Не рассказывай

– Да нет тут никаких мокриц, Ириссэ, ну хватит. – Ты сам говорил, что есть! – Но это было до того, как мы с Нельо перетряхнули всю палатку! Правда, Нельо? Нельо согласно хмыкнул и поправил свечу в фонаре – та постоянно норовила съехать куда-то вбок. Ириссэ фыркнула и отодвинулась от стенки, и ещё плотнее запахнулась в одеяло. И ни одна мокрица не пролезет. И вообще никто. И пауки тоже. И вообще-то тут было сыро, и пахло подгоревшим хлебом, потому что они с Тьелко отвлеклись, и рыба, которую принесли Нельо с Финдекано – и рыба оказалась сплошь костлявая. И Финьо предлагал разделать, да и Нельо тоже, и Тьелко до того, как они поссорились, но что это такое! В кино и в книжках все сами разделывали. Вот и Ириссэ сама возилась с этими мелкими костями, но в итоге всё мясо на них и осталось. Как вообще этим кто-то наедается? – Тьелко устанет дуться и вернётся, – сказал Нельо, – ты не переживай. – Угу. Легко сказать! Она так долго просила у отца эту палатку. То есть не саму палатку, а остаться с Финьо и Нельо вот прямо на ночёвку, как большая. Тьелко ведь можно было! Отец сперва говорил вот это всё: «Ну и что, что Тьелко можно, у Феанаро, может быть, другие представления, но вы оба ещё маленькие, и я не могу…», потом звонил самому дяде Феанаро и очень долго что-то обсуждал, потом ещё созванивался с Нельо, потом, наконец, взял с Ириссэ страшную клятву, что если она передумает, то всё равно дотерпит до утра, потому что отец не сможет вот так сразу её забрать. И Ириссэ обещала. Казалось бы – что там терпеть! Ну да. Во-первых, они очень долго шли. Шлёпали по каким-то лужам и болотам, и кое-где Финдекано брал её на руки, как маленькую, и ещё она чуть не потеряла сапог, а ведь вообще-то это был Тьелко сапог или даже Кано. Какой-то большой. Что за позор, когда у тебя нету собственных болотных сапог. Или ещё ей строго-настрого велели запрятать волосы под косынку, потому что в лесах водятся клещи. И вот идёшь-идёшь – чужие сапоги, платок тоже чужой… И Тьелко никто на руки не брал. Потом ещё Финьо! Все и так, конечно, знали, что они с Нельо не разлей вода, но у них половина шуток оказались непонятные. И вместо того, чтобы объяснить, кто-то из них всё время оборачивался и спрашивал: ты точно не устала, ты не хочешь пить, голову не печёт? Как будто они все её отец. Ну даже если и устала, что с того, остановиться, что ли? У них была любимая полянка в лесу, и река рядом была. Тьелко ей столько говорил про эту поляну, как там поют соловьи, и как деревья будто оживают, и ни слова не сказал про пауков. «Они же маленькие». Ну и что, что маленькие, как будто можно только огромных бояться! И так они и шли. Сосновый лес, где сосны были как колонны в старинных домах, и всё было залито таким прохладным светом, и они шли по старой рыжеватой хвое, Финдекано даже разулся; и лиственный лес, где всё время нужно было перешагивать через поросшие мхом брёвна, или поваленные деревье, или просто какие-то кучи веток, и другие ветки отводить от лица. – Ириссэ, хочешь пить? Она мотала головой. – Точно? – А чего ты не спрашиваешь, хочу ли я пить, а? – Да потому что ты сам скажешь. Тьелко, хочешь пить? – Да ну вас! В общем, вот как-то так и вышло, что Тьелко на них всех обиделся. Ну, ещё, конечно, он разозлился, когда принёс ей этого паука, самого огромного, долго-долго его выслеживал, а она сперва заорала. Но если бы Тьелко самому вот так вот сунули под нос… А теперь поздно уже выходить и говорить: «Твой паук интересный». Да к тому же везде мокрицы. И непонятно, что там так скрипит снаружи, ветра же не было. И тень, как будто