Прекрасная жизнь

      Вик с детства пытался угождать всем, следуя застарелой привычке сглаживать углы в любых конфликтных ситуациях с близкими или приятными для него людьми. Зачем – тот еще вопрос, ведь его давно приняли, ему есть, кому доверять и на кого положиться. Но он все равно почему-то избегал даже малейшего повода прослыть плохим приятелем, другом, братом, сыном. Этот рудимент, оставшийся с детдомовской поры, был сродни аппендиксу: первоначальный свой смысл уже утратил, при этом все еще принося время от времени какую-то пользу, но чуть что пойдет не так – согнет пополам и заставит пожалеть, что его не вырезали еще в младенчестве. Чтобы сначала получить все, чем он стал, а получив – не потерять, Вику пришлось отринуть «неудобные» чувства и сломать свои границы. Возможно, поэтому он однажды и полюбил тяжелую и агрессивную музыку, неосознанно сублимируя напряжение от сдерживания той диковатой и озлобленной на мир частички своей личности, какой он когда-то был.       Но если достаточно закрутить колок, перетянутая струна рано или поздно лопнет даже от самого легкого касания, ранив тех, кто вовремя не отошел подальше.       — Ты это… звиняй, что заехал. Чет я погорячился, – чесал затылок Филипп.       По всей видимости, Сагитов пережил взбучку от Элины, с которой Вик случайно пересекся утром и которой, увиливая от четкого и честного ответа, пытался объяснить свою разукрашенную рожу.       Зачем-то защищая Филиппа от ее недовольства и оправдывая его, как полагается хорошему другу. Хотя Вику никто шанса на свое оправдание дать и не подумал.       — Проехали.       Конечно же он не будет злиться. Фил ведь попросил прощения, пусть и не совсем по своей воле, значит нужно простить. Вик же не злопамятный.       Он хрустел пальцами, усиленно не замечая клокочущую бурю в душе.       — Но ты честно скажи: она тебе нравится?       Сустав жалобно щелкнул.       — Нет.       Филипп, прищурившись, сканировал движение каждого его мускула на любые признаки лжи. Явно не поверил. Вик же последний человек на Земле, кто заслуживает доверия.       — Слушай, а вы с Ясеневским вообще друзья?       Вик приостановил пытку конечностей и впервые за разговор поднял на Сагитова глаза, удивленный сменой темы.       — Ну да, а что?       — А че он тогда тебя так подставляет?       — В смысле?       — Это ж он напиздел мне, что вы с Элькой, типа, за моей спиной чуть ли не ебетесь. А потом я вижу, как ты ее до дома провожаешь. Ну какая тут еще картина могла сложиться-то?       Вик недоуменно уставился на Фила, пытаясь понять, серьезен тот или нет. Если это правда, то как вообще так вышло, что Герман ничего не спросил у него самого и свои домыслы обсудил первым делом не с ним, а с Сагитовым, с которым Гера почти не общался? Да и какое ему до этого дело?       — Так что ты на меня-то тоже бочку эту не кати. Другалек твой сплетни распускает, а мы тут лбами сталкиваемся. Сам-то ты как на моем месте поступил бы? Если вы что-то не поделили, то сами и разбирайтесь. Нечего других втягивать.       — Давай полегче, а.       Филипп лишь равнодушно пожал плечами и завел отвлеченную пустую болтовню, обозначая, что на этом конфликт исчерпан.       «А вы вообще друзья?» – почему-то отпечаталось в сознании, надоедливо вертясь в ушах на повторе. Было неприятно, конечно, но не так, чтобы подвергать их с Германом дружбу сомнениям. Тот наверняка сможет объясниться.       Но Вик еще не знал, сколько раз он задаст себе этот вопрос потом и какой в итоге найдет ответ.

