Изменить буквы в имени

- Я не убивал твоего… - начал Эймонд и запнулся, не зная, как договорить. Что сделано, то сделано и сделанного, как известно, не воротишь. Он не собирался убивать мелкого ублюдка, но свидетелей развернувшейся трагедии не было, так что кто бы ему поверил, начни принц «партии зеленых» это отрицать? Эймонд и не стал. Наплевать. Однако он до сих пор, абсолютно искренне, считал гибель бедного малыша самой настоящей трагедией. Еще совсем юному, так недавно рожденному маленькому дракону Арраксу жить быть еще да жить! Дурачок сам виноват, конечно, пыхнул пламенем в его Вхагар, из которой можно сделать сотню с лишним таких вот Арраксиков. Получилось прямо как, в свое время, у них с мелким ублюдком, оставившим его без одного глаза, чего Люциус не собирался делать нарочно. Как будто от этого обезображенному и искалеченному на всю жизнь Эймонду должно было стать легче. Седьмое Пекло, око за око получилось буквально в прямом смысле, с накопившимися процентами. Сдохнуть со смеху. - Я тоже не убивал твоей сестры. – Дэймон Таргариен улыбнулся настолько коварно-соблазнительно и столь многозначительно пригубил кубок, что смысл сказанных им слов дошел до принца Эймонда не сразу. Сперва он подумал: ну все, теперь невесть как распространившимся слухам о них поверят ровным счетом все от и до. По крайней мере, в этом пиршественном зале, где их семейство последний раз собиралось полностью большим, чем сейчас, числом. Лишь потом Эймонд, все еще не до конца осознавая сказанного ему, инстинктивно и с похолодевшим сердцем обернулся туда, где только что видел свою сестренку живой и здоровой. Каковой та продолжала благополучно прибывать, меланхолично покусывая в темном уголке какую-то замысловатую сладость, даже на вид приторную настолько, что у Эймонда зубы свело. Проклятье, точно, Рейнира ведь тоже его сестра. Была. Пока не скончалась скоропостижно от осложнений из-за преждевременных родов. Одно это и остановило кровопролитную войну, самую страшную из всех возможных - между своими. Земляками. Родными. В том числе, единокровными. А все из-за того, что глупенький кроха-дракончик раззявил свою махонькую пасть на дракона-исполина. Когда на спине у того восседало Стронгово отродье, Рейнирин преступно нагулянный ублюдок, вовсе никакого права на Железный престол не имеющий. С чем многие, исходя из собственных корыстных интересов, собирались спорить до последней капли крови, в первую очередь, не лично своей, а людей, каковых в Семи королевствах несоизмеримое большинство - не имеющих к этой распре ни малейшего отношения. Поговаривали, что жену на данный момент уже трижды вдовца, что само по себе подозрительно, отправил на тот свет ни кто иной, как непринужденно попивающий сейчас поминальное вино Дэймон. Вернувшийся в Красный замок с благородными останками супруги на ее же похороны, как полагается тут, где та родилась. Но о Порочном принце болтали то же самое еще когда преставилась его самая первая леди-жена. А уж про последнюю такое мог выдумать разве что чокнутый шут Гриб: в наглую, на глазах у всех, руками служанки, передать Рейнире на военном совете напиток с обыкновенным, самое по себе безвредным снадобьем, из-за которого открылось кровотечение, коего мейстерам оказалось не по силам не остановить, и никаких следов яда именно поэтому найдено не было. В отличие от тела той самой служанки, со свернутой шеей, загремевшей в темноте с крутой лестницы погрузившегося в траур замка, по традиции почти не освещаемого первые дни. Или… Быть того не может, чтобы это Дэймон, на самом деле, признался ему в убийстве, считая таким же убийцей его самого! Зачем ему это?! К тому же шпионы докладывали, что он первый ратовал за войну, когда ныне король Эйгон протянул сестре Рейнире руку мира. Еще до случившейся с Арраксом трагедии. Трагической случайности, чуть не затопившей в крови все Семь королевств. Дэймон хотел занять трон сам? Почему, в таком случае, он не стал этого делать, хотя бы пытаться, вместо чего с нисколько не заинтересованной в успехе легкостью присягнул племяннику? Кстати о племянниках, или кем там Дэймону приходился мелкий ублюдок? Так сразу и не сообразишь, из-за чего Эйгон и запнулся в начале разговора. - Я не убивал твоего сына. – выбрал принц Эймонд наиболее ужасно звучащий вариант, смотря прямо в глаза своему более-менее тайному любовнику, не изменившемуся при этом ни чертой в лице. А ему было так важно, чтобы Дэймон знал это! Чтобы поверил ему. Вот только с тем же успехом можно было сказать, другими словами, не «Я бы никогда не убил никого из тех, кто тебе дорог», а сделать отвлеченное замечание о погоде. Как будто это не Дэймон Таргариен, заслужив его неописуемый восторг и огромное уважение, и вдобавок по уши влюбив в себя, снес пол черепа смелому и честному настолько же, насколько тупому Велариону, назвавшему все своими именами, в том числе бастардом мелкого ублюдка, ныне покойного. - Твой брат