Крепкое объятие

      Антон проснулся от собственного крика. Он замер посреди разворошенной, насквозь промокшей постели, в страхе оглядываясь по сторонам, в темноте выискивая силуэты и находя их в каждой тени. Он трясся, вслушивался в каждый шорох и закричал ещё громче, когда сильные руки обвили его талию. Сжали бока, прижимая дрожащую, покрытую холодным потом спину к горячей груди.       — Опять кошмар приснился? — хриплым ото сна голосом прошептал Арсений. Поцелуями прошёлся по мокрой шее, собирая языком солёные капельки, прихватил губами мочку, потёрся носом о висок, — И что на этот раз?       — Дом. Дедушкин домик. И-и он горел вместе со мной, — Антон проговаривал каждое слово медленно, мысленно повторяя сюжет недавнего видения. Арс как-то раз убедил его в том, что это помогает осознать нереальность произошедшего, но сейчас эта техника мало помогала. Всё было слишком близко и больно душе, — Я стоял в зале, возле зеркала. Горел и д-думал. Думал… Думал, что зря горю, если дедушки здесь нет.       Шастун понял, что плачет, только когда Арсений начал заботливо вытирать ему щёки. С каждой слезинкой и с каждым всхлипом тёмный комок в груди медленно рассасывался, а холод кошмара разбавлялся теплотой тесных объятий. Антон уткнулся ещё слегка сопящим носом в локтевую ямку руки своего парня, щеками притираясь к горячей коже и позволяя взять себя в крепкий захват. Каждой клеточкой своего тела он ощущал жар тела напротив, рецепторами кожи чувствовал силу давления, лёгкие подёргивания напряжённых мышц. Над ухом ощущал мощное, размеренное дыхание. И нежные, успокаивающие слова.       Антон не заметил, как начал всхлипывать совсем по другому поводу.       Тело рядом ощущалось слитным пластом металла. Твёрдым, раскалённым, пластичным. О него хотелось опереться, ему хотелось довериться. Шастун несдержанно застонал, откидываясь назад и приваливаясь затылком к плечу. Щекой прижался к ладони, ластясь, словно мартовский кот.       — Антон, — взволнованно выдохнул Арсений, старательно давя в груди желание повалить парня на живот и обласкать до изнеможения, — Давай не сейчас. Ты устал.       Тот в ответ протестующе застонал, разворачиваясь в чужих объятиях. Требовательно прижался к губам, вымаливая поцелуй, а, получив желаемое, отзываясь ещё чувственнее. Попов не мог противиться. Целовал размеренно, сладко, почти повелительно. Гладил кончиками пальцев острые лопатки, спускаясь по выступающим позвонкам ниже, мягко обхватывая поясницу под промокшей футболкой и притискивая дрожащее тело к себе ещё ближе.       — Я тебя трахать не собираюсь, — между тем упрямо прошептал прямо в пылающее смущением ухо, — Не после твоей полуночной панической атаки.       — Это была не паническая атака, — насупился Антон, мстительно царапая шею своего парня и жалея, что в темноте не было видно тёмных завитушек татуировок. Шастун всегда заводился при виде них на раз и два; он находил в этих узорах тоже какую-то таинственную демонстрацию силы — его покрытая чернилами кожа на контрасте с молочной бледностью Антона будто транслировала волю окружающим, манила и дурманила, — Я просто испугался. А теперь не боюсь. Ты же рядом.       Арсений, видимо, услышал что-то для себя очень важное и нужное. Потому что в следующее мгновение он опустил руки на худощавые бёдра, сжимая до горячих всполохов в животе и оглаживая жадно. Шастун забился в громких стонах, выгибаясь навстречу ладоням и стараясь как можно плотнее притереться возбуждением к ноге парня. Тот, почувствовав и предугадав этот небольшой манёвр, широко улыбнулся, звонко чмокая в покрасневшую щёчку и одновременно приподнимая колено, чтобы плотно приложиться к уже твёрдому члену. Помочь.       — Как я и сказал, — искусительно-низко прошептал во влажные губы с придыханием, — Трахать сегодня тебя не буду, — улыбнулся хитро и умилённо, когда Антон разочарованно куснул его в подставленное плечо, и продолжил сладко и почти издевательски: — Но можешь решить свою проблему сам.       Антон залился густой краской смущения, сильно прикусывая губу и пытаясь отыскать в темноте бесстыжий взгляд голубых глаз. Конечно, он не был готов на такие подвиги, но возбуждение с каждой секундой становилось всё более болезненным, и бёдра уже сами двигались вверх и вниз по обтянутому пижамой бедру.       Арсений довольно хмыкнул. Прижался губами к нежному местечку за ухом и стиснул ладонями упругие ягодицы, направляя, удерживая, не давая сорваться на слишком интенсивный ритм. Антон заскулил в его губы, застонал в мокром поцелуе и закричал в потолок, когда зубы сцепились на шее.       Движения стали отрывочными — мышцы кипели от боли, а узел в паху затягивался всё сильнее. Арсений рядом постанывал в унисон, выдыхая жарко в яркие метки на шее своего парня. Антон сжался в его руках, на мгновение ощущая себя совершенно маленьким и беспомощным. Кожу щекотало подступающим оргазмом, в ушах гудела кровь и перед глазами всё плыло.       — Антон, давай, — подначивал Попов, — Ты самый лучший мальчик на свете, Антош, знаешь? Ты справишься с этим, сладкий, я уверен в этом. Давай, мой хороший.       Шастун запрокинул голову, до хруста в позвонках выгнулся в спине и немо кончил, изливаясь прямо в спальные шорты. Арсений ещё долго гладил его по чувствительной коже над тазовыми косточками, нежно, медленно и едва ощутимо. Потом поднялся ладонью по груди вверх, потёр горячую, вдоль и поперёк вылизанную шею и прошёлся грубыми пальцами по внутренней поверхности руки, забрался под браслет, царапая чешуйки серебряного змея ногтем и мягко прижался губами к потному виску. Прошептал:       — Я люблю тебя.       Ответ последовал мгновенно:       — И я тебя люблю.