***

      Декабрь выдался в уходящем году особенно мрачным и гнетущим, и не столько от натиска зимней непогоды, сколько из-за одолевавших в этот месяц настроений. До экзаменов оставалось меньше полугода, а буквально вот-вот пришлось пройти нововведенный допуск к ним – написать итоговое сочинение. И написать как можно лучше, чтобы заручиться парой совсем не лишних баллов при поступлении. Зная свои особенности, Вик волновался насчет результатов, тем более что с этого момента он рассчитывал исключительно на себя. Ведь Герман ему уже не помощник.       Наверное, именно это делало окончание года таким тоскливым. И резко накрывшаяся совместная подготовка играла здесь последнюю роль.       С того дня, когда Солоухин был так рад найти доказательства своим подозрениям по поводу своего старосты, что ни минуты не раздумывая растрезвонил об этом всем подряд, Вик не мог вытянуть из Германа больше пары слов. И те редко когда заходили дальше «привет-пока». Так сразу и не поймешь, по инерции ли Гера его сторонился, потому что в целом закрылся в себе, или Вик успел опять в чем-то накосячить. Хоть тот и старался всеми силами показать, что он на стороне друга, обязательно его поймет и примет. Но последовав совету Эли, Вик больше не наседал на него и не навязывался, давая пространство для решений. И в душе надеялся, что они не займут весь остаток выпускного года.       Из-за этого Вик не мог в полной мере отследить и остановить все козни против Германа как в школе, так и за ее пределами, и оценивать их степень вреда был способен только по тому, свидетелем чего стал сам. Радиус распространения информации вышел за пределы их класса, поэтому предсказать реакцию было сложнее. А обезопасить от нее – тем более.       И ладно Андрей – этот давно показал, что умеет лишь соревноваться с самим собой в остроумии, и реального урона наносил мало. Помимо участившихся оскорблений, он в основном вооружился практичным шантажом, обещая раскрыть личную жизнь Германа родственникам. Хоть дядю Геры, мягко говоря, и не обрадовали бы новости об отношениях племянника, но даже Солоухин и его шайка осознавали, что если трясущийся над своей репутацией силовик на пенсии обо всем узнает, то волна последствий заденет и их тоже. Когда Юрий придет заткнуть им рты, прекращая распространение позорящих его семью слухов. Так что они все же трусили вредить своей жертве чересчур явно, особенно физически, предпочитая лишь впустую угрожать и трясти с него деньги на обеды за свое молчание.       Вик не понимал, почему Герман им подчинялся и смиренно выполнял все требования Андрея, когда было вполне очевидно, что уж Солоухин-то точно ничего опасного из себя не представляет. Гера стал сам не свой: раньше при нападках он за словом в карман не лез и мог дать отпор пусть и не кулаками, но острым языком, отвешивая оппонентам хлесткие ментальные подзатыльники. Теперь же от него прошлого словно осталась лишь бледная оболочка, метаемая на ветрах общественного осуждения.       Вик только и мог, что приструнять Андрея самостоятельно и тайком компенсировать Герману его денежные убытки из своего кошелька. Тот, по-видимому, из-за стресса умудрился исхудать еще больше, как будто ему было куда, и голод, казалось, мог заставить его схлопнуться окончательно.       Фоном ко всему после Нового года началась подготовка к праздничным мероприятиям по случаю заключительного аккорда школьной жизни: надо было составить программу выступления класса на последнем звонке и задуматься над тем, что они представят на выпускном. Этим плотно занялась Нонна Ивановна, спрашивая со своих учеников ничуть не меньше, чем на уроках.       С особенной педантичностью она подходила к репетициям вальса. Задача намечалась не из легких: организовать зрелищный и красивый танец из коллектива, почти полностью состоявшего из мальчиков, получалось тем еще перформансом. Посему парни 11 «Г» увидели легальный повод слиться с участия, и, чтобы перекрыть им возможность к отступлению, Нонне Ивановне пришлось одолжить несколько девчонок из параллели.       