Изменить буквы в имени

Оставшуюся дорогу до своих покоев Эймонд словно головокружительно пролетел в высоких небесах на драконе, только на этот раз Вхагар ему не понадобилась. Хотя порой легкокрылому полету неистово влюбленной души и мешало камнем на сердце тянущее к земле чувство вины перед братом, которого не должно было быть. Чувства вины, а не брата, конечно. Хотя как посмотреть. Не то, чтобы волею редко когда справедливой судьбы, младший из братьев желал смерти старшему, однако стать правителем Семи королевств он точно желал больше него. Бедняга Эйгон хотел как для них двоих лучше и так ничего и не понял, и слава Семерым, или как там правильно говорится, матушке виднее. Эйгону было бы еще больней, догадайся он, что вместо него любят теперь другого. Любил ли он Эйгона вообще, кроме как в силу незримо говорящей в их венах одной крови, как брата и только? Впрочем, с ними, валирийцами-кровосмесителями, это вопрос без однозначного ответа. То, что однажды у них со старшим братом незаметно началось и безоглядно рванулось вперед, было захватывающе-упоительным и казалось потрясающе прекрасным в своей ничему непокорности. До тех пор, пока он, Эймонд, не столкнулся сегодня взглядами с Деймоном Таргариеном, своим дядей. Такая малость, всего-навсего. Но хватило лишь этого. Или все-таки затем понадобилось то, как Деймон при всех осадил бастарда королевской любимой доченьки? Тем, пусть всего на миг, тем ни менее однозначно приняв противоположную его приспешникам сторону. Сторону Эймонда Таргариена! Знать бы, зачем тот это сделал. Тогда не осталось бы места для безудержных фантазий, которые вечно до добра не доводят. Жить без чего совсем не так интересно. *** Вернувшись к себе, принц Эймонд с размаху захлопнул дверь и зашвырнул рывком скинутый с плеч плащ в темный угол, весь продолжая пребывать в донесшем его сюда шквальном ветром душевном порыве. Оставленная на каминной полке свеча погасла, после факельного освещения снаружи зрение привыкло к полумраку опочивальни не сразу. Спасибо лоскутку безоблачного звездного неба, заглядывающего в окно, иначе бы он рассмотрел сидящего в кресле у не разожженного камина еще позднее. - Свеча догорела сама или ты ее задул? – не слишком любезно поинтересовался Эймонд у героя своих страстных грез, неожиданно материализовавшегося там, где его хотели, но вовсе не ожидали увидеть, уж точно не сегодня и не прямо сейчас. - Последнее. – как ни в чем не бывало, ответствовал Дэймон Таргариен, вкусно прихлебывая из кубка. – Я не про вино, как ты понимаешь. Присоединишься? Не до конца пришедший в себя, Эймонд звонко расхохотался вместо ответа, запрокинув к потолку голову. Какова наглость – предлагать ему его же бесценное дорнийское, которым Порочный принц по-хозяйски распорядился в отсутствии законного хозяина апартаментов. Вдобавок еще и заулыбался теперь, увидев, что тот оценил шутку. И как он ему улыбается… Так, что в груди сладостно сжалось сердце, будь оно неладно. - Кто посмел тебя сюда пустить? – кое-как напустил Эймонд должной суровости в голосе, с размаху плюхаясь в кресло напротив, попутно прихватив затрапезно стоявшую на полу рядом с «гостем» благородно запыленную бутыль, с надлежащим почтением доставленную из самого солнечного Дорна. Сначала хотел без слов отобрать у него свой любимый кубок, но такой жест мог бы показаться в итоге слишком интимным. Когда это, интересно, его волновало подобное? Чуть меньше, чем ни разу в жизни. – Дай угадаю, что ты скажешь в ответ: кто бы посмел тебя куда-то не пропускать? Дэймон Таргариен воздел кубок, как при заздравном тосте, и улыбнулся еще шире. - Зачем мне тебя убивать, если ты об этом. В очереди на престол ты аж третий, Эймонд. - Не считая тебя. – с наглой ехидностью напомнил тот, жарко обмирая от того, как услышал свое имя из его уст. - Действительно, к чему считать меня, но так ты вообще четвертый. – нисколько не обиделся, только рассмеялся еще громче него, дядя. Не представляя, чего бы сказать дальше, принц Эймонд вульгарно приложился прямо к горлышку бутылки, чтобы чем-то себя занять. Показалось ему или нет, то, как блеснул при этом взгляд Дэймона? Наверняка показалось, тут никаким отблескам даже взяться не откуда. - Зачем ты… - не удержался, начал задавать не дающий ему покоя весь вечер вопрос, Эймонд, но хотя бы вовремя передумал и оборвал себя на полуслове. - Ты про то, что я не дал вам подраться на пиру? – все равно догадался, о чем тот, Дэймон Таргариен. – Я жутко проголодался и мне хотелось поскорее спокойно поесть. - Ты сам поверил тому, что сказал? – небрежно хмыкнул Эймонд, вновь щедро прикладываясь к дорнийскому. - Нисколько. – удивил его ровно настолько же, насколько ничуть не удивил Дэймон, внезапно и столь же ожидаемо отставивший следом кубок в сторону и протянувший к нему руку. Этот жест можно было трактовать много как. Можно было не обратить на него внимания. Запросто. Можно было, в конце концов, пожать собственному дяде руку! Вместо чего, с гулким стуком поставив почти опустевшую бутыль, Эймонд нарочито медленно поднялся и не спеша подошел к нему вплотную. После чего резким броском вперед оседлал его колени, крепко обхватил лицо Деймона обеими ладонями, и горячо прильнул к его губам, сразу же открывшимся ему навстречу. Знали бы они, что при этом у них ослепительно промелькнула вспышкой молнии одна и та же мысль, желанием – никогда не повстречаться во время битвы. Но не могли они знать и того, что Эйгон Таргариен, в тот же самый миг, узнал все, чего хотел бы не узнавать никогда в жизни, а желание у него появилось бежать отсюда, чем дальше, тем лучше, до конца дней своих, и никогда не возвращаться обратно. Он просто хотел помириться. Хотел узнать, почему брат и любимый человек наговорил ему все те нелепости. Хотел снова ощутить его горячий рот и искусные руки, все его гибкое, сильное, сводящее с ума блаженством тело. Узнал… С той же точностью, как до этого о слуховом окошке, замаскированном под отдушину, куда при надобности можно было подсмотреть. Не раздумывая, Эйгон отдал бы оба своих глаза за то, чтобы никогда не видеть того, что им открылось.