Свет против тьмы

Храм Закона. Храм. В книгах про Изабеллу и остальных бывали древние святилища и проклятые гробницы древних божеств, опасные, утратившие прежнюю святость, но только теперь Кейтлин в полной мере поняла, что такое оскверненный храм. Она смотрела с подозрением на каждого из тех, кому привыкла безоговорочно доверять, все прежде незыблемое теперь могло оказаться обманом: откуда ей знать, что закрытые дела в архиве правда закрыты, а не списаны задним числом, что в Тихом омуте правда виновные, а не подставленные вместо настоящих преступников, что севший за соседний стол в столовой сидит там просто так, а не подслушивает? Она продолжила перебирать дела офицера Зейна, тщательно прочитывала каждый протокол и досье, отупев от обыденной жестокости содержавшихся там описаний. В очередном деле об убийстве она заметила упоминание Эзо, перечитала внимательнее. «Он бывал у нас, с друзьями. Злоупотреблял. Вы бы видели эти лиловые жилы. Чудовище. И распускал кулаки. В тот раз мне пришлось вызвать доктора, и я запретила мерзавцу появляться». Это были показания некоей Бабетты, хозяйки увеселительного заведения из нижнего города. Похоже, офицер Зейн был прав, Эзо действительно сидел на мерцании. А вот что он и «друзья» были завсегдатаями борделя, было полезно узнать. Друзья ведь наверняка тоже состояли в банде Кросса. Девушки, очевидно, имели возможность их рассмотреть, могли запомнить татуировки или какие-то другие особые приметы, по которым можно будет отыскать еще хоть одного члена банды и узнать что-нибудь про Эзо, про Кросса, про С. Вот только без жетона у нее нет права вызвать мадам Бабетту или кого-то из ее работниц на допрос, равно как и отправиться в Тихий омут побеседовать с Эзо о его боссе. Но и она, и те дамы — свободные люди. Могут случайно встретиться и поговорить по душам. Вечером Кейтлин рассказала о своем замысле Виктору, нервно азартная и ждущая искру одобрения, чтобы взяться за дело, но он едва ли не испугался. — Не надо. Сплавной тупик — это рядом со Стоками. В одиночку там слишком опасно. — Откуда ты знаешь, где «Застеколье»? — Кейтлин выглянула из-за двери, за которой переодевалась на ночь, и окинула его подозрительным взглядом. — Ты там бывал? Может, ей показалось, но он вроде бы немного замешкался. — Нет. Про такие места все просто знают, так само получается. — Я не знаю. Виктор посмотрел на нее чуть ли не с умилением, и Кейтлин уязвлено размечталась о том, чтобы прихлопнуть его своим обширным и вымышленным жизненным опытом, но он уже вернулся к прошлой теме: — Кейт, это действительно опасно. — И будет опасно вечно, если ничего не делать! Ты не знаешь, что там творится! — Она встретилась с Виктором глазами и умерила свой азарт неофита: в отличие от нее он-то всегда это знал. — Повсюду мерцание, эксперименты на людях, на детях… Как будто там внизу жизнь — это как…как уголь, или керосин. Нужна только чтобы расходовать. — Но так ведь и есть. Это ресурс. Не ценный сам по себе, ценный только результатами. Внизу мало кому нужна жизнь как таковая. Он говорил спокойно, как всегда, но Кейтлин ощутила в его словах скрытый и колючий смысл. — Что это значит? — спросила она резковато. — Я не говорю, что жить стоит только в роскоши. Но если тебе есть что есть и чем дышать, это уже само по себе цель — просто наслаждаться этим. — И ты наслаждаешься? Или у тебя жизнь тоже ресурс? — Внизу это всегда ресурс. Ты не изменишь людей и систему, но можешь пострадать, пытаясь это сделать! — Ты тоже можешь, сколько раз что-то шло не так с вашими экспериментами? Виктор со вздохом улыбнулся, признавая ее правоту. — Но мы бы могли оставить после себя что-то лучшее. — А я не оставлю ничего? Все, что я делаю — бессмысленно? Это до ужаса походило на один из ее разговоров с родителями. Виктор даже ответил примерно то же, что и они: — Ты оставишь людей, которым без тебя больно. Он закашлялся, отвернулся к окну. Когда он убрал от рта ладонь, она была чистой, но страх у него в глазах, заметный сквозь все его бездонное принятие, заставил Кейтлин бессильно сжать кулаки. — Ты… Я могу что-то?.. Принести тебе… Но Виктор покачал головой. — Я в порядке. Ей захотелось закричать, но вместо этого она выдохнула: — Ты тоже оставишь людей, которым больно. Как будто он без нее не знал этого и не хотел жить. Виктор взглянул на нее с горечью, но все-таки улыбнулся. — Будь осторожна, когда пойдешь вниз, — попросил он. — Хекс-щит у тебя, он работает? — Да, я его возьму. И пойду днем, кругом будут люди. — Днем тебя в бордель не пустят. — Откуда ты… — Кейтлин стукнула его по плечу. — Ты все-таки там был! Засмеявшись, Виктор откинул голову на подушку. — Это просто логично: должны ведь они когда-то спать. Может, и правда «просто логично», но… — Ты ведь и без меня с кем-то был?.. — Кейтлин уткнулась лицом в подушку, сама не понимая, почему ей так тяжело делиться даже