Прекрасная жизнь

      — Доброе утро. Как спалось? – оглянулся Емельян на вползшего в кухню Германа. Тот не сомкнул глаз всю ночь, поэтому вопрос звучал настоящей издевкой.       — Бывало и лучше, – не стал врать Гера и скромно примостился за стол, не зная, куда еще себя деть в чужом доме.       — Кофе? – понимающе улыбнулся мужчина и потянулся за второй чашкой. Свою порцию он уже допивал, когда Герман вошел.       Гера лишь несмело кивнул, пусть и не хотел никакой кофе. Желудок от нервов крутило достаточно, что даже мысль его чем-либо заполнить вызывала приступ тошноты. Но иначе пришлось бы придумывать себе другое занятие, чтобы не выглядеть инородно и отвлечься от тихо подбиравшегося осознания вчерашних событий.       Однако воспоминания огрели его по голове еще в ванной, когда Герман, умываясь, разглядел в зеркале след на шее, который не дал ему так легко отделаться от своей же памяти.

      ***

      — Если бы я мог, то подарил бы тебе все, что ты желаешь.       — Так подарите.       Емельян взглядом прижал его к дивану, заставляя забыть как дышать. Выжидал, когда слова Германа настоятся в напряженном плотном воздухе комнаты, улягутся в их головах и смысл впитается в сознание обоих.       По-видимому, Емельян оказался быстрее, потому что он отвернулся, разорвав томительный контакт, и рассмеялся себе в кулак.       — Был бы рад, встреться мы при других обстоятельствах, – он откинулся в кресле, сделав вид, что время вернулось на невинное начало их разговора.       В образовавшейся дистанции Германа окатило холодом. Но жар быстро прилил обратно к щекам от взбурлившей обиды: получалось, Емельян видел в нем только наивного мальчишку и теперь забавлялся.       — Вы же сказали, что я вам нравлюсь, – с претензией процедил Гера. К своей досаде, он и правда прозвучал, как ребенок, которому не купили обещанную игрушку.       — И что с того?       В возмущении Гера подскочил с места и стремительно обогнул стол, встав ровно напротив Емельяна. Упершись руками в подлокотники по обе стороны от мужчины, он навис над его лицом.       — Не вы ли минуту назад говорили, что считаете меня равным себе? Так откуда эта снисходительность?       — Ты просто не понимаешь, чего хочешь.       Герман нервно сглотнул, поражаясь собственным намерениям. С большим усилием пряча свою неуверенность, он скользнул ладонью по его груди вверх, к плечу, обхватив шею, а после уселся Емельяну на колени и зажал его бедра своими, словно тисками. Движения были механическими, неловкими, поскольку разум покинул голову еще до их встречи, на пороге школьного актового зала. Увлеченный жалостью к себе, он не был властен над телом.       Емельян же не казался смущенным. Он разве что заинтересованно изогнул бровь, ожидая, какой трюк Гера вытворит дальше.       — Я хочу почувствовать, что такое любовь и, может, успокоиться, наконец.       — И что же ты под любовью имеешь в виду?       — Мне-то откуда знать? – Германа начинали раздражать пустые околофилософские разглагольствования на фоне того, в какое неприглядное положение он сам себя поставил. — Вы опытнее, вот и покажите.       Емельян покачал головой, сдаваясь чрезмерной настойчивости, и всмотрелся ему в глаза, выискивая в них малейшее сомнение.       Затем без какого-либо предупреждения впился грубым поцелуем в беззащитную шею Геры.       Как ошпаренный, тот дернулся в сторону, машинально закрыв рукой уязвленное место, будто его ужалили. Под ладонью неприятно закололо.       — Продолжать? – брал на слабо Емельян.       Герман неровно вдохнул. Каждая клетка тела в испуге кричала: «Нет!»       — Да.       Удивленный неоправданным упрямством, мужчина хмыкнул. Он неотрывно наблюдал за реакцией Германа, принявшись медленно, одну за другой, расстегивать пуговицы его рубашки.       