Все, кому не удалось сбежать с распределения на одном из классных часов в январе, включая вечно безотказного Вика и по умолчанию обязанного подчиняться классруку Германа, были укомплектованы партнершами по критерию роста. В связи с этим Вик чувствовал, как на каждой репетиции спину решетил чужой подозрительный взгляд, а давно зажившая скула ныла от фантомной боли, когда ему в пару приставили Элину. Как самую высокую девушку, которая могла совладать с человеком-небоскребом. Филипп, явно ввязавшийся в мероприятие ради шанса станцевать с любовью всей своей жизни, уступал в этом параметре настолько сильно, что получил в партнерши полторашку Еву. Она, в свою очередь, напрасно поверила в силу влияния старосты на учительницу и в привычное местечко в дуэте с ним. А Андрей, если слухи не врут, мог быть особенно противным потому, что Ева досталась не ему.       В общем и целом, выбором Сручки были недовольны все и каждый в частности.       Одним из побочных эффектов импорта новых единиц в их танцевальный ансамбль было то, что девчонки не могли разорваться и отдуваться и за свой, и за чужой классы одновременно, поэтому периодически пропускали репетиции. Для лишившихся дам кавалеров это, однако, не было отговоркой от посещения занятий. «Смотрите на остальных и учитесь», – наказывала им Нонна Ивановна, усаживая на скамейку запасных.       Сегодня Вик был из таковых, брошенный Элей в гордом одиночестве ради внеочередной встречи с репетитором. Хоть переодеваться в более удобную форму на этот раз не было нужды, он все же направился к раздевалке, чтобы скинуть в шкаф рюкзак на сохранность. Довольно серьезно припоздав, Вик думал, что все одноклассники в это время уже уползли в актовый. Но подойдя к двери, он заслышал гомон изнутри и громкий хохот, а на входе в него врезался вылетевший оттуда Герман, выронив из рук одежду с сумкой.       — Ты куда? – на выбитом из груди выдохе спросил Вик.       Словно не уловив вопрос и не заметив чьего-то присутствия в принципе, Гера молча наклонился за разбросанными вещами и стал их собирать, игнорируя чужие ноги в своем поле зрения.       Вик поднял вывалившийся пенал, взяв его в заложники, чтобы привлечь к себе внимание, и протянул хозяину. Тот, раздраженно скривившись, вырвал пенал из его рук и быстро спрятал обратно в сумку.       — Не пускают. – Решив пропустить лишние пояснения и перейти сразу к сути, Герман выпрямился и мотнул головой в сторону двери.       Он, видно, еще не сменил форму, понадеясь подойти позже остальных в пустую раздевалку, что делал теперь всегда перед репетициями и уроками физкультуры. Но надежды его, очевидно, не оправдались.       — Еще чего хотят? – хмыкнул Вик и, бесцеремонно взяв его за локоть, потянул за собой. — Подвинутся, не треснут.       Внутри был всего лишь Андрей с одним из своих приятелей. Оба, громко гогоча, обсуждали какое-то из их последних соревнований по баскетболу. Солоухин параллельно зашнуровывал кроссовок, поставив ногу на скамейку. Не прерывая свое занятие, он через плечо обернулся на подошедших.       — Слышь, верни этого пидора, откуда притащил. Пусть к девкам пиздует, нам здесь такого не надо.       Герман, устало цокнув языком, попытался вырваться из хватки, но Вик был непреклонен в намерении отстоять его право пользоваться школьными помещениями наравне со всеми.       — А может сам к девкам пойдешь? Раз так боишься за невинность своей жопы. Если решил, что она у тебя – голубая мечта любого гея, то вдруг кто еще из пацанов не выдержит и позарится?       Он неспешно подошел к согнувшемуся над скамейкой Андрею и вероломно, со всей дури зарядил ему пятерней по заднице.       Тот от неожиданности подскочил, прикрывая атакованные ягодицы, будто получил выстрел солью, и юлой крутанулся к нему лицом, полным ярости.       — Ты че, бля, совсем охуел?!       