с прошлым, которое совершенно не важно, о котором некогда думать. Вдруг вспомнилась помогавшая Виктору в лаборатории девушка, умная, способная разделить с ним дело его жизни, и вся эта ревность была такой глупостью, пустой тратой времени — и притом необходимой, нормальной. — Прости, не знаю, зачем я спрашиваю, — пробормотала она. Не знала, но все равно хотела услышать ответ, а Виктор молчал. Кейтлин успела и обидеться, и испугаться, когда поднялась на локте и увидела его закрытые глаза, услышала его медленное дыхание — он просто заснул. Сколько же он работал, или как мало у него оставалось сил… И раз у нее-то сил хватает на все эти глупости, она делает недостаточно. *** «Добрый вечер. Я хочу поговорить с мадам Бабеттой». Не пойдет. Предъявить жетон она не может, так с какой стати хозяйке заведения с ней разговаривать? Притвориться посыльной с письмом или какой-нибудь коробкой? Кейтлин оглядела кислотное зарево неоновых витрин, ища, что купить на роль своего груза, не торгуясь отдала явно несоразмерную сумму за солидно смотревшуюся коробку каких-то сладостей и задумалась, что делать, если никаких посыльных мадам на рабочем месте не принимает. Или попросту откажется говорить невесть с кем, даже если Кейтлин к ней пустят. Придется действовать по ситуации. А ситуация развивалась непредсказуемо — в дверях «Застеколья» никто не преградил ей путь и не спросил, зачем она явилась. И от этого Кейтлин оказалась в густо надушенной полутьме за красными витражами как будто по единственному… естественному поводу и покраснела под цвет здешних фонарей. Надо было узнать, где мадам Бабетта, и спросить очень даже было кого, но все вокруг были слишком заняты друг другом и слишком мало одеты. — Не меня ищешь? Кейтлин чуть не подпрыгнула, когда ее погладили по плечу, и, обернувшись, оказалась лицом к лицу с белокурой девушкой с перьями в волосах и в шелковой сеточке вместо одежды. — А… — Кейтлин выставила перед собой коробку. — Я к госпоже Бабетте. — Жаль. — Девушка-птица надула губы, как будто и впрямь расстроенная, что пришли не к ней. — Она не принимает. — Но мне сказали, это строго в руки!.. — Таких доставок у нас не бывает. — Во взгляде девушки явно мелькнуло подозрение. Бездна. Сейчас ее выпроводят и дело с концом. — Ладно, я… Мне нужно поговорить с кем-нибудь, — сказала Кейтлин. В конце концов, зачем ей непременно хозяйка, можно ведь узнать что-то и у работников. Пока она соображала, как и что спросить, Птичка мягко засмеялась и приобняла ее за талию, повернув куда-то в сторону лестницы. — Давай поговорим. Кейтлин покорно пошла за ней наверх, мимо закрытых — и нет — дверей уже занятых комнат, утопая в шорохах, шлепках, вскриках и совсем уж неназываемо внятных звуках и пойманных краем глаза картинах. Это ведь не она все это вытворяет, не потрудившись даже толком уединиться, почему стыдно-то ей? Птичка открыла дверь в самом конце этого бесконечного коридора и остановилась на пороге, изогнувшись в своих и так ничего не прятавших путах и, очевидно, предлагая Кейтлин проскользнуть внутрь мимо ее форм. Вряд ли стоило опасаться приставаний в публичном доме — не станут же они делать бесплатно то самое, за что им должны платить! — но Кейтлин все равно выпалила: — Я хочу только поговорить! Я не… не клиент. Наверное, выдавать этого не стоило — Птичка явно снова насторожилась, но говорить начистоту было таким облегчением, что Кейтлин решила выложить правду до конца: — Я миротворец. Птичка мгновенно перестала улыбаться, фыркнула, сложив руки на груди. — Форма у вас славная, — бросила она. — Зря не надела. Кейтлин решила пропустить это мимо ушей и как могла сурово объявила: — Я хочу поговорить о Неро Эзо. О вашем клиенте. Госте. Одном из гостей. — Что, если в борделях не говорят свои имена? Наверняка ведь не говорят, зачем бы им это делать! Судя по выражению лица, Птичка понятия не имела, о ком речь. — Это гость, который был под влиянием мерцания, — пояснила Кейтлин, и она засмеялась. — Детка, тебе придется уточнить. — Он сильно избил свою…девушку. Снова смех, в этот раз с каким-то новым оттенком. — И тебе снова придётся уточнить. Кейтлин пересказала все, что знала о случившемся и добавила: — У всей их банды одинаковые татуировки. Мне нужно найти хоть кого-то из них. Может быть, та девушка помнит их внешность или… — Это была не девушка, — перебила Птичка. Она вышла из комнаты, махнув Кейтлин следовать за ней. Снова коридор и двери, но в этот раз идти оказалось недалеко: Птичка остановилась уже через несколько шагов, прислушалась и толкнула дверь. — Дино? Она к тебе. Кейтлин заглянула через ее плечо, готовая зажмуриться, но увидела только раскинувшегося на постели молодого мужчину в раскрытой на смуглой груди то ли мокрой, то ли просто прозрачной рубашке. Вокруг глаз и рта у него был вытатуирован сияюще-белый контур улыбающейся театральной маски. — Она