Парализованный борьбой между порывом сбежать и манией идти до конца, Гера закрыл глаза и отключился от происходящего, отдаваясь воле чужих желаний.       Было бы ему так же страшно и мерзко, если бы это делал он?       Спасая психику, мозг услужливо нарисовал образ на изнаночной стороне опущенных век. Образ, с которым Гера сражался каждый раз, когда оставался наедине с собой в ду́ше, и который боялся увидеть во влажных пубертатных снах. Он всегда лепил его абстрактным, обезличенным, призванным соблюдать хоть какие-то границы дозволенного.       Но сейчас Герман как наяву ощущал на своей коже прикосновения горячих губ: пухлой верхней и тонкой нижней, после которых зубы с милой щербинкой нежно прихватывали место поцелуя.       Интересно, оставшиеся следы тоже были бы с промежутками? Почему-то Гера хихикнул от такой мысли.       Он прильнул к нему, упираясь руками в грудь, ладонями чувствуя пульсацию сердца.       Какие на ощупь все его шрамы за этой тканью?       Забравшись под рубашку, длинные мозолистые от струн пальцы без стеснения блуждали по выгнутой от удовольствия спине, рельефу ребер, напряженному животу, спускаясь все ниже.       Возбуждение волной мурашек прокатилось с головы до ног, и Герман вцепился в него, сжав ткань одежды в кулаках, и зарылся носом в черные мягкие кудри.       Он терзал каждый миллиметр обнаженной кожи, оглаживая сдавливающие бедра и притягивая ближе, дразнил, как бы невзначай задевая натянувшуюся ширинку.       Герман рвано выдохнул ему в плечо, с трудом сдерживаясь, чтобы не взмолиться о конце этой муки.       Сжалившись, его руки быстро расправились с застежкой брюк и скользнули под резинку трусов, преодолевая последний барьер. Гера нетерпеливо толкнулся в ладонь, поддаваясь навстречу желанной ласке.       Он прикусил губу, не позволяя сорваться заветному имени, издав лишь приглушенный стон.       Больше нет смысла врать самому себе. Он хотел этого так давно и отчаянно, что даже незамысловатая фикция приводила его в неописуемый восторг. Сколько угодно можно было верить, будто Герман «не такой» и вертел все эти любовные страсти, заметая собственные чувства под ковер, но факт был налицо.       Будь это так, он бы не разлагал себя заживо с таким упоением.

      ***

      Запах кофе из поданной Емельяном чашки ударил в нос и вывел из мыслей. Герман помотал головой, чтобы наверняка вытряхнуть из нее постыдные картинки. Он отвел взгляд в сторону от севшего на соседний стул мужчины и зацепился за светящиеся цифры часов на микроволновке. Если они показывали правильное время, то сейчас было без двадцати двенадцать. Значит, в школе заканчивался уже четвертый урок. Гера выключил телефон еще вчера вечером, спасаясь от очереди из звонков дяди, который как всегда потерял его самым первым. Герману стоило бы привычно соврать, что он останется на ночь в родительской квартире, но вовремя не вспомнил об этом, а теперь уже было поздно: дядя, не дождавшись ответа, начал бы поиски именно с нее. Страшно представить, сколько пропущенных накопилось к этому моменту, поэтому Герман не решился включить мобильник обратно, несмотря на угрызения совести. Степа точно волновался, да и Вик с Евой, наверное, тоже, когда не досчитались его на занятиях.       И Гера в душе не чаял, как будет перед всеми объясняться.       Иррационально ему хотелось скрыться здесь навсегда и притвориться, что проблема сама собой рассосется, а мир вне этих кухонных стен просто аннигилируется. Герман судорожно искал причины, чтобы остаться хотя бы на чуть-чуть и отсрочить встречу с последствиями своих эмоциональных порывов.       Но Емельян, лениво переписываясь с кем-то в телефоне, будто специально загнал в тупик вопросом:       — Чем планируешь сегодня заниматься?       