Солоухин дернулся вперед, кинувшись с кулаками отомстить за свою честь, но Вик, ожидая такой ход, без труда увернулся. Увернулся, правда, в итоге не от удара, а от падающего Андрея, который споткнулся о незавязанные шнурки второго кроссовка. Фонтанируя отборным матом вперемешку со стонами боли, Солоухин рухнул на пол. Попытался наброситься на Вика с еще большим остервенением с низкого старта, но не смог, потому что как-то совсем уж неудачно приземлился при падении. Его друг, тоньше и ниже по комплекции, замер на месте, не рискуя начать драку за своего товарища.       — Да хули ты застыл?! – прикрикнул на него тот. — Встать помоги хотя бы! Ноге, походу, пиздец…       Он незамедлительно подчинился, опустился рядом, закинув его на себя, и превратился в живой костыль.       — Я тебе это припомню, сука.       Андрей ненавидяще зыркнул на обоих неприятелей и, неспособный из-за травмы внушить более убедительный страх в их сердца, волоком за своим другом упрыгал на здоровой ноге из раздевалки.       Бросив рюкзак в шкаф, Вик оглянулся на притихшего Германа: тот, несмотря на миновавшую угрозу, забился в самый угол и все еще нерешительно, с опаской принялся переодеваться. Когда он скинул с плеч рубашку, Вик невольно остановил на нем взгляд.       И облегченно выдохнул – кроме старых бледных полос на спине, ни синяков, ни ссадин, ни чего посерьезнее он не заметил. Значит, Андрей или кто-либо еще его не трогал. Но на смену одному беспокойству подоспело другое.       Совсем не новость, что телосложение у Геры было каким-то чересчур тощим и хрупким. Все еще по-подростковому неоформленным и угловатым. Даже более детским, чем у большинства их сверстников.       И факт того, что это тело смогло стать объектом похотливых желаний перезрелого мужика, заставлял Вика кипеть от гнева каждый раз, когда тот возвращался к этой мысли.       Ему не единожды приходилось наблюдать, как девчонки из его детдома влипали в романы с лицами не первой свежести. Сироты, толком не видавшие обычной жизни за стенами приюта и привыкшие к его иерархической системе, были легкой добычей для неуверенных в себе придурков и разной степени моральных уродов, самоутверждавшихся за счет несовершеннолетних партнерш. Без виляний – детей. Пара недорогих подачек, щепотка добрых слов, пустое обещание настоящей семьи – и восхищенные взгляды юных беспризорниц у таких в кармане.       И Вик ни разу не слышал, чтобы подобные истории заканчивались хорошо. Речь даже не про «долго и счастливо». Повезло, если девочки потом просто топили комнату своими слезами по разбитому сердцу. Некоторых же, эмансипированных браком по залету, никто никогда больше не видел. А если и видел, то только если всплывала новость в городских пабликах вроде «Жесть Усть-Задрищенска».       Несмотря на доводы, Гера и слышать ничего не хотел про сомнительность своих первых отношений, поэтому Вик перестал лезть к нему с нравоучениями. Но он не мог смириться с тем, что тот самый человек, которого Герман якобы любил все это время, – абсолютно такой же паразит, питающийся наивной юностью и чрезмерным доверием, высасывающий жизнь из одной жертвы, чтобы потом заменить ее на новую. Более молодую и бойкую.       Вика преследовало нехорошее предчувствие, дополнительно подчеркивающее его беспомощность в этой ситуации. С другой стороны, он знал, что Гера не дурак, и верил, что тот дает себе отчет в своих действиях.       И вообще, нечего его опекать, как девчонку, в самом деле.       В итоге на занятии выяснилось, что Герман зазря получил бонусную порцию каждодневных унижений, поскольку его напарница тоже не явилась. Если бы он был предупрежден об этом заранее, то наверняка бы не пришел. Нонна Ивановна ему такое с рук бы легко спустила.       Андрей решил давить из себя самого сильного и неуязвимого мужицкого мужика, поэтому не только домой не ушел, но и медпункт, похоже, не посетил ради пущего эффекта. Видимо, не так уж и сильно он пострадал. К счастью для Вика, которому даже в какой-то момент стало совестно. С трудом маскируя хромоту, Андрей не упустил открывшуюся возможность вернуть своему обидчику должок и на ворчания классрука о неукомплектованности состава воскликнул:       — А чего Липовцеву с Ясеневским без дела сидеть? Их как раз двое свободных – пусть в пару и встают.       