легавая, — представила ее Птичка и села в кресло в углу. — Расскажи про тех ублюдков. Пилтошки их ищут. Незнакомец подошел к Кейтлин, улыбнулся как-то так же бело и нарисовано, как его маска, и спросил: — Неужели из-за моей раздолбанной жопы? Ее застигла врасплох грубость фразы, и только потом дошел смысл. Кейтлин судорожно вздохнула, и Дино снова улыбнулся, как будто наслаждаясь эффектом. — Меня уже подлатали, сладкая, но спасибо Храму закона за беспокойство. Улыбаюсь неотразимо, а? Кейтлин не хотела смотреть, но глаза все равно притянуло туда, куда указывал Дино, на его сияющую татуированной улыбкой щеку. Правый угол его рта был растянут чуть не до уха не только белой краской, а шрамом. Прямым, ровным. Резаным. — Как они сказали, мне понадобится ротик побольше, чтоб влезло достоинство настоящего мужика. Кейтлин отступила, с грохотом врезавшись бедром в зеркальный стол, не в силах отвести глаза от зашитой линиями татуировки белой полоски. Такой же протестующий ужас она чувствовала на том самом первом деле об убийстве, и офицер Зейн тогда выдал ей прямое и ясное напутствие. «Здесь не высший свет, Кирамман, здесь нужно делать дело!». — Можете их описать? — почти шепотом спросила она. Дино следил за ее реакцией с какой-то яростной жадностью. — Во всех подробностях, сладкая. Каждый дюйм. И он описал. Долго и тщательно, остановившись перед зеркалом и не сводя с себя глаз, пока Кейтлин судорожно стискивала на коленях блокнот и записывала, трусливо и жестоко обезличивая услышанное, которого все равно было слишком много и казалось, оно вот-вот полезет из нее обратно, слезами или рвотой. Когда Дино наконец замолчал, она с трудом решилась спросить: — Почему вы не сказали миротворцам? Сказал же, дура, ты ведь читала записанные кем-то показания Бабетты. Кейтлин сделала бы верный вывод и сама, но Дино опередил: — Мы — город-шлюха, сладкая,— сказал он мягко. — Нельзя изнасиловать шлюху. Губы оцепенели и высохли, как бумага. — Я так не думаю, — прошептала Кейтлин. Дино улыбнулся. — Приходи еще. — И он легонько тронул ее за щеку. — Сделаю тебе скидку. *** «Обоим между тридцатью и сорока. У более высокого волосы черные, длинные, очень темные вены на руках и шее, старый шрам вокруг колена. У второго рыжие волосы, левый висок бритый, татуировка-шестерня вокруг уха. На пальцах — буквы Н М А, на груди рисунки волн и змей. Глаза бледно-серые, разрез ионийский, акцент тоже». Записи об этом разговоре были как шрам после операции или драки: судя по швам и синякам, оно правда случилось и ты выжил, но не помнишь как. Кейтлин даже похвалила себя: записано четко, по делу. Дино рассказывал куда более образно. Она шла от «Застеколья» не выбирая дороги, лишь бы идти, отдышаться, но Нижний город не давал, нависал над ней многоглазой сокрушительной тушей, и она не видела, где один уровень переходит в другой, где там наверху — Город Прогресса. Кровь на подушке Виктора, белая полоса на щеке Дино. Этого не было бы, если бы их считали людьми такие, как Совет, такие как Эзо. «Мы город-шлюха». Вот оно, то самое зло, с которым она размечталась бороться, но не знает и не может ничего. Вернувшись наверх, Кейтлин чуть не час просидела на скамейке недалеко от дома Виктора, дожидаясь, пока зараза услышанного в «Застеколье» выветрится из мыслей хоть немного. Виктор дал ей ключ еще в первое утро, “На всякий случай”, как он тогда сказал, и когда Кейтлин вошла в его квартиру, он обнаружился за рабочим столом, задремав прямо в кресле. Он очнулся, услышав ее шаги, улыбнулся, но улыбка тут же увяла. — Ты в порядке? Кейтлин села на подоконник, припала плечом к стопке сложенных там книг. — Не могу об этом говорить. Он пододвинулся к ней вместе со стулом и мягко убрал ее руку от губ. — Ты сегодня что-нибудь ела, кроме самой себя? Оставив в покое обкусанный ноготь, Кейтлин ухватилась хоть за что-то конструктивное: — Недавно пропали несколько детей. Их нашли, и оказалось, их использовали для экспериментов. Якобы лечили, а на самом деле там было мерцание… — А может, их в самом деле лечили? Может, и эта Ренни больна, и в той лаборатории искали способ помочь с легкими ей? Бездна, почему она не подумала раньше! Вдруг им удалось найти лекарство? — Это ужасно. Кейтлин очнулась, посмотрела на Виктора, явно ждавшего от нее какого-то продолжения, и спросила: — Такого не было, когда ты жил внизу? Он покачал головой. — Мерцание — не такая давняя разработка. Дети всегда работали на фабриках, на улицах, может, кто-то оказывался жертвой опытов, но я не слышал о таком. — Но в Нижнем городе ведь есть доктора? Ты не… тебе кто-нибудь пытался помочь? — Тогда мне не нужно было помогать. Кейтлин обняла притянутые к груди колени. — Расскажи мне про это? Он повернулся к окну, слабо улыбнувшись этой знакомой рассеянной улыбкой: движение только чтобы выиграть время. Но рассказал. Про своих родителей, работавших