Герман поежился от одного только факта, что он взаправду в панике подбирал предлог, чтобы не идти в школу. Прямо как перед строгим родителем утром в день контрольной. Еще немного и в ход действительно пустился бы отыгрыш больного и нагревание градусника в кофе. Но лучшей защитой Геры всегда было нападение, поэтому он пошел в атаку, прощупывая почву:       — Уже выгоняете?       — А нужно? – Емельян оторвался от экрана и с легким прищуром стал изучать засидевшегося гостя. — Можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.       Одержав первую победу, Герман продолжил наступление.       — И что, потом опять мне алиби для дяди придумаете?       Телефон зажужжал, как пойманный в банку шмель, призывая ответить на входящий звонок.       — Помяни черта… В этот раз Юра мне такое с рук не спустит, – усмехнулся Емельян и нажал на блокировку. — Позже что-нибудь придумаю. Выработаю навык, вдруг пригодится.       Он по-ребячески подмигнул, и это вкупе с последними словами заставило Геру зардеться до кончиков ушей. Неужели он рассчитывал повторять вчерашнее и в будущем? А если вообще планировал большее? От этого предположения под кожей у Германа закололась тревога. На самом деле, ему стоило задуматься, во что теперь превратились их отношения и что с ними делать.       Емельян всегда был понимающим и заботливым человеком, чувствующим все желания и предугадывающим все действия Геры наперед, потому что знал его лучше, чем Герман знал себя сам. Им обоим каждый раз было о чем поговорить, и в этих разговорах Гера ощущал какое-то особое признание, которое давало незаменимую возможность быть услышанным, по-настоящему ценным и принятым со всеми недостатками. Даже Вик при всей своей поддержке плавал в теме увлечений Геры и скорее по дружбе, чем от настоящей заинтересованности, хвалил его и одобрял все начинания.       Герман украдкой рассматривал Емельяна, в задумчивости постукивающего телефоном по свежевыбритому подбородку, и пытался оценить с новой точки зрения.       Несомненно, тот был красив и следил за собой, отчего прибавляющиеся годы ему были только к лицу. Герман это подметил еще в их первую встречу. Да и разница в возрасте не казалась проблемой, когда общество увидело бы в их взаимодействиях патологию и без нее. Судя по фамилии мужчины, ему повезло взять все самое лучшее от своих немецких корней: железную стать, утонченную грубость черт. Емельян привлекал теми данными, которые присущи скорее типичному герою дамских романов, какие из любопытства Гера таскал в детстве с маминой полки. Если так посмотреть, Емельян и правда был идеален, как книжный любовник, мечта, чья-то ночная фантазия.       Но почему-то Герман с трудом допускал мысль о том, чтобы пробудить в себе чувства к нему, как к новому объекту воздыхания, хотя влюблялся до этого и за меньшее. С другой стороны, раньше тоже все происходило не сразу. Просто нужно время. Слишком быстро события набрали оборот, вот Гера еще и не осознал ничего. На горизонте ведь маячила взаимность, которую он так желал!       Емельян милостиво оставил его в квартире, пока сам уехал по работе, обещая освободиться как можно скорее. В итоге Герман этого не дождался, уснув к вечеру под гомон телевизора, перед которым от безделья просидел весь день. К своему облегчению, поскольку ему и думать не хотелось, что будет, когда хозяин квартиры перестанет быть занятым и снова сосредоточит на Гере свое внимание.       На вторые сутки тревога так легко отступать не захотела, и Герман уже более отчетливо ощущал, как снежный ком надвигающихся проблем увеличивался в размерах и готовился его раскатать. Именно из-за своей привычки раскручивать в голове все драмы до катастрофических масштабов Герман не выносил общество из себя одного, коим довольствоваться и приходилось, если насильно навязывать роль няньки работающему человеку.       Поэтому в последний момент он, налетев в дверях на вернувшегося Емельяна, как одичалый и запертый без еды и воды зверек, плюнул на все и потащился в школу.       Будь что будет.