Нонна Ивановна, брезгливо поджав губы, уже было хотела привычно осадить Солоухина с его очередными дурацкими шуточками, но, призадумавшись, вдруг отступилась.       — А действительно. И практика не пропадет, и доходчивый урок выйдет, – приняла идею учительница за милую душу абсолютно без задней мысли. — И нечего не меня так смотреть! Потом мамзелям своим поплачьтесь – может, пожалеют вас и прекратят прогуливать. И другим в назидание: если так же безалаберно будете посещать репетиции, то и на последнем звонке танцевать тоже придется с кем повезет.       Она не могла отказать себе в подвернувшемся поводе кого-то проучить, хотя ею наказываемые ни в чем виноваты и не были. Вик же ничего такого в этом не видел, да и Солоухину он хотел доказать, что подколка ничуть его не проняла. Поэтому без капли смущения он подошел к Герману и напоказ галантно склонился, убрав одну руку за спину и приглашающе вытянув перед собой вторую.       Гера отстранился от нее с таким видом, будто ему под нос подсунули по меньшей мере лопату с навозом. Он поднял на Вика убийственный взгляд и одними губами попросил перестать паясничать. Но Нонна Ивановна громко хлопнула в ладоши, скомандовав: «Давайте-давайте, все по местам», и Герман рефлекторно повиновался ей, как собака Павлова, схватившись за протянутую руку.       Вик вывел его на паркет, встав на свою позицию. Шутки шутками, конечно, но он отметил про себя, что сегодняшний партнер по танцам, можно сказать, подходил ему идеально. Элина хоть и была высокой по женским стандартам, но недостаточно для почти двухметровой шпалы, и потому все равно заставляла Вика сутулиться рядом с собой.       Настороженный и сбитый с толку последними событиями вечера, Гера вцепился в его плечо, явно намереваясь оттолкнуть, но излишняя скованность ему этого не позволяла. Он нервно озирался по сторонам, усиленно избегая встречаться глазами с Виком.       — Что ты делаешь? – прошептал еле слышно.       — Как что? Выполняю требование Ивановны.       — Не все ее требования обязательны к выполнению.       Включилась музыка, и на счет «раз-два-три» грозная учительница велела всем прогнать их заученный за последний месяц танец, чтобы проверить, насколько хорошо все его запомнили.       — Тебе, может быть, и да. Для нас, плебеев, ее слово – закон.       Вик, будто всегда так и было на предыдущих репетициях, умело увлек Германа в вальсирующую колонну и закружил, следуя заданному ритму. Он чувствовал, как под рукой на талии Геры окаменели напряженные мышцы, как тот слабо, почти невесомо держался за его ладонь, не желая касаться. Даже в присутствии друга он не расслаблялся, а, напротив, оборонялся в большую силу. И взгляд его безразлично устремлялся куда-то Вику за плечо, не удостаивая и малейшей благосклонности.       Словно Вик для него был таким же чужим и опасным, подобно всем вокруг.       — Ну правда, ты будто с бомжом немытым танцуешь. Обидно так-то.       Специально ли или от смущения, но Герман на это наступил ему на ногу.       — Не нравится – никто не заставляет продолжать.       Ощущая отдавленными пальцами, какой ценой давался этот рекордной длины диалог, Вик повысил ставки:       — Что поделать, если это единственная возможность с тобой хоть как-то повзаимодействовать?       Герман лишь отвернулся и ничего не ответил.       Конечно же, не ответил.       Их пара пересеклась с Андреевской, и Солоухин, присвистнув, бросил в их сторону:       — Охуенно смотритесь. Может, на последнем звонке так и спляшете?       Сбившись из-за его комментария и вместе с этим запутавшись в ногах, Вик тем не менее быстро собрался и на последней ноте, не спуская с Андрея едкого взгляда, опрокинул потерявшего равновесие Германа к самому полу, будто они только что танцевали не вальс, а жгучее танго.       — Ты переигрываешь.       — Как скажешь.       С этими словами Вик в шутку отпустил его, и тот, хоть и с небольшой высоты, но ощутимо встретился спиной с паркетом.       