чуть не целыми сутками, про на ходу сочиняемые отцом истории, которые умудрялись изобразить шахты чуть ли не пещерой чудес, про запах давным-давно подаренных им маме духов, который держался на ее подушке так долго, что пережил ее саму. На столе рядом лежали чертежи, и Кейтлин смотрела на шахтерские перчатки и фильтры для дыхания, на сотни этих спасающих жизнь деталей, гениальных и опоздавших. Она потянулась к нему, с бессильным чувством сжала его колено. Виктор накрыл ее руку своей. — Была девушка, которую я любил, — вдруг сказал он, — это было много лет назад и больше не важно. «Что случилось? Как ее зовут? Она красивая?». Эти мысли все равно были, но сквозь них Кейтлин тем яснее поняла, насколько же это не важно. Виктор выпрямился, придержал ее за плечо: — Отдохни. Я что-нибудь приготовлю. Подчинившись, Кейтлин немного посидела в какой-то отупело-дерганой дремоте, но вскоре донесшийся до нее аромат привлек ее на кухню. — Пахнет здорово! — Это из-за лука. Самый недооцененный овощ в мире. — Кейтлин подняла брови, и Виктор пояснил: — Без него не было бы такого аромата у всех остальных овощей, но кто назовет лук своим любимым!.. — Я! Заявляю это официально. Он улыбнулся. — Я всегда думал, это как Нижний город. Без нас верхнему жилось бы далеко не так вкусно, но они замечают только, что от нас у них тоже слезятся глаза. «Мы — город-шлюха, сладкая». А ведь он имеет полное право ненавидеть Пилтовер, как Дино!.. — Что? — растерянно спросил Виктор, заметив ее реакцию, и Кейтлин стиснула руками голову и пробормотала: — Я тебя люблю. Брякнуло железным — он что-то уронил — и, когда Кейтлин подняла глаза, пошутил: — Ты же еще не попробовала. Может, не вкусно!.. *** На следующий день Кейтлин перечитала свои записи, прошла к шкафу с делами о сексуальных преступлениях и предсказуемо быстро нашла одного из своих фигурантов. Господин Н.М.А. («Не-мой-альфа, написано на костяшках, он объяснил мне смысл, и показал»), в протоколе фигурировал как Киан Гонт, был задержан пять лет назад, отсидел срок и уже несколько месяцев пребывал на свободе. Последний известный адрес — Кривая дорожка где-то внизу, недалеко от «Застеколья». Визит туда мгновенно ожил у Кейтлин в памяти, но в этот раз не то, что она услышала от Дино, а то, что сказала ей Птичка. «Милая у вас форма». У нее нет жетона и официальных полномочий, но форма-то у нее есть! По адресу из протокола она добралась небыстро, вынужденная пережидать в подворотне патрули собственных коллег во избежание лишних вопросов, но ее усилия были вознаграждены: подозреваемый не сменил место жительства, она узнала его по описанию из своих заметок, едва он открыл дверь на ее стук. — Офицер Кирамман из управления миротворцев,— объявила Кейтлин. — Мне нужно задать вам несколько вопросов о господине Эзо. Она смотрела в его светлые — «бледно-серые, разрез как у ионийцев», цитируя ее заметки, или «рыбьи, узкие, мерзкие», как сказал Дино — глаза как могла твердо и властно. В конце концов, не документы делают человека человеком, она та, кто она есть, она миротворец, хочет того Маркус или нет! Гонт отступил в дом, пропуская ее внутрь. Кейтилин кивком поблагодарила и закрыла за собой дверь. Нужно было как-то начать, объяснить цель визита, но все официальные формулировки стерлись из памяти, и она выдала: — Нам известно о вашем пособничестве господину Эзо. Он настороженно смотрел на нее. — Ага. Мы вместе работали. — А теперь не работаете? — Он... отошел от дел. Хорошая формулировка для того, кто сгниет в Тихом омуте. Если неведомый покровитель и в этот раз его не вытащит. — Но вы все еще работаете на Кросса? Мужчина подобрался, явно встал в стойку «вы ничего не докажете». — С чего это вдруг? — Вы работаете на некого "С."? — Кого-кого? Кейтлин показала фотографию записки с места последнего преступления Эзо. — Что означает буква "С"? Смич? В ответ Гонт вдруг засмеялся, да так, что выступили слезы. Кейтлин в недоумении смотрела на это веселье. — Что тут смешного? — Он только сильнее зашелся хохотом, и ей захотелось его ударить. — Отвечайте на вопрос! Он тряхнул головой, все еще улыбаясь, прочесал пальцами волосы — теми самыми пальцами, которыми резал Дино рот. — Смич тут ни при чем. Этот йордл – просто исполнитель. В отличие от вас, мы не даем зверькам верховодить. Ну еще бы, настоящие мужчины такого не потерпят. — Тогда кто? Он ухмыльнулся, будто зная, как мало она ему опасна. — А чего ты меня спрашиваешь? В верхнем городе у него не меньше людей, чем в Трещинах. Если ваши поднимут жопы с кресел, сразу его найдут. Он больше не прячется. — Кто он? Гонт смотрел на нее снизу вверх, но с почти сочувственной улыбкой. — Это вроде не моя работа — знать такое. Я сижу тут у себя и не рыпаюсь. Так и передай ему, если выпадет случай. Для продолжения разговора нужно было угрожать, но у Кейтлин не было ни жетона, ни ружья, ни нутра, только