***

      Герман с натяжкой успевал к началу хотя бы последнего урока, даже несмотря на то, что Емельян вызвался его подвезти. Они встали поодаль от школьного здания, со стороны спортплощадки, чтобы не наткнуться на знакомых раньше, чем хотелось бы. Наблюдая за расходившимися по домам ребятами из младших классов, Гера не спешил выходить из машины и рисковал не попасть на занятие вовсе. Он бесконечно пролистывал туда-сюда пропущенные сообщения от друзей, катаясь на качелях от их шутливых расспросов до своих заочных похорон и обратно.       — Я уладил вопрос с твоим дядей, можешь не бояться. Но разговор с ним, думаю, все равно будет ждать.       — Что вы ему сказали?       — Что я захотел познакомить тебя со своим приехавшим из Москвы другом, который заседает в приемной комиссии одной из столичных художек. Так сказать, для оценки твоих шансов на поступление. И, мол, мы слишком засиделись, поэтому я уже не стал отправлять тебя домой в такой поздний час и, уж прости, приврал сверху, что ты обещал Юру предупредить об этом. Как и прокомментировать то, где ты был в первую ночь, – Емельян уловил недоуменный взгляд своего пассажира и поспешил уточнить: — Это нужно было, чтобы объяснить ему, почему я не предупредил его сам. Не злись, я в таких красках рассказал, в каком восторге был этот мой друг, что мне показалось, будто Юра и правда уверовал в твои невероятные способности.       Гера фыркнул.       — А в них так трудно поверить?       Мужчина лишь невинно посмеялся, склонился к его лицу и поставил точку в их разговоре, на прощание поцеловав Германа в щеку.       — Удачи. Если что – звони.       Все внутри Геры сжалось. И отнюдь не от смущения или каких-то трепетных чувств. С того самого вечера он физически больше не выносил прикосновения мужчины, словно тело инстинктивно отторгало его присутствие рядом с собой по неведомой причине. Герман ругался на себя за эту неудобную реакцию и, решив перестать трястись, как девственница перед первой брачной ночью, грубо притянул Емельяна за галстук уже для более серьезного поцелуя.       В которых он ничего не смыслил.       Мужчина слегка опешил от такого напора, но, поняв уровень мастерства (а точнее – его отсутствия) юного героя-любовника, улыбнулся Герману в губы и снова чмокнул в уголок рта.       — Ты так совсем опоздаешь.       Приняв это за попытку поскорее спровадить его, Гера обиженно хмыкнул и вынырнул из машины, буркнув «до свидания» перед тем, как небрежно захлопнуть дверь.       Переступив порог школы, Герман понял, что объяснить свою пропажу – самое плевое дело в его непростой ситуации. Войдя с извинениями перед учителем посреди начавшегося урока, он мельком увидел Вика, и задержать на нем взгляд не дали мгновенно вспыхнувшие в голове недавние фантазии бесстыдного воображения с ним в главной роли. Гера почувствовал себя таким отвратительным, будто искупался в помоях и предстал перед классом, словно зловонная куча мусора.       «Как ты мог так опорочить дружбу, которой настолько дорожишь?»       «Всегда портишь все, к чему прикасаешься».       «Мерзкий, дефектный. Ты недостоин и толики того хорошего отношения, что тебе оказывают».       Как побитый щенок, Гера проковылял до свободной парты на другом конце класса, несмотря на то, что такой маневр привлек к нему только больше внимания. Но ближайшие к двери места были, как нарочно, рядом с друзьями, в частности с самим Виком, которому без мук совести Герман еще долго не смог бы посмотреть в глаза.       Но Вик бы не был собой, если бы не попытался вывести его на разговор. Не дав проходу даже в конце этого несчастного дня, отпечатавшегося в измотанном самобичеванием сознании лишь урывками.       — Ты в порядке?       И почему он всегда такой хороший? Вечно такой правильный.       Шлейф приторного парфюма засвербил в носу.       — Я вам помешала?       Герман горько усмехнулся ироничности ее вопроса.       «Я вам помешал».       В одно мгновение его одолела невероятная злоба. Герман готов был ненавидеть Вика за то, что тот перевелся в эту школу; Нонну Ивановну – за то, что свела их; Элину – что ей повезло родиться женщиной.       Хотя было бы в чем ее обвинять. Она такая же жертва, как и он сам.       