накатившим подозрением Кейтлин схватилась за карманы, но все осталось при ней, ее не пытались ограбить. Со стыдом отдернув руки от куртки, она вспомнила, куда шла, огляделась, но те двое, за которыми она следила, конечно, уже пропали из вида. Семь дней кончились, тянуть и дальше было нельзя, и, вернувшись наверх, Кейтлин направилась к Джейсу домой. Пойти в лабораторию она не смогла себя заставить. Ей повезло вопреки ее ожиданиям — он был здесь. Видимо, магия новизны роскошных и своих собственных чертогов еще не ослабела, и Джейс предпочел наслаждаться этим вместо всего, что мог предложить ему его новый статус вечером выходного дня. — Кейт? — Он явно не ожидал увидеть ее на пороге. — Я приходил, но тебя все время нет дома. Кейтлин бывала здесь всего раз, и с новоселья мало что изменилось. В почти необитаемо красивых апартаментах виднелся островок привычного хаоса: заваленный книгами и посудой чайный столик возле дивана, и она устроилась там, сдвинув явно разложенные для сна подушки. Похоже, вся домашняя жизнь Джейса застенчиво сосредоточилась здесь, еще не решаясь распространиться деловитым бардаком во все комнаты. Джейс уже знал про ее пропажу, конечно, и Кейтлин не стала ходить вокруг да около: — Это опасно? Если щит у кого-то, кто разбирается? Скажи правду! Джейс сел рядом, нервно потирая рунный камень у себя на запястье. — Мы поставили в щит ослабленный кристалл, после испытаний хекс-врат таких осталось много, на него не запитать ничего слишком мощного, но если уловить принцип и найти еще кристаллы, возможно, они смогли бы сами создавать хекстековые устройства. Любые. — Там внизу говорят о независимом государстве, — сказала Кейтлин, общипывая лоскутки растерзанной кожи на указательном пальце. — У них есть лидер, какой-то криминальный авторитет, подмявший под себя Линии. Что, если я принесла им то самое, чего им не хватало? И они сделают оружие? Джейс молчал, и она все-таки подняла глаза: он не смотрел на нее, и на лице у него была знакомая тень этой мрачно-вдохновенной решимости. Кейтлин перебила его на первом же слове: — Я расскажу Совету. Скажу, что я сама выпросила у вас щит, потому что моя семья ваши покровители и вы не могли отказать. — Но… — Перестань. Меня не накажут, как вас, я же дочка советницы. Было странное самомучительное упоение в том, чтобы резануть себя тем самым, что она всю жизнь отказывалась применить как оружие. Джейс наблюдал за ней, как за пошедшим не по плану экспериментом. — Что у вас случилось? — спросил он вдруг, но уточнять смысл вопроса не было нужды. — Виктор тебе не сказал? Джейс мотнул головой. — Мы о таком и не говорим, — Он взглянул на Кейтлин немного виновато за причисление ее к «такому», что не стоило внимания в их гениальном кружке. — Но он вообще больше не говорит, как будто нет времени работать с интересом, можно только работать. Можно только работать. Кейтлин крутила в голове эти слова и не знала, как их следует понимать. Очередная вещь в себе, как все собранные ей улики: значит что-то, но что ей с этим делать? — Я ушла, — сказала она свою примитивную правду. Джейс смотрел на нее с таким же несчастным вдохновением, как на не веривших в его идеи инвесторов. — Но Кейт… — выпалил он. — Он же хороший! Она фыркнула, сжала губы, но все равно засмеялась от этой трогательной защиты друга и этого преуменьшения, от того, что она-то хорошей не была, не выдержала. Слова рвались наружу мучительно, как гной или рвота, но она не единственная здесь боится и потеряет, Джейс стоит на пути той же пули и не уходит, и видится с Виктором каждый день. Не хватало ему еще и ее терзаний. — Я ничего не могу сделать, — тихо сказала она. — Это хуже всего. Ответить на такое было нечего. Они долго сидели в тишине, не поднимая глаза друг на друга. Кейтлин заметила в углу старую мандолину Джейса, зацепилась взглядом за темные пятна на струнах, там, где пальцы прижимались чаще всего. Стертые струны, разбитые клавиши — разве не ради этого разрушения живет инструмент? — Иногда мне кажется, лучше бы не было никакого хекстека. — Кейтлин