желание. Ружье было в Храме закона, и Кейтлин отправилась прямиком туда, в тир, схватила оружие и бросил на плац. Уже темнело, она была одна, но стреляла быстрее, чем на любом соревновании, задыхаясь холодным ветром, пороховым дымом до слез, в цель, в цель, в цель, а потом в никуда, высадила обойму диким залпом обхимиченной заунской психопатки и ткнулась коленями в песок. Гильзы плыли и дрожали перед глазами. Следующим утром она проснулась поздно как никогда, но силы как будто совсем не восстановились. Вместо чая она попросила у Виктора такой же кофе, какой обычно пил он сам — чернее черной дыры и настолько крепкий, что мог бы оживлять мертвецов. Виктор поставил перед ней чашку и рядом — деревянную коробочку. Кейтлин насторожилась так, как будто здесь могла понадобиться помощь сапера. — Что это? — Посмотри. Внутри оказалось кольцо с крупным синим камнем в окружении бриллиантов, очень красивое, очень дорогое, родом из мечтаний какой-то очень другой девушки. Этот подарок был настолько не связан ни с ним, ни с ней, что Кейтлин растерялась. — Это… это как хекс-кристалл? — спросила она, пытаясь найти логику в его выборе. — Как твои глаза. Наверное, под цвет глаз нужно было дарить серьги, но… — Виктор улыбнулся, коснувшись ладонью лба. — Я просто хотел подарить тебе что-то серьезное. Так вот где логика. Что-то на память. Ей хватало опыта понимать, что в ответ на такие жесты причитается ответ и что Виктор ничего подобного не имел в виду, и сочетание этих фактов вышибло из нее почти грубое: — И что ты хочешь в благодарность? Он нахмурился, но ответил спокойно, как будто даже со смешком: — Ничего. Это просто подарок. Его спокойствие подкармливало злость Кейтлин, как бумага под незатушенной сигаретой. — Зачем? — Просто так. Не бери, если не хочешь. — Я хочу не подарки, а… — Чтобы ты не умирал? Чтобы… — Ты думаешь, это что-то исправит? Думаешь, мне будет легче от твоих бриллиантов, когда ты… Поняв, что сказала, Кейтлин чуть не прижала ко рту руку, попыталась исправить: — Если!.. Она замолчала. Он ведь предупреждал ее, что все кончится плохо, на что она теперь злится? Виктор ничего не ответил, и в этой ужасной тишине Кейтлин пробормотала: — Я… Я схожу погулять. Она сбежала по лестнице, остановилась внизу, дожидаясь, пока от винтовых пролетов перестанет кружиться голова. «Он больше не прячется». Хватит теорий и ребусов, нужно пойти вниз. В самый низ. *** Променад, Антресоли, и наконец — Стоки. Чем ниже спускалась батисфера, тем становилось темнее, и хотя каждый новый вдох давался тяжелее предыдущего, Кейтлин почувствовала себя лучше, спокойнее, словно исчезло какое-то резавшее глаз несоответствие. На самом деле было едва за полдень, но казалось, что ночь не кончилась, та давняя ночь, когда она пошла вместе с Виктором искать улики в сгоревшей лаборатории: ничего не зная, злясь и пытаясь просто не стоять на месте. Она вышла из капсулы подъёмника и остановилась под мигающим химфонарем, перевести дух, привыкнуть к воздуху. И составить хоть какой-нибудь план. «Он больше не прячется. Оторвете жопы от кресел — сразу его найдёте». Ну, она оторвала, но глупо было надеяться, что от самой батисферы в недра Стоков ее поведет дорожка из улик. Так и не решив, что конкретно собирается делать, Кейтлин двинулась вперед, но не успела сделать и десятка шагов в душный сумрак Самого Нижнего города, как снова остановилась. Тусклый свет станционного фонаря отдалился, и в темноте высоко впереди она разглядела новый. Огромный светящийся мертво-розовым неоновым светом глаз. Совсем как офицер Зейн нарисовал ей. Шедший мимо мужчина обернулся, когда Кейтлин засмеялась, как сумасшедшая. Глаз. И погиб офицер где-то здесь, на одной из фабрик в недрах этого дымного гудящего облака. Бездна, как просто. Нужно было всего лишь спуститься сюда. Ей вспомнилось, как она искала место гибели капитана Грейсон, не зная внизу ни одной улицы, но вообразив, что может что-то изменить для тех, кто на этих улицах живет. И вот снова паломничество уже ко второму значимому призраку. Будет она ходить вот так же через квартал Академии к дому Виктора? Через сколько месяцев? Она резко свернула за угол, петляя в сети кривых переулков так, словно пыталась сбить со следа преследователей, оглядывала раскрашенные сажей и граффити стены, ища неизвестно что. Розовый глаз взирал на нее с неба, утопая в клубах химических испарений. Может, офицер Зейн шел этой же дорогой, уже оставив в почтовом офисе свое послание, уже догадываясь, что не вернется. Ее записи остались в кармане формы, у Виктора. Кейтлин вспомнила кольцо с камнем как ее глаза. А у него останется что-то о ней на память? И на осенний праздник родителей она не пришла, даже не предупредила их. Она стиснула кулаки и тут же разжала, ощутив пальцами твердость хекс-щита под перчаткой на левой ладони. Это угомонило ее, как прикосновение к оружию: ты держишь в руках слишком серьезную вещь, чтобы поддаваться эмоциям. Кейтлин подтянула перчатку и дернулась от вдруг раздавшегося где-то впереди вопля. Улица была отнюдь не пуста, но местные едва удостоили взглядом очередную вспыхнувшую в шаге от них драку. Шедшая мимо женщина отпихнула остановившуюся Кейтлин с дороги, и та с внезапной злостью развернулась ответить, но ее остановил очередной вопль. Победитель в драке определился: на земле головой в радужной луже химии лежал тощий мальчишка, сжавшись в комок, а двое других продолжали осыпать его ударами: коренастый парень и девушка, она била ногами, на укрепленном железной оковкой ботинке у нее была кровь. — Хватит! Кейтлин бросилась вперед, схватила девицу за плечо, но та вырвалась и пихнула ее в сторону, лиловые глаза полыхнули обесчеловеченной пустой злобой из-под грязной челки. Кейтлин отлетела к стене, вслепую выставила перед собой руки, спасая голову от удара, и глаза ей чуть не выжгло вдруг вспыхнувшим вокруг синим заревом. Хекстековый щит. Она случайно включила его. Кейтлин сдернула перчатку, но магия уже погасла сама, как только исчезло давление. Она вскочила на ноги, попятилась, но нападать на нее было некому: обхимиченная девица с бессмысленным взглядом сидела у стены напротив, на шею ей со стриженого затылка капала кровь. Второй нападавший прижимался к стене с ней рядом, выпучив прикрытые рукой глаза. Мальчишка, за которого Кейтлин вступилась, уже исчез, но вокруг собиралась целая толпа, привлеченная вспышкой, между кособокими берегами улицы гуляли волны взбудораженных, вопросительных голосов: невиданное зрелище проняло даже местных, грубо равнодушных как будто ко всему. Кейтлин скомкала перчатку с твердой кругляшкой внутри, сунула в карман и как смогла твердо и быстро двинулась в ближайший переулок. «Они жаждут привлекать внимание и выпячивать свою самость елико возможно», вспомнились ей слова доктора Флориана про людей из Нижнего города. Что ж, она привлекла внимание на славу, вот только за свою здесь теперь точно не сойдет. Нельзя было использовать щит без крайней необходимости, но с ним она тренировалась не так долго, как с ружьем или удушаюшим захватом, рука не выучила, что беречь надо щит, а не голову. Стиснув зубы и прекратив эти бессмысленные оправдания перед самой собой, Кейтлин пересекла еще пару улиц, выбирая те, что помноголюднее и светлее, и скользнула в первый подвернувшийся бар. Если кто-то из видивших вспышку хекстека шел следом, возможно, потеряет ее в этой толпе, и тогда можно будет дойти до фонаря-глаза. Она протолкнулась к стойке, села с краю, то и дело поглядывая на дверь. — Тут у нас не сортир, просто так сидеть нечего, детка, — сказал ей бармен, чем вызвал дружный хохот разместившейся рядом компании и возгласы в духе «раз не сортир, то что ж пиво такое дерьмо?». Кейтлин почти попросила чашку чая, но вовремя сообразила, что подобные заказы здесь будут не меньшей диковиной, чем магическая вспышка посреди улицы. — Можно мне… не пиво, пожалуйста, — неуверенно заказала она. — На ваш выбор. Пили здесь явно не ноксианские вина, Кейтлин содрогнулась, заметив за стойкой бутылки с невесть какой химической жижей самых малоаппетитных цветов. «Брезгуешь, детка?», услышала она в мыслях, почему-то голосом Птички из борделя. Бармен придвинул к ней стакан чего-то ярко-розового, и первый же глоток был кисло-огненным настолько, что Кейтлин чуть не схватилась за горло и за живот. Впрочем, жар этот из жуткого быстро превратился в приятный. Даже очень приятный. Кейтлин ничего не ела с прошлого вечера, что, наверное, способствовало эффекту, и почти ни разу в жизни не напивалась, так что эффект этот не потерял еще новизны, и она подняла стакан ко рту уже с улыбкой, делала один за другим маленькие смакующие глотки, потому что когда стакан опустеет, у нее больше не будет повода оставаться здесь и просто сидеть, просто ждать. Недовольная здешней выпивкой компания вовсю гремела кружками, заливая игральные карты брызгами того самого пива, за столом рядом спала длинноволосая девушка, из-под прядей зеленых волос выглядывало усеянное шипастыми сережками ухо. Трогательно агрессивное зрелище… В дальнем углу мастер разукрашивал плечо бритого парня татуировкой, разложив инструменты прямо между кружками и мисками какой-то маринованной фауны. Кейтлин не без труда сфокусировалась на рисунке: кажется, солнце, превращающееся в шестеренку. Солнце! Рука дрогнула, и она звонко стукнула стаканом по зубам. Солнце… Да его тут хоть видели? «Они жаждут привлекать внимание и выпячивать свою самость елико возможно». От демонстрации лояльности до кулинарных предпочтений... А может, все проще: из-под кожи у тебя твое не отнимут, даже если убьют, оно правда твое, навсегда? Ноги двинулись вперед раньше, чем она приняла решение, и Кейтлин чуть не потеряла равновесие, ухватилась за стойку под радостный