Разве Вик не понимает, насколько он легко может крутить чужими чувствами? Как просто он привязывает к себе людей и разбивает сердца, даже не ведая об этом? Как заставляет Германа ощущать себя грязью на фоне своей безупречной идеальности?       «Как же бесит».       Чтобы не дать гневу прорваться наружу, Герман тараном влетел в раздевалку захватить верхнюю одежду и затем убраться домой. Любое наказание от дяди сейчас казалось ничем по сравнению с тем раздраем, который он переживал последние два дня.       Но очень некстати под горячую руку полез Татарин.       — Уроки прогуливаем, а теперь еще и из школы быстрее всех бежим. Пугаете вы меня, староста, – бросил он через плечо безобидную шутку, шарясь по карманам своего пуховика, видимо, в поисках сигарет.       Этого хватило, чтобы Герман окончательно потерял контроль.       — За собой следи, Сагитов. А то пока ты тут клювом щелкал, у тебя девушку увели.       — Чего-о-о? – беспечно посмеялся Филипп, не обращая на его слова особого внимания.       — Того. Или ты не против? Если они уже в открытую целуются и друг от друга не отлипают, то ты, я так понимаю, в курсе?       Улыбка тут же стерлась с лица Фила, и оно заметно помрачнело.       — Кто? – без уточнений потребовал он.       — Липовцев, – понял его Герман.       — Пиздишь.       — При мне сейчас на свиданку собрались. Хочешь – верь, хочешь – нет. Врать мне незачем.       Филипп так и застыл полубоком, забыв одну руку в кармане, и уставился куда-то перед собой, хмуро сведя черные брови к переносице. Таки вынув искомую пачку сигарет, он тут же зажал одну между губ, отвернулся к зарешеченным окнам и прошипел напоследок:       — Иди-ка ты куда шел, Ясеневский. Умеешь же настроение попортить, когда у самого его нет.       Тот, послав Сагитова вместо прощания, тем не менее послушно смылся.       Позже Герман обязательно пожалеет о сказанном, но в моменте он почувствовал облегчение. Принудительно делегировать часть загонов в голове на чужие плечи – поступок гнусный, но действенный. Для закрепления эффекта оставалось только выпустить пар, разругавшись с дядей.       — Чего ты добиваешься? – встретил тот привычным наездом без конкретики.       Гера проигнорировал вопрос, с преувеличенным интересом рассматривая интерьер гостиной, будто не жил в этом доме последние восемь лет.       — Я решил дать тебе немного свободы, понадеясь на твою ответственность, и вот во что это вылилось.       Обычно его выводило из себя, когда Герман просто молча выслушивал нападки в свою сторону, но сегодня дядя демонстрировал спокойствие удава. По его меркам, естественно. Возможно, Емельян и правда внес свою лепту.       — Думаешь, я не понял, что ты делаешь вместо занятий с репетиторами? Понял. Давно. И решил понаблюдать, как же ты распорядишься подвернувшейся возможностью показать свое стремление к поставленной цели. Однако пока что я вижу только ухудшения: прогулы, побеги из дома и постоянная ложь.       Герман знал, что отчасти дядя прав. За своими сердечными метаниями он перестал фокусироваться на учебе и творчестве, и это грозило падением уровня его подготовки.       — Тогда ты в курсе, что я беру уроки рисования. Эдуард Максимович меня хвалит. Нонна Ивановна к моим знаниям литературы и русского не имеет нареканий. Что ты еще от меня хочешь?       — Хочу вразумить тебя, наконец. То, что ты умело присел на уши Шефферу, не добавит тебе баллов для поступления. Твой отец сделал так, чтобы его сын пришел практически на все готовое, обеспечил ему безбедное будущее. Но нет, нужно идти на бесполезные риски и тратить годы жизни впустую на мечты рисовать прохожих в переходе.       — Я могу сбомжеваться и продолжая отцовское дело. Развалю по неопытности весь бизнес, и что дальше? Каковы гарантии, что у меня выйдет построить новый или прибиться к чужому с таким послужным списком?       Юрий скорчился в гримасе нескрываемого презрения. Он уже оскалился, чтобы выдать новую порцию нравоучений, но отступился, разорвав цикл одних и тех же перебранок. Которыми они с Германом общались с того дня, как тот впервые переступил порог этой квартиры.       — Хорошо, – подал голос дядя после минутного затишья. — Давай, вперед. Докажи, что ты настроен серьезно и игра стоит свеч. Сначала поступи своими силами на бюджет в Москву туда, куда ты там собрался. А если не получится, то уж пеняй на себя. Помощи не проси. Ноги твоей здесь больше не будет. Уяснил?       Гере показалось, что он ослышался, не поверив словам Юрия, но постарался не выдать свою растерянность. Его действительно больше не будут пилить выбором профессии?       — О, спасибо, что разрешил мне прожить мою жизнь самому, – он театрально возвел руки к потолку. — И как же я с этим справлюсь.       — Прибереги свой сарказм до выпуска. Слишком много уверенности для того, кто еще ничего не достиг.       — Тогда не буду терять время, – отсалютовал Герман и выскользнул за дверь, пока дядя не передумал.       На следующий день, пережив разговор с Юрием малой кровью, Гера был крайне воодушевлен для того, чтобы со всеми помириться и закрыть этот квест до конца. Поэтому он первее всех пришел в школу, дабы занять законное место и встретить друзей, всем своим видом показывая готовность к диалогу.       Но она быстро улетучилась, когда Ева не пришла из-за очередных семейных обстоятельств, а Вик ураганом ворвался в кабинет, с грохотом кинув свой рюкзак на стул за партой позади Германа. Явно без настроения, он тяжело дышал, сверля грозным взглядом пространство перед собой, и за своими мыслями не сразу заметил, что не один в помещении. Все же увидев Геру, он повернулся к нему лицом, открыв вид на краснеющую ссадиной скулу и заплывший левый глаз над ней.       Герман аж подскочил.       — Что случилось?       Вик скривился на вопрос, словно он ножом воткнулся ему под ребра, и рухнул рядом с рюкзаком.       — Кулак Сагитова – вот что случилось.       Герман виновато вжался в стул, сразу осознав, о чем речь. Ему думалось, что Татарин не станет взаправду что-то предпринимать. Филипп все же казался не таким, как вся та компашка, в которой он ошивался. Более благоразумным, что ли. Прекрасно зная ответ, Гера спросил:       — За что?..       Будто не услышав, Вик никак не отреагировал и лишь не мигая буравил его своими пугающе холодными голубыми глазами.       Молчание нагнетало в Германе панику, поэтому тот, пытаясь сделать непричастный вид, запинающимся голосом затараторил:       — А вот не просто так же он с Солоухиным водится. Оба руки распускают чуть что. Да и забей ты на него.       И остановиться уже не смог.       — И на Элину его. Та еще парочка. С виду белые и пушистые, а на деле… Знаешь, почему им родители запрещают общаться? Потому что вместе эти двое – гремучая смесь. Я слышал, как они в средней школе одну девчонку затравили. Настолько, что там с полицией разбирательства были. Ты бы поосторожнее, а то тоже в какую-нибудь историю втянут.       Чем больше Герман натягивал сову на глобус, тем болезненнее становилось выражение лица Вика. Тот явно не мог поверить услышанному.       И не потому, что как-то разочаровался в Сагитове с Камалеевой.       — К чему ты мне это говоришь?       — К тому, чтобы ты лучше знал, с кем дружбу водишь.       Внезапно Вик нервно рассмеялся куда-то в сторону, будто обращаясь к невидимому зрительному залу за поддержкой, а после вкрадчивым, но нарочито непринужденным тоном процедил:       — Когда я жил в детдоме, к нам однажды попал один мальчик, которому не повезло стать целью для вымещения ненависти у толпы обиженных жизнью детей. Его замучили до инвалидности. И я был виноват в этом не меньше остальных. Еще хочу напомнить, что в эту школу я попал, избив человека, – с вызовом ухмыльнувшись, он развел руками. — Ну как, хочешь продолжать дружить с таким уродом?       До Германа только сейчас дошло, что Вик все знал. Знал, кто именно, пусть и без умысла, натравил на него Сагитова. И он давал шанс оправдаться. Но Герман благополучно его просрал, зарыв себя еще глубже.       Язык онемел, и в ужасе Гера не соображал, как выбраться из собственноручно поставленного капкана.       «Какой же идиот».              Больше за день Вик не удостоил Германа ни словом, ни взглядом. Обидеть его казалось непростым делом, но не зря же Гера носил звание рекордсмена по скоростному уничтожению хорошего мнения о себе.       