непонимающе посмотрела на него, и Джейс пробормотал, глядя на свое отражение в темном окне с таким страданием, какое вряд ли хоть раз испытывал перед зеркальной поверхностью: — Великий создатель великих хекс-врат, который помог всем и улучшил все. А каждый день в лаборатории… Один человек с одной бедой — и что я могу? Кейтлин слушала его с ужасом. Джейс единственный в мире имел право на любую, самую неукротимую и наивную надежду: однажды, неведомо как, но он ведь действительно сделал то, на что вот так же надеялся! Если погаснет даже такой огонь, она не выдержит, и чуть не в панике Кейтлин выдохнула: — Я слышала, у вас новая теория! Про руны, шуримский ученый Ферросов вам помогал… Да? В глаза Джейса вернулся тусклый, но спасительный огонек. — Да, мы проверяли на растениях, теперь нужно что-нибудь посложнее. — И он пустился в описание их кристаллографической разработки, в котором Кейтлин понимала едва ли больше слова из десяти, но слушать это было приятно, целительно, как заклинание. Виктор упоминался часто: что он сделал, что предположил. Сам он это слышал, замечал за своим нежеланием портить им жизнь? Видел в ее клятых сапфировых глазах? Это — не наследие, ради которого стоит простить себя за все неизбежные разрушения? По дороге домой Кейтлин листала блокнот со своими заметками, и руки дрожали от этой заново подхваченной, как простуда, жажды сделать хоть что-нибудь. Она добавила пару строчек о сегодняшнем разговоре про лекарей, приписала выводы к заметкам о смерти шерифа Грейсон и о мерцании. Осталось только передать все в Храм закона. Офицер Зейн вот так же смотрел на свои записи перед тем, как отправить их ей и пойти вниз? Похожа она хоть сейчас на человека, который что-то сделал? Кейтлин встретилась взглядом с нарисованным в ее записях глазом. Особая примета, чей-то символ или шпион. Она этого не знает, как не знает про хекс-щит. И офицер Зейн не знал, что у него нет шансов. И шериф Грейсон не знала. И Джейс не знает. Она вспомнила чертежи в квартире Виктора, не способные спасти его отца с шутливыми историями про каторжный труд и мать с запахом яблок и зелени на остывшей подушке. Но способные помочь другим. Хоть кому-то. Так ради чего же ты стреляешь, Кирамман? В окнах семейного особняка неожиданно горел свет: родители вернулись. Кейтлин зашагала через сад, и хоть впереди ее ждало мало приятного, это было так невзрослеюще здорово — идти навстречу светящимся окнам, в обитаемый дом. Она не смотрела под ноги и поскользнулась, чуть не упала и только тогда заметила, на что наступила — на раздавленную колесами экипажа лягушку. Ей доводилось видеть трупы куда пострашнее этого, но в горле встал ком, и визг колес тормозящего дискобега полоснул по ушам так живо, что она зажмурилась, а потом запрокинула голову под серую морось дождя с бессильной, невесть на кого направленной яростью. «Я не доживу до сорока». Да она, может, тоже! И что теперь?! Родители были в столовой, обсуждали, похоже, недавнее охотничье торжество, Кейтлин услышала обрывок папиной шутки: — … тогда старина Босуэлл не перепутает лося с лососем. — Просто отнеси это в мастерскую, — ответила мама тем отстраненным политическим голосом, каким говорила всегда, когда бывала недовольна. Наверное, когда они только поженились, она смеялась еще раньше, чем папа заканчивал шутку, подумала Кейтлин. Они с Виктором не дожили бы до того, чтобы получить эту привилегию: смело друг друга раздражать. Она постучала по открытой двери, сообщая о своем присутствии. — Кейт! — Папа окинул дверной проем за ее спиной ожидающим взглядом. — Ты одна? Кейтлин молча кивнула. Ей так хотелось, чтобы они сели пить традиционный вечерний чай, словно в мире ничего никогда не рушится, или устроились в гостиной каждый со своей книгой, но как будто бы с общим делом. Вместо этого она повернулась к маме: — Мне нужно с тобой поговорить. Как с членом Совета. Говорить с ними как с родителями она не могла, не выдержала бы их осуждения. Или если бы наоборот, они ее поняли и простили. Раньше, чем она сама это сделала. Они поднялись в