хохот сидевших рядом. Свежерасписанный клиент татуировщика поддержал ее за локоть. — Тебе бы прилечь, — сказал он с ненужной, но растрогавшей Кейтлин заботой, а потом под хохот товарищей добавил: — Ко мне в койку, а? Кейтлин отпихнула его и решительно повернулась к мастеру. — Что бьем? — деловито спросил тот, и Кейтлин растерянно смотрела на него, пока сквозь глубины розового и кислого стоградусного непива и всего ее непрожитого бестолкового бунтарства до нее не дошло, про что ее спрашивают. — Звезды, — ответила она. — Какие? — Любые. На ваш выбор. — Кейтлин сказала это второй раз за сегодня, и было так приятно — решать не самой. — Куда? Или тоже я выберу? Кейтлин помотала головой, оглядела себя и с чуть ли не героическим чувством раздернула в стороны края воротника. Татуировщик оглядел будущий холст, объявил: — Двадцатка. Снова до безобразия медленно сообразив, что речь о деньгах, а не его оценке увиденного, Кейтлин отсчитала монеты. Мастер кивнул на стул и сунул ей в руки железную фляжку. — Ты лучше пей, а то больно будет. Она уже пила и уже больно, так почему нет? Кейтлин засмеялась невесть чему и прижала к губам теплое железное горлышко. Вокруг мелькали люди, от разноцветных волос и одежды рябило в глазах, и Кейтлин закрыла их, сжала зубы, когда в кожу как будто осы впились. Это была гармония: жгло внутри и снаружи, в груди и глубже, и одно как будто облегчало другое. Резонанс наоборот, хорошо, необходимо, как сон. Резонанс… Но нет, она пришла сюда не спать и не развлекаться. — Татуировки в виде глаза вы делали? — спросила она мастера, и тот фыркнул, так, что она на коже почувствовала толчок его дыхания. — Чего я только не делал. — А такой, как тот символ над Стоками? Я бы от такого не отказалась. — Не вопрос, еще десятка. — Он что-нибудь значит? Я… — но никакая умная ложь не пришла в голову, и Кейтлин сказала: — Я впервые спустилась сюда. Мастер засмеялся, не меняя сосредоточенного выражения лица. — Тогда не надо. Бароны и так все подмяли под себя, пусть хоть на девчонок глаз не кладут. — Бароны? — Ну да. На кого все Зафабричье фурычит-то? То есть крупные фабриканты и организованная преступность внизу — это одно и то же?.. Глаз — эмблема одного из производств, или одной из банд, или всего этого разом? — А где-то еще вы видели такой глаз? — спросила она. — Ну так в «Капле». Да много где. Заун все видит, как говорят. Кейтлин сдвинула брови, вспоминая. Эзо говорил о Кроссе, что тот служит нации Зауна. Не Пилтоверу, не Нижнему городу. Уроки истории она помнила: Зауном назывался этот город до того, как выше него воздвигся Пилтовер. Что это значит? Кейтлин стиснула зубы от боли, от злости на свой отупевший от выпитого мозг. Кто-то внизу решил оседлать агрессивные настроения нижних жителей и бороться за независимость? Глаз — его символ? Офицер Зейн хотел сказать ей об этом? Не о чьих-то приметах, не о шпионе в Храме Закона? И почему нельзя было сказать хоть немного точнее, бездна его забери?! — Готово, детка. Творец скрестил на груди массивные руки, глядя на проделанную работу, и Кейтлин выдохнула, вдруг обессилев от своего приступа беззвучного бешенства, и тоже посмотрела, с каким-то первобытным удовольствием тронула горячую красную кожу и вышитое на ней черное лучистое созвездие. Она не узнала какое. Виктор, наверное, знает… Кольцо на память и вся утренняя ссора вдруг стали такой незначительной глупостью, что Кейтлин захотелось рассмеяться или отхлестать себя по щекам: на что она злилась, на что тратила время? Поблагодарив мастера, она почти выбежала на улицу и остановилась, застигнутая врасплох фонарями и мраком. Сколько же времени она тут просидела? Но здесь ночь всегда, идиотка, солнце только в татуировках. Наверху, впрочем, солнца тоже больше не было, мелкий дождь висел в воздухе густо, как Серое небо внизу. На груди горел узор, боль поутихла и теперь почти грела, подбадривала, и Кейтлин улыбалась, когда стучала в дверь Виктора. Она даже придумала, что скажет, когда он откроет, шутливое, милое, может даже игривое, наконец. Но он не открыл. Она успела прийти в ужас по множеству причин, настолько, что руки дрожали и промахивались ключом мимо замка, но квартира просто оказалась пуста. Виктор тоже решил не сидеть дома, не тратить время зря. Кейтлин вошла в спальню, села на кровать, уже снова улыбаясь, от облегчения, спрятала в карманы замерзшие руки. Она не знала, сколько прошло времени прежде, чем ощущение чего-то неправильного наконец доплыло до поверхности в ее пьяной голове, сколько времени она разглядывала найденные в карманах ключи и перчатки. Перчатку. Вторая пропала. Вместе с хекстековым щитом. Кейтлин бросилась за дверь, обыскала лестницу, с глупым упрямством вышла на улицу и прошагала с полмили назад, вглядываясь в сверкающую под фонарями мокрую брусчатку, хотя знала, что ничего не найдет. Она потеряла щит внизу, или