После такого грандиозного позора ему не хватало духу как-то извиниться перед другом и не находилось плана по восстановлению своей и без того шаткой репутации. В общем-то и перед Сагитовым стоило извиниться, думал Герман. Думал, пока не увидел, как тот будто ни в чем не бывало перешучивался с Виком, словно не замечая свой «автограф» на его лице.       Здорово, что все когда-то успели помириться, бросив Германа на обочине жизни. Ему только и оставалось метать робкие взгляды в сторону развернувшейся идиллии с надеждой на чужую жалость, как прицерковный попрошайка.       И Солоухин с каким-то особенным злорадством перехватывал эти взгляды, наслаждаясь открывшейся возможности подоставать классового врага сверх обычного.       — Что, голубки поцапались? Ну ничего, милые бранятся – только тешатся, – съязвил Андрей, занимая шкафчик рядом с Виком, переодевшись на физру.       — Самому не надоело? Хоть бы что-то новое придумал, репертуар сменил, – без энтузиазма парировал тот.       — А зачем? Тема-то как раз таки очень актуальная оказалась. Я бы сказал – пророческая.       Вик устало вздохнул, не желая углубляться в дебри Андреевских измышлений, но тот, как всегда, не унимался:       — Ты хороший друг, Вить. Но, кажется, наш староста предпочитает себе другую компанию. Ну, знаешь, компанию богатеньких папиков, которым можно продать задницу за дорогие подгоны.       — Хороший фанфик придумал, дашь почитать?       — Обожди, я тебе скину щас этот прикол, там пиздец.       Андрей ловко выудил телефон из кармана шорт, и через пару нажатий на экран по раздевалке прошла нестройная волна разнообразных звуковых уведомлений.       — Ой, случайно в общий чат отправил, – с наигранной растерянностью пролепетал он, почти что в нос ткнув Вику на дисплее результат своей «оплошности».       Герман почувствовал, как его мобильник завибрировал, когда до него тоже дошла очередь рассылки. Он открыл беседу их класса и чуть не выронил из рук телефон на пол, куда ухнуло и его сердце.       Вокруг один за другим послышались смешки.       Все сейчас лицезрели фотографию хоть и не лучшего качества из-за многократного зума, но тем не менее отчетливо показывающую, как их староста сосется в дорогущей тачке с мужиком нехило так старше него. То есть вчера за школой, с Емельяном. Андрей, конечно, приукрасил, но теперь с его комментарием это двояко сложно было растолковать.       Последнее время Герман не мог похвастаться предусмотрительностью. Он ведь даже и не пытался скрываться, ограничив весь мир своими переживаниями, поэтому было неудивительно, что рано или поздно кто-то бы об этом узнал.       Но не так же быстро.       Кровь отлила от лица, и Гера понадеялся, что побледнел достаточно, чтобы хамелеоном слиться с побелкой на стене за собой и спрятаться от пристальных хищных глаз гиен-одноклассников.       Боясь совершить малейшее движение, лишь бы эта стая не разорвала его на кусочки, Герман с трудом поднял взгляд от фотографии. И тут же столкнулся им с Виком, который застыл в ожидании его реакции, внимательно изучая с ног до головы, словно видел в первый раз. Гера зеркально уставился на него, высматривая в лице друга хотя бы какой-то намек на его отношение к произошедшему, но оно не выражало никаких однозначных эмоций. И на самом деле, Герман не слишком-то хотел их знать.       Более того, узнать, что об этом всем думает Вик, сейчас было смерти подобно.       Воздух в раздевалке потяжелел и сгустился, и Гера, глотая его ртом, как выброшенная на сушу рыба, чувствовал, что теряет ощущение окружающего мира. Все звуки и голоса стали неразборчивыми за звоном в ушах, тело – будто тряпичным, перед глазами – пелена. К горлу подступил тошнотворный ком. Еще чуть-чуть и Германа бы на нервной почве либо вырвало на потеху собравшейся публике, либо он прямо тут рухнул бы в обморок и стал еще более удобной грушей для битья.       Предотвращая такие расклады, он пустился в бега.       Шарахаясь от каждого встреченного по пути человека, будто вся школа вмиг обернулась против него, Гера пронесся сквозь здание на выход, в угрюмую студеную непогоду. Он укрылся на заснеженной спортплощадке, в последний момент вспомнив, что бросил все свои вещи в раздевалке, поэтому не смог позволить себе уйти домой совсем налегке. Если с ними еще ничего не сделали, конечно. Герман решил, что подождет, когда все разойдутся на физру, и после он заберет хотя бы ценное.       