Такие приколы были нормой в их взаимоотношениях, и в этом случае самой худшей реакцией, которой мог ответить Гера, стала бы подсечка для сравнения счета и злорадный ржач над развалившимся рядом другом.       Но эта «норма» осталось где-то в прошлом году.       Герман весь раскраснелся от злости и с силой отпихнул от себя протянутую Виком руку. Он вскочил на ноги и, обведя всех в актовом тяжелым взглядом, под смешки одноклассников вышел за дверь. Не дожидаясь причитаний Нонны Ивановны о сорванной репетиции, Вик ринулся за ним.       Догнав Германа в коридоре, он бросил ему в спину:       — Ладно, прости! Наверное, я и правда перегнул палку.       Тот резко развернулся, уронив растрепавшиеся волосы на обжигающие яростью глаза.       — «Наверное»? Вот уж не думал, что так называемый лучший друг начнет издеваться надо мной заодно со всеми!       На языке запершила внезапная колкость и настолько внезапная, что Вик не успел ее осознать и удержать при себе:       — Ого, все еще «лучший друг»? А мне показалось, что я уже давно потерял это звание.       Но он одернул себя и вернулся к оправданиям:       — Я просто пытаюсь помочь! Верный способ избавиться от этих придурков – показать, что тебя не трогают их слова, и максимально им подыгрывать. Тогда со временем всем надоест, и они отстанут.       — Не помню, чтобы я просил о помощи.       — А что ты предлагаешь мне делать? Стоять в сторонке и наблюдать, как все к тебе цепляются?       — Поэтому тоже решил прицепиться? Мне не нужна твоя помощь, жалость или защита. Хватит строить из себя святого. Что, Сагитов с Камалеевой отшили, поэтому тебе снова есть дело до меня и моих проблем?       На секунду Вик завис, усомнившись в своем восприятии реальности. Разве не Герман каким-то нелепым недопониманием рассорил его с Филом, почему теперь Вик позволял себе перекинуться с Элиной лишь парой фраз за день?       Разве Вик не печется о проблемах Германа больше, чем о своих собственных?       Разве друзья не нужны в том числе для поддержки в трудную минуту?       Разве искренность – это притворство? Дожили.       — Да пошел ты.       Но единственное, в чем он притворялся, – это то, что его не задевает пренебрежение от людей, которых Вик считал друзьями. Последнее время он то и дело получал от всех нападки по надуманным причинам. Будто все только и ждали от него какого-нибудь подвоха.       — Я устал от твоих загонов. Нравится страдать и ничего не делать – валяй. Но постоянно носиться за тобой и угадывать, что у тебя на уме, – поищи кого-нибудь другого. Мне хватило. Клянусь, за эти два года ничто не стоило мне такой нервотрепки, как вечная погоня за твоим расположением.       Плотина терпения треснула под эмоциональным потоком, градус которого повышался с каждым высказыванием, и к концу Вик почти что сорвался на крик. В этот раз залатывать пробоину не было никакого желания, и он вывалил абсолютно все, что закрывал ширмой спокойствия и всеобъемлющего понимания.       Элина верно говорила – это все того не стоило.       Стушевавшись от непривычного тона, Герман растерянно выискивал в его лице, насколько он серьезен в своих словах, и, найдя необнадеживающий для себя ответ, пристыженно потупил взгляд в пол.       — Ну вот и замечательно, – разом лишившись всех эмоций, пробормотал он. — Зачем утруждать себя общением с настолько неприятными людьми? Можешь со спокойной совестью забыть о моем существовании и досидеть последний учебный год без этой «нервотрепки».       И Гера поспешно ретировался, не изменяя своей привычке никогда не идти навстречу примирению. Драматично уходя на пике накала страстей и бросая утопать в въедливом чувстве вины.       Но выпущенная на волю обида заставила Вика остаться на месте и не бежать за ним, рассыпаясь в извинениях дальше.       Он разворошил в памяти и перебрал все ситуации, когда Герман ни во что не ставил его чувства: припомнил тому и испорченный день рождения в прошлом году, и постоянное дистанцирование без объяснений, и беспочвенную ложь, и наплевательство на беспокойство, вызванное его пропажей. А если отмотать в самое начало, то выяснится, что их история общения по сути с упреков и стартовала!       