сильно изменился с тех пор, как надел корону тезки-Завоевателя. – Дэймон будто вовсе не услышал его. Отвернулся, посмотрел на того, о ком заговорил, с теплой улыбкой беседующего возле ломящегося от всевозможных яств стола с придворными. - Да, такая нисколько нежданная им и откровенная к нему любовь народа очень сильно изменила брата. – невольно улыбнулся Эймонд, посмотрев в ту же сторону. Эйгон купался в народной любви, словно в теплых и ласковых морских волнах, совершенно излечивших многочисленные сердечные раны, одна из которых, к несчастью, была нанесена его рукой. Эта любовь сделала Эйгона Таргариена увереннее в себе и воздавал он за эту любовь со всей щедростью того, кто так же искренне полюбил в ответ и жаждет приносить радость, хочет оберегать и посвятит этому всю свою жизнь без остатка. Сперва Эйгону было тяжело, ему трудно было пережить очередной мучительный душе позор, то, как мать, которую пламя дракона испепелило бы на месте, прикрыла его собой. Ему бы схватить ее, повалить на пол, закрыть собой! Таргариенам не страшен огонь драконов. Это Эйгона и подвело, он так непростительно глупо напрочь позабыл, совершенно не подумал, что на вдовствующую королеву сие не распространяется. Всю жизнь он воспринимал мать, просто как принадлежащую к роду Таргариенов, ведь это мама, его родная мама. Все случилось так быстро, не говоря о том, как неожиданно, что Эйгон не успел даже задуматься на счет того, что королева Алисента хоть и Таргариен, принадлежит тем ни менее Дому Хайтауэров по крови. Благо этого всего практически никто не увидел, все драпали в этот момент в противоположную сторону, во все лопатки, смотрели, соответственно, туда же. Кроме нескольких членов семьи да умеющих держать рот на замке Золотых Плащей, бывалых вояк, поклявшихся защищать их ценой своей жизни и так же простоявших столбом открыв рот, а теперь стыдящихся своей непростительной ошибки не в пример больше юного короля; никто ничего и заметил. - Нам с тобой тут ничего не светит. – лениво, будто нехотя выговорил Дэймон, продолжающий целенаправленно смотреть в сторону, следом за чем его голос разительно переменился, стал тише и словно бы вкрадчивее, мягче, чтобы не сказать просительней, чего быть уж точно не могло. – Предлагаю светить друг для друга. На Драконьем камне. Ты же любишь драконов не меньше меня. И меня любишь тоже. Разве что немногим поменьше. - Что? - Что? Ничего смешного не было, но отчего-то получилось настолько забавно, что, не сговариваясь, расхохотались они оба, разом привлекая к себе всеобщее, одинаково осуждающее внимание всех сторон. Договаривал Дэймон своим привычно-надменным голосом, Эймонд всерьез решил, что сперва, незаметно для себя, приписал ему две последние фразы в воображении, мысленно продолжившем услышанное более в его духе. В голове стремительно пронеслось, как, со слов якобы слышавших это собственными ушами очевидцев, юная тогда принцесса Рейнира сделала Порочному принцу предложение – жениться на ней и увезти ее в светлое будущее на Драконий камень. Чего тот тогда почему-то не сделал и так не необъяснимо зачем-то сделал потом. - Ты убил ее. – не особо удивленно, однако все равно ошарашено выдохнул Эймонд, и сказанное не прозвучало вопросом, которым и не было. Никому из них не было нужды озвучивать и того, для чего это было сделано. Это было чудовищно. Это было так в духе Дэймона Таргариена. Это же самое в нем и восхищало, тех, кто посмелей. Эймонд впервые со всей отчетливостью понял, что, гм, дорогая сестра не остановилась бы ни перед чем, чтобы отомстить как ему, так и каждому, кто был для него хоть сколько-нибудь дорог. Так вот, значит, что сделал Порочный принц на самом деле. Крайне сомнительно, что так, как об этом мелют обожающие перемывать чужие кости языки, но сделал точно. Дэймон Таргариен никак не прокомментировал сказанного ему, словно вновь не услышав ни слова. - Ты ошибаешься, Дэймон. – резко отчеканил Эймонд Таргариен, так же неотрывно смотря в сторону нового короля и непроизвольно сжимая сильней пальцы на рукояти меча. Колебался он в своем выборе совсем недолго. Показалось ли ему или дядя действительно, хоть и едва заметно, но все-таки вздрогнул? Может, хватит уже уговаривать себя, что ему все лишь кажется? – Тебя я люблю намного больше. Не больше, разумеется, чем в меня втрескался ты, но все же. - Ах ты… - не понятно, больше ли возмутился или восхитился Порочный принц, закончить фразу тому помешал смех, к которому Эймонд с удовольствием присоединился под крайне неодобрительным взглядом королевы-матери. Это ладно, вот представить, что будет с матушкой и ее Семерыми, когда он переедет на Драконий камень, это правда страшно. Ничего, переживет. И хорошо, что Эйгону он, в общем-то, больше уже не нужен. Таким, как они с Дэймоном, лучше держаться от остальных подальше. Держаться друг друга. И друг за друга, сколь бы сказанное не могло быть истолковано превратно. Как и совершенно верно.