Верхнюю одежду Гера тоже благополучно забыл и теперь подрагивал от кусачего ледяного ветра. Впрочем, если он сляжет с простудой, то это будет ему только на руку. Хотелось бы в ближайшее время освободить себя от обязанности ходить на занятия ради своего же блага. С этого момента у Андрея был полный карт-бланш на измывательства над ним, ведь Герман в такой ситуации дядю для разборок не подтянет. Ибо если еще и Юрий прознает о том, чем племянник занимается с его деловыми партнерами, то можно будет сразу ложиться в гроб и заколачиваться изнутри.       «Веселый» выдастся конец выпускного класса. И представлять страшно, как придется изловчиться, чтобы его пережить.       — Ты здесь? А я думал, что совсем ушел, – послышалось из-за спины.       Гера усиленно притворялся невидимкой, пока шаги неумолимо приближались к нему. Совершенно будничный тон, будто бы ничего такого не случилось, вызвал новую волну тошноты. Ну естественно, Вик великодушно закроет на все глаза и сделает вид, что этой сценки в раздевалке не было. Пожалуй, хуже только ему завторить за Солоухиным.       — Зачем раздетым на мороз выбежал? С ума сошел? Почти декабрь на дворе.       Он осторожно, словно боясь спугнуть, присел рядом. Точнее, Герман на звук определил, что он сделал нечто подобное, поскольку поворачиваться в его сторону и встречаться лицом к лицу сейчас хотелось меньше всего.       — Я отобрал у него телефон и все удалил.       Они оба понимали, что фото можно восстановить в два счета. К тому же все, кому не лень, наверняка успели сохранить его себе и пустить дальше по миру.       — Да и вообще, мало ли как он сделал ее. Может, отредачил и теперь выдает за правду, а все и поверили.       Герман зло усмехнулся. Его даже в какой-то мере умиляли попытки друга отрицать очевидное до конца, лишь бы не иметь дел с этой новой частью его личности.       — Это и есть правда.       — В смысле? Подожди, ты и тот мужик… – почти что было слышно, с каким усилием Вик скрипел шестеренками в голове, подбирая в ней тактичные слова, чтобы не задеть и не сболтнуть лишнего. — Герман, сколько ему лет? Он что, себе ровню найти не мог?       — Это я его вроде как кадрить пытаюсь.       Судя по всему шокированный количеством внезапных открытий за последний час, Вик все же замолк, погрузившись в свои внутренние размышления.       — То есть ты что, реально его типа… любишь?       Гера флегматично повел плечом, не давая однозначного ответа. У него и для самого себя его не имелось.       — Хорошо, ладно. Но неужели при всех твоих… предпочтениях, ну, не было варианта в своей возрастной категории?       Окончательно вскипев, Герман резко развернулся к нему и ядовито прошипел:       — А что, у тебя есть предложения?       Вик лишь беспомощно похлопал глазами, вжав голову в плечи. Гера не питал особых иллюзий, но где-то в глубине души, как дурак, хотел вызвать хоть капельку ревности с его стороны.       — Вот и не еби мне мозг. Я не просил у тебя советов, как правильно, блядь, быть геем.       Обиженно сопя, оба замолчали, и лишь стук зубов Германа разбавлял напряженную тишину. Дело шло к вечеру, и холод суровел так же стремительно, как погасал световой день.       Не в силах больше выносить тряску под боком, Вик зажужжал молнией куртки и, сняв ее, накинул Гере на плечи.       — Давай-ка без этого, из меня тоже злодея не делай. Пойдем лучше обратно, пока не околел. Я принесу тебе твои вещи. Потом можешь уйти, если захочешь побыть один.       Пропитанная его теплом, ткань обволокла им Германа, словно объятие. Укутавшись по самые уши, тот на миг растворился в моменте выдуманной близости. Но ему теперь не привыкать к жизни в собственных фантазиях.       Сколько бы он не заставлял себя вырвать из груди это жгучее травящее чувство, бросить остывать где-нибудь подальше, Вик с бараньей упертостью отогревал его раз за разом, будто специально, назло. Как бы Гера не испытывал терпение друга, не досаждал неоднозначными поступками, он все равно носился за ним и беспрекословно разрешал вытирать о себя ноги. И зачем?       Почему он просто не оставит Германа в покое, перестав давать ложные надежды?       «Это все из-за тебя».       «Ненавижу».