кто-то подошёл к самой палатке. Финьо сказал, как будто что-то почувствовал: – Я так понимаю, мы сегодня без страшилок. Турко! Иди спать. А то завтра не возьмём. Они же утром тоже собирались на рыбалку. Рано вставать, по сырости, в тумане… Вот когда Тьелко хвастался, всё это было по-другому! Так что она подобралась к Финьо прямо так, в одеяле, и толкнула. Тот отозвался сразу же: – Что тебе, гусеничка? Ай! Ладно, ладно, ну не гусеничка. Чего тебе, обняться? Вот обычно, когда он, или мама, или Турукано, или папа обнимали и чуть покачивались из стороны в сторону – обычно это было хорошо. Но сейчас всё слишком испортилось. Нельо возился с удочками и заново прилаживал крючок к леске, но и он поднял голову и спросил: – Что такое, Ириссэ? Ничего такого. – Хочу страшилки. – Ты уверена? А что она, слабак? Она ради страшилок этих ведь сюда и шла. И ноги так и не согрелись, были просто мокрые, а стали ещё и холодные. Но чтоб она кому-то это рассказала! – Турко! – позвал Финдекано, откинув полог палатки и высунувшись наружу. С Нельо Тьелко как будто бы не разговаривал. – Турко! Иди сюда. Сейчас все страшные истории расскажем без тебя. – Подумаешь. Он и вправда всё это время торчал рядом с палаткой, этот Турко, и пришёл сразу же. Как будто одолжение. – Кто первый? Скидываемся? Ириссэ, хочешь первой рассказать? А она вообще не думала, что тоже надо будет. Она думала, это только старшие. И Тьелко не сказал! – Я потом. – Точно хочешь слушать? Можно просто истории. Всякие сказки про исследователей. Тьелко нахмурился ещё сильней, и тоже запахнулся в одеяло, и так, из кокона, и сообщил: – А я хочу страшилки. – Тьелко! – Что Тьелко! Вот почему сегодня Ириссэ всё решает – потому что она девчонка, да?.. Я может тоже хочу, чтоб меня на спине катали! – Да? По-моему, в прошлый раз кто-то утверждал, что это страшный позор и что он ни за что не согласится. – Да ну тебя! Ты ещё шоколадку предложил ей первой. Нельо только головой покачал. Да у неё же самой были с собой и шоколад, и газировка, и она честно со всеми делилась, а если б знала, что кому-то важно первому…. – Итак, – сказал Финьо, – в одной семье родители всё время запрещали лазить на чердак. Но детям всё равно хотелось, и однажды… В общем, когда на этом чердаке детей оплели паутиной с ног до головы и так подвесили к балкам, «чтобы пропитались», Ириссэ больше не смогла. – Но их же спасли? – Кто их спас? – Не знаю, кто-нибудь! Пришли и спасли, да? – Эм, – сказал Финдекано, – ну, конечно, может быть, но… – Конечно, – сказал Турко и зачем-то пнул фонарь, и свеча дрогнула, и огонёк тоже. – Конечно. За ними пришли, а в паутине уже были только косточки. – А вот и нет! – Вот и да! Финьо смотрел на них обоих, вертел головой – только косички подлетали туда-сюда. – Вы же были нормальные, – спросил, нахмурившись. – Вы же нормальные обычно, что случилось-то? – Да спать пора, – отозвался Нельо, – длинный день, длинная дорога, вот и всё. А в паутине все были живые, только перепуганные. – Неправда. – Вот когда будешь рассказывать, тогда и разбрасывай кости сколько пожелаешь. – А я не буду ничего рассказывать вам. – Ты же сам пригласил Ириссэ, – сказал Финьо, – Ириссэ, ты же сама хотела! Что такое-то? – Лучше не спрашивай, – сказал Нельо, – это необъяснимые явления. Просто в какой-то момент всё пошло не так. Да? Вот лучше бы он молчал со своими «да». Подумаешь, да даже если он и прав. Хотела. А теперь не может передумать. – Иди сюда, – сказал Нельо. – Плакса, – сказал Тьелко. – Ой, – сказал Нельо, – кто бы говорил здесь. И ты тоже иди сюда. – А я и не хочу. – Да? Не ходи тогда. И