его там украли. Бесценную, едва ли не незаконную разработку, и если она попадет не в те руки… А она попадёт, внизу все руки не те!.. Кейтлин думала, от ужаса начисто протрезвела, но врезалась плечом и ухом в первый же фонарный столб, не заметив его в спешке и дожде. Она вернулась в дом Виктора, заметалась из комнаты в комнату в ожидании, когда он вернется и она скажет, что сделала, и они что-нибудь придумают, придумают ведь! На столе в кухне так и осталось лежать кольцо с синим камнем, поблескивало в вечернем свете из окна. Как хекс-кристалл, который она потеряла. Двойной разряд стыда выгнал Кейтлин из комнаты, она вернулась в темную спальню, сжалась на кровати, как тот мальчишка, которому она пыталась помочь. Она ведь просто хотела помочь! Перед глазами плыли черные контуры зданий и пятна фонарей, неоновый глаз, кровь на окованных железом ботинках, беззвучный и чудовищный синий взрыв. Кейтлин проснулась с криком, рванулась из державших ее рук, но Виктор сам от нее отшатнулся. — Кейт, что… — Я потеряла хекс-щит. Внизу. — Он остался спокойным, не ужаснулся, не возмутился, и она как будто подтолкнула его к этому, напомнила: — Там ведь кристалл! Что, если… — Это был осколок слабой мощности. — Но Виктор хмурился, явно думал о последствиях ее чертовой глупости. — Они смогут сделать из него что-то опасное? — шепотом спросила Кейтлин. «Они». Если бы она потеряла щит наверху, то боялась бы меньше? Виктор качнул головой, но как-то неуверенно. — Нужно знать, что именно делать, — сказал он. — Нужны руны, оборудование. Мы с Джейсом работали над этим годами. Годами, а она поставила весь город под угрозу за один день. — Прости! — выдохнула Кейтлин. Невнятных панических мыслей было столько, что казалось, голова сейчас разлетится, как граната. — И за кольцо, за утро, я не… Виктор хотел сказать что-то, но отвернулся, кашляя. Кейтлин обняла его так крепко, что в собственной груди чувствовала его кашель, а когда он выпрямился, между губами у него была темная тень, как будто от вина. Он-то не пил, а она не боялась крови, но руки и ноги вдруг стали ватными. Во рту еще был вкус выпитого внизу, в волосах и на одежде висел запах заунского Серого неба — вот теперь она похожа на них, на тех, кого боится или кому сострадает, на шлюху, или на девушку, которую Виктор любил? Он смотрел куда-то вниз — на ее руку, на пальцы, где она обкусала ногти до мяса, и на лице у него была боль. Кейтлин потянула его за подбородок, с трудом поймала его взгляд. — Прости! Но теперь он смотрел на ее помятую щеку, на выползшее из-под воротника красное пятно вокруг татуировки. Никогда не бойтесь собственного тела, это им говорили на курсе первой помощи и этому Кейтлин научилась: не пугаться собственной крови, не позволять страху боли мешать рукам делать дело. Но стесняться собственного тела это ей не мешало, и Виктор понял это еще в Плутовскую ночь, прикрывал ее от ее собственных глаз своими словами, но сейчас молчал, только коснулся измученной иголками кожи у нее на груди. «Ты как звезды». Он тогда сказал это с поразительно сдавшимся, растерянным восхищением, и Кейтлин думала, он что-то добавит, объяснит свое сравнение, но он просто смотрел на нее, как и смотрят на звезды. Теперь он смотрел на нее как на рану. Она увидела это прежде, чем зажмурилась, прежде, чем он ее поцеловал. Чтоб заживало… Кейтлин беспомощно стиснула кулаки и запрокинула голову, как от ножа, а потом отпустила, все. Слезы потекли внезапно и беззвучно. Как грохнутая об пол ваза: осколки и вода. Не получалось больше ни говорить, ни дышать, она просто лежала и тряслась, бессильная даже над собой, и Виктор обнимал ее, держал, пока она не затихла. *** Кейтлин проснулась одна. Память как будто громоздилась поверх одеяла: все выпитое и потерянное вчера, тяжелое настолько, что из-под него не выбраться. Но она встала, собралась. Проверила карманы в бессмысленной надежде хоть что-то найти и исправить, но нет, только перчатка и ключ. Виктор работал. Незамеченная остановившись за дверью, Кейтлин смотрела на него, на его прижатую ко лбу руку и жесткую линию совсем бледных губ, темные тени под глазами, тени и линии скомканных чертежей на столе, и оно все было здесь: отрицание, и гнев, и боль, и сделки с миром — забирай все, но я останусь в том, что создал. Это помогало ему, а не она. Наверное, у Кейтлин вырвался какой-то звук, потому что Виктор обернулся, и она тихо сказала: — Я хочу домой. Но он услышал, и не удивился, только кивнул, как кивнул бы Джейсу в лаборатории: все верно, практика совпала с теорией. — Конечно. Как теперь попрощаться, они не знали, измученно улыбнулись друг другу и Кейтлин ушла, выскочила из дома, выдыхая в уличный холод прерывистый пар и спрятав руки в карманах. Перчатка и ключ. Виктор не попросил его вернуть. Стискивая холодный стерженек в ладони, как соломинку, она быстро зашагала вперед.