кабинет. Мама выслушала спокойно, только сдвинула брови, как засов на двери: что за мысли за ними, что за чувства… — Это касается всего города, нужно искать усилиями всех миротворцев, быть наготове, если что-то случится, — подвела итог Кейтлин. — Я заслужила, чтобы меня уволили, но я принесу больше пользы, если останусь, хотя бы рядовым патрульным. Пожалуйста. — Это решать не мне, — сдержанно ответила мама. — Храм Закона сделает, как прикажет Совет. И я думаю, Совет решит, что ты злоупотребляешь своим положением, если твоей дочери спустят с рук такую ошибку и спрячут подальше от неприятностей в семейной усадьбе. Либо я сама им признаюсь и пусть меня судят за неумышленное преступление, либо скажи Совету что хочешь, но попроси шерифа отправить меня патрулировать Нижний город вместе со всеми остальными и пытаться принести городу пользу. Кейтлин замолчала, чувствуя, как мелко и загнанно дышит, разжала стиснувшиеся кулаки: здесь можно выиграть только спокойствием, они должны заключить сделку, эмоции не повысят ценность ее предложения. Мама смотрела на нее из-за стола слишком внимательно для советницы. — Кейтлин, что случилось? — спросила она совсем другим голосом. У Кейтлин вырвался смешной мокрый всхлип, и вся ее броня, вся взрослость и самостоятельность осыпались, как отсыревшая штукатурка. — Мама, он умирает. Тело бесполезно стиснулось как смогло: ногти впились в ладони, под зажмуренными веками побагровело. Молчание, затем шаги, мама коснулась ее плеча осторожно, словно синяка, тихо спросила: — Доктора уверены? Кейтлин вспомнила медицинские листы на одеяле, хотела ответить так же спокойно, как Виктор тогда, но не смогла. Мама обняла ее, гладила по волосам, говорила что-то тихое и успокаивающе, это доступное только мамам заклинание, а Кейтлин цеплялась за нее и думала: ты же всегда могла изменить и остановить что угодно — так останови это, вмешайся сейчас! Но остановить это было нельзя. От горя было не увернуться. Почему-то это дошло до нее только сейчас: что никаких выборов не делала ни она, ни Виктор, это не выстрел, с траектории которого можно сойти. Они могут хоть не заговорить больше никогда — это не избавит ее от боли. Идиотски простая истина, что можешь жить вовсю или не жить вовсе, смерть неизбежна и вопрос только в том, где ты хочешь, чтобы она тебя застигла. В одиночестве ли, с делом или без? Остаток вечера с ней обращались как с заболевшим ребенком, чуть ли не приносили в постель бульон и фрукты. Позволив себе принимать это, как другие разрешают себе с горя напиться, Кейтлин, закутанная в плед, бродила по библиотеке. Наверное, это теперь профдеформация: после стольких недель в архивах она не может обходиться без хоть какого-нибудь чтива под рукой. Пальцы бездумно скользили по корешкам, но ничего не хотелось снять с полки. На глаза попалась яркая обложка одной из историй про Изабеллу, и Кейтлин открыла ее на последней странице, прочитала, как прекрасная пиратка уплывает навстречу закату и далекому, но обязательному «долго и счастливо». А потом взгляд зацепился за другой переплёт, за тисненые золотом буквы. “Ионийская кулинарная книга, или как жить добро и мудро каждый день года”. Ей вспомнился ужин и самый недооцененный овощ в мире, взгляд Виктора и то, как меняется его лицо перед тем, как он скажет что-то про себя: еле заметно, как трескается тонкая корочка на осенней земле, но она почти слышит эту чистую звонкую трещину. Папа принес чай: где-то за спиной Кейтлин чашка звякнула о стеклянную столешницу, а потом он подошел к ней, осторожно обнял за плечо. — Не плачь. Для него это была просьба не уходить туда, где он не может помочь ей, и Кейтлин помотала головой и пробормотала: — Это из-за лука. Папа растерянно нахмурился, а она засмеялась, уткнулась в него лицом и рыдала до изнеможения, выливая эти токсичные отходы своих решений и выборов. Татуировка зажила, кожа давно успокоилась, и Кейтлин подумала, ей не стоило так уж бояться, что у нее это отнимут, потому что смерть не изменит того, что он был — с его сияющими глазами и стальной волей, видевший