вышло, что они оба лежали по бокам от Нельо, но Ириссэ ещё и в серединке, потому что с другой стороны был Финьо. И слава Эру, Нельо не стал спрашивать, с чего вдруг она плачет, и Финьо тоже не стал. А потом кто-то погасил фонарь. Всё стало чёрное. И кто угодно теперь может ползать что тут, что снаружи… – Ириссэ, что ты? Холодно? – Хочу домой. – Гм. Я, конечно, позвоню отцу, но знаешь, пока он досюда доберётся, уже рассвет настанет. Да тут толком и не проехать… Ладно, ладно. Связь тут ловила только где-то на определённом месте, где-то на краю поляны, и то ещё надо было встать на цыпочки, поэтому Финдекано встал, нарочно кряхтя, споткнулся о свой же рюкзак – там что-то зазвенело – и удалился в ночь. А если не вернётся?.. – Давай я тебя за руку возьму. И тебя тоже. Ну, вот он я. Финьо сейчас придёт. – А что звенит? – Где? – У вас столько газировки? Тьелкормо фыркнул. Нельо тоже рассмеялся чему-то своему и покачал головой – повозил волосами по этому их походному коврику: – Да нет, боюсь, это не она. Но мы сегодня всё равно уже не будем. Нельо теперь полусидел, но её руку всё равно крепко держал. – Ничего никуда не денется. Фонарь зажгу? Это же он тогда отпустит руку. – Нет! – Хм. Ну, нет так нет. Вернётся Финьо, вот его-то и попросим. – А чего он так долго? – Связь плохая здесь. Иди сюда поближе. Да, да, и ты тоже иди. – А я и не боюсь. – А что, сидят в обнимку только когда боятся? Нельо успел даже начать сказку про девочку и мальчика, дружных и храбрых, и они только-только заново нашли тропинку, как появился Финьо, и Нельо сам себя прервал на полуслове: – Ну что? – Прости, сестра, отец неумолим. Сказал, что через час ты снова передумаешь, а он уже будет в пути. Не понял мою мысль. – А ты сказал ему? – Что ты рыдаешь? Да. – Да не про это! Как же можно было… Надо было самой пойти! Нужно ведь было рассказать про сапоги, и про косынку, и что Тьелко почему-то… и пауки, и… вот почему, когда заплачешь, так неудобно разговаривать? –…и мокрицы! – Нет тут ни одной мокрицы. – Но я же видела, она ползла! – У нас теперь фонарь. Они не любят свет. Вот, смотри, я зажёг. Мокрицы не придут. – Точно?.. – Я раздавлю, – объявил Тьелко вдруг, – их всех. Если появятся. И паука я унёс. – Да? – Прямо к лесу. Представляешь, как удивился! – Мда, – подхватил Финдекано, – небось кричал изо всех сил: остановите, остановите, мне на предыдущей! А ты его куда-то… Они все потихоньку расползались спать. А на папу она ещё обидится. Нельо так и держал её руку в своей. Финдекано вдруг дёрнулся: – У кого ноги ледяные! Тьфу, Ириссэ, а ну-ка лезь давай в спальник. Никаких мне «не хочу». Но в спальнике и правда было теплей, там внутри оказалась какая-то шерсть, и ноги согрелись. И Финьо совсем рядом был. И соловьи снаружи тоже всё-таки пели, как Тьелко рассказывал. …– Отец, ты в себе? Пять утра, мы спим ещё! Что значит «как Ириссэ», спит твоя Ириссэ! Что значит «выйди из палатки»? Да Эру мой, сейчас! Он вышел из палатки босиком, ругаясь вполголоса, и снаружи уже было светло – солнце светило сквозь оранжевые стены. – Как ты вообще сюда проехал?! А если бы ты в ночи застрял в болоте? Да спит твоя Ириссэ, вон, сам посмотри! Ты что, полночи гнал?.. В палатку, согнувшись, и правда заглянул отец. И что теперь? Пришлось выбираться из мешка, а тут, вообще-то, холодно. – Ну что, – спросил отец, – поехали домой? – Нет! Ну серьёзно, что это он. Ещё день только-только начался. Она и лес этот ещё толком не видела. – Ну нет, нет! Мы ещё страшилки не рассказывали. А ты знаешь, какие тут есть пауки? Отец ничего не сказал почему-то, а Нельо закашлялся.