Тогда все справедливо. Так не могло больше продолжаться. Вик присудил себе правоту и вернулся в актовый зал мысленно разыгрывать спектакль ссоры до гудения в мозгах, добавляя то, что еще не успел высказать.       Однако недолго ему удалось противостоять своему терпильству. Примерно до остужающего пыл морозного ветра на крыльце школы, которую он покинул, направляясь в интернат.       «У него же сейчас не лучший период в жизни. Естественно, что он будет постоянно на нервах. Нашел, блин, время претензии предъявлять!» – хватался он за голову. И чем больше прокручивал, что наговорил несколько минут назад, тем больнее хлестала по совести вина, усилившаяся будто бы в отместку за то, как беспардонно ее отодвинули с насиженного места.       Вик огляделся вокруг, теша себя надеждой перехватить Германа на его пути домой, чтобы попробовать хотя бы немного стереть противный осадок от их перепалки. Но заснеженная улица была пуста и тиха, и лишь мигающий фонарь, освещавший одинокую машину, вдыхал жизнь в статичную картинку. Автомобиль, кстати говоря, показался смутно знакомым. Стоило Вику присмотреться к нему, как злость в груди раскочегарилась обратно.       Потому что машина совпала с той, какая была на фотографии, гулявшей по школьным чатам последнюю пару месяцев. Как и сидевший в ней водитель, чье лицо вырезал из темноты свет от телефона в руках. Для реконструкции снимка не хватало только одного…       — Ах ты ж сука.       Когда этот мужчина появился в инфополе, все и пошло по наклонной, поэтому Вик посчитал себя вправе сконцентрировать свое недовольство сложившимися раскладами именно на нем и вытравить его как минимум со школьного двора. Как максимум – из жизни Геры.       Вик стремительным шагом налетел на машину и без промедлений нагло забрался внутрь. Дверь с переднего пассажирского сиденья оказалась приглашающе открыта. Значит, действительно ждал. Что ж ему еще здесь было делать, падле…       — Вам лучше уехать.       Водитель неохотно оторвался от экрана, не сразу заметив подмену. Но когда заметил, не сильно удивился.       — И вам добрый вечер, юноша. Прямо так, с вами на борту?       Мужчина приветливо улыбнулся, но его цепкий взгляд пристально изучал непрошенного пассажира. Казалось, он вполне знал, кто перед ним.       — Герман не придет.       — Вы за него? Боюсь расстроить: вы, молодой человек, не совсем в моем вкусе.       — Оставьте его в покое. – Вик пропустил мимо ушей, скрыв омерзение от елейного голоса. — Вы вообще в курсе, сколько у него теперь проблем из-за ваших отношений?       — Что ж, его никто не заставлял лезть мне в штаны. Нужно же соблюдать хоть какую-то осторожность, прекрасно понимая риски.       Вик ногтями проскреб кожу сиденья под собой, борясь с желанием вцепиться мужчине в горло за такие формулировки.       — Вас тоже никто не заставлял соглашаться. Могли бы и отказать.       — Зачем? Не я, так кто-нибудь другой. Не самый надежный экземпляр. Недолюбленные мальчики вроде него стелятся перед всеми подряд, только пальцем помани. Герману еще повезло.       Не особо расстроенный испорченными планами, мужчина завел двигатель и заблокировал двери. Но Вик и не думал уходить.       — Тем более как можно отказать, когда симпатичные юнцы сами кидаются в объятья? Почему я должен лишать себя такого удовольствия?       Он внимательно следил за реакцией после каждой фразы, с каким-то странным наслаждением подмечая, как сильно они разжигают гнев в глазах напротив.       — Что ж. – Не дождавшись никакого отклика, мужчина вырулил с парковочного места. — Раз уж вы так хотите поболтать, то отлично – давайте поболтаем. Скрасите мне дорогу?       Все его игры выводили из себя даже больше, чем следовало бы. Наверное, из-за того, что до этого Вик уже был на взводе. Или потому, что оскорбления в сторону близких всегда задевали его сильнее, чем в свою.       Он будто эмоционально перенесся на два года назад.       За мгновения до того, за что получил судебный приговор.