в ней звезды. Она хотела его и получила его — что с того, что не надолго и не только счастливо? — У меня барахлят часы, — вдруг сказал папа. — Понимаю, дело не достойное наших гениев, но может быть Виктор согласится взглянуть? Я буду благодарен. Кейтлин подняла голову, посмотрела на часы, которые папа ей протянул. Прекрасно работавшие, насколько она могла судить, глядя на ровно бегущую стрелку. Сколько же времени она сама у себя отняла? Кейтлин вытерла лицо и серьезно кивнула, взяла часы. — Я быстро!.. Папа улыбнулся. — Не торопись. *** Мостовая квартала Академии, мокрая после дождя, горела под ногами в фонарном свете, как золото. Может, Виктор уже не захочет ее видеть. Может, она опоздала, и ошиблась, и все это зря. Она хотя бы отдаст ему ключ. Или попросит как друга помочь в ее деле, расскажет ему все, что узнала про Кросса, про Химика. Или скажет, что пусть он не может поднять ее на руки, он тысячу раз срывал ее с земли — Кейтлин крутила в голове эту заготовленную фразу с острой смущенной надеждой, как бедный, но с душой выбранный подарок. Или… В его окнах горел свет. Это мало что значило, но Кейтлин выдохнула, даже засмеялась, вытерла незаживающе мокрые глаза. Потом поднялась к его двери. Виктор открыл быстро. — Кейт?.. Они не настолько долго не виделись, чтобы он имел право так измениться, и Кейтлин снова вспомнила кольцо с синим камнем, как ее глаза, на память, но это у него были глаза красивее всего, что она видела в жизни. Они молча смотрели друг на друга, и несказанное раскачивалось и гудело все сильнее с каждой секундой, в резонанс. Резонанс. Она как-то раз спросила Виктора, что это все-таки такое, и начавшийся вполне научно разговор постепенно перешел к демонстрации на практике. В конце концов, они тогда были слишком мало одеты и слишком недолго вместе… Кейтлин вспомнила это — свое громкое дыхание, неуверенные движения смелее и быстрее, подставляясь под его руки и прячась от взгляда, упрямо стесняясь собственного удовольствия, и вот зачем на самом деле учат верховой езде: ловить ритм вот так… — Вот это… и был резонанс, — выдохнул Виктор ей в шею, и она улыбнулась. — У тебя талант преподавать. — В Академии тоже так думали. — Он понял двусмысленность и добавил: — Я иногда помогал декану на лекциях! — но Кейтлин уже хохотала, уткнувшись лицом в подушку. То розовое утреннее солнце, его растрепанные волосы, пошловатые счастливые глупости — все это сыпалось из памяти и жглось, как искры, и вместо задуманных слов Кейтлин выставила перед собой принесенную из дома книгу и выпалила: — Моя очередь готовить. Виктор на секунду зажмурился, спрятав этот взгляд насмерть подсевшего на мерцание, улыбнулся и отступил, пропуская ее внутрь. — Я умирал от голода, — сказал он. Тяжелая книга неуклюже вывернулась у Кейтлин из пальцев, они оба дернулись ее поднять и оба забыли про нее на середине движения. Столкнулись, целовались с чуть ли не целомудренной яростью, жадно прижимаясь почти неподвижными губами, цепенея от понимания, как потрясающе мало на самом деле нужно им в жизни: он еще здесь, и она здесь, и все. Спустя вечность Кейтлин все-таки подобрала книгу и отправилась в кухню. Виктор последовал за ней, остановился в дверях. — Я сама все сделаю! — объявила она, решительно распахнув дверцы шкафа, и он поднял брови: — Тебе точно нужна сода? Кейтлин засмеялась и яростно заморгала, взяла с полки правильную склянку, но в конечном счете делу это не помогло: ее ионийские изыски можно было отправлять прямиком в мусор, но Виктор очень убедительно врал, что было хорошо. Они остались сидеть на подоконнике, глядя на ночной искрящийся город внизу. Может, какие-то из этих окон до сих пор горят благодаря миротворцам. Какие-то будут гореть и завтра, потому что патрульная Кирамман будет делать свою работу. Рука Виктора чуть ощутимо скользила по ее голой лодыжке, и за этим звуком кожи о кожу она почти не услышала, что он сказал, так тихо, как будто признался в этом себе, а не ей. Папины часы на столе рядом тихо стрекотали секундами. Ради которых стоило делать все.