О дикий новый мир III / ДОМ

// От Матфея       Поразительно, сколько всего в мире держится на условностях и легкомысленности. Люди, не задумываясь, вливаются в поток машин, рассчитывая, что остальные водители останутся в своей полосе, вовремя остановятся, не решат вдруг проверить, сколько легковушек сможет собрать их грузовик, пока они не остановят его, налипнув, как критическая масса грязи на ботинки.       Тысячи ежедневно идут встречаться с незнакомцами, имея в своём арсенале лишь обезоруживающую улыбку и взявшееся откуда-то убеждение, что можно поворачиваться спиной к тому, кого ты видишь первый раз в жизни — ведь у него такой открытый взгляд! У него в профиле фото со щенком!       Кто-то покупает дом на отшибе, в лесу, в горах, представляя свою жизнь там как угодно, но без пробуждения от треска огня, удушающего дыма и обрушения стены.       Человек забирается по лестнице до крыши дома, чтобы развесить гирлянду, и предполагает, что просто сделает это и спустится вниз — у него не мелькают кадры того, как он сломал шею, как не может больше ходить, как, возможно, сам оттолкнулся вдруг от водостока и невероятно долгую секунду просто летел в ещё более непредсказуемую, чем обычно, неизвестность.       Или кто-то может даже вооружить группу людей, думая, что они будут следовать приказам.       Потрясающая смелость. Сумасшедшая отвага. Катастрофическая беззаботность.

***

      — О, так вы не шутили и реально хотите вооружить людей, — Мэтт оглянулся на тех, кто стоял за ним, даже с некоторым любопытством — всё-таки интересно посмотреть на того, кто успешно притворяется нормальным — у них можно многое перенять.       — Только наших, — уточнил Марк. — Тех, кто проходил подготовку.       — Которая длилась?.. — уточнил Мэтт, рассматривая здание, похожее на слегка ржавый ангар.       — Не менее месяца.       — Ну, если не менее месяца, то тогда конечно, — он кивнул им с той же ободряющей улыбкой, которой награждают пятилетку, заявившего, что он только что приготовил вкуснейшие маффины. Из песка. С примесью дождевой воды и, возможно, собачьих какашек. — И тут у вас то, что вы используете на учениях? — кивнул он на здание. — В этой… хижине?       — Это склад, — Марк пытался не показать, что его обидела терминологическая неточность.       — Надёжно выглядит.       — Не придирайся, — Марго смотрела на склад оптимистично. — Поразительно вообще то, что у нас было какое-то подобие армии. По официальной версии в этой экосистеме у нас не было естественных врагов. И тем не менее некоторые соглашались тратить своё время на учения.       — Как будто в других экосистемах все идут в армию исключительно, чтобы от каких-то врагов защищаться… То есть вы уверены, что у вас там внутри всё ещё что-то есть? — Мэтт достал налобный фонарь из кармана на штанах.       — Конечно, — очень уверенно сказал Марк. — Мы проверяли четыре месяца назад. И тут охрана у забора — гражданские сюда не попадут.       — Тогда всё в порядке — ведь в мировой истории ещё ни разу не было случая, когда не-гражданские что-то теряли или продавали.       — Да кому они это продадут? — рассмеялась Маргарита, но вдруг посмотрела на Мэтью и прищурилась. — Брат Матфей?       — Что? Ты знаешь, сколько мы зарабатываем тут у вас? Нам что, в складчину надо было купить один М4 и парочку патронов к нему? О боги, а ведь у вас тут может быть даже не М4, а… не знаю, меч-штыки. Так, подождите, не говорите так сразу! Пусть сюрприз будет. Кстати, о сюрпризах. Подождёте тут пять минут? Мне надо кое-что проверить.       — Я не понимаю, в чём… — начал было Марк, но Мэтт посмотрел на Марго, и она сказала:       — Нам совсем не жалко для тебя пяти минут.       — Отлично. Не подглядывайте, — Мэтью завернул за угол, и оттуда послышалось что-то, похожее на удары, скрежет и грохот падения чего-то металлического с высоты. Потом вдруг стало тихо и через пару минут дверь перед ними открылась.       Мэтт отряхнул с себя ржавчину и пыль, после чего сделал приглашающий жест пройти внутрь.       — Я… мы… была проверка на структурную целостность, — начал оправдываться слегка покрасневший министр.       — Когда? — спросила Марго совершенно без претензии в голосе.       — Эм-м-м… в 12 году.       — Это просто я очень хорош, — сказал Мэтт, что с большой натяжкой можно было посчитать за успокоительную фразу. Фонарь он не выключил, так как освещение на складе включаться отказалось и весь свет поступал только из открытых дверей и новой дыры в задней стене.       — Я должен отметить, что содержимое этого склада не очень точно отражает общее состояние… — начал объяснять Марк, но Мэтт его перебил:       — Не трудись, я понимаю, что тут не всё. Но для полноты картины — тут всё, на чём вы обучали людей?       — В некотором роде… Да. Да, тут всё.       — Ну вот, можешь же давать чёткие ответы. Эй, не трогай тут ничего! — крикнул он Маргарите, которая пыталась открыть ящик.       — Молодой человек, я производила вооружённый захват власти, когда вы ещё не родились, — фыркнула Марго.       — А я на блокфлейте в третьем классе неплохо играл, это же не значит, что мне сейчас будут бросать мелочь, если я с ней на улице встану. Отойди оттуда. Сядь куда-нибудь, чтобы я тебя видел.       Марк, который пытался не вздрагивать каждый раз, когда к бывшему понтифику обращались на «ты», да ещё указывали, что делать (а она слушалась!), достал связку ключей и подошёл к составленным друг на друга металлическим ящикам. Мэтт тут же оказался рядом с ним и, посветив на это богатство, сказал только:       — Вау.       На верхнем был замок. Следующие два были закрыты на пластиковые стяжки. Последний был совершенно обделён даже намёками на запирание.       — Что ж, могло быть и хуже. Скотч, например, и записка: «Не открывать, прокляну!» Но я понимаю логику какого-нибудь здешнего сержанта: он решил наверх поставить самое тяжёлое и потом успокаивал себя, что его просто так не снять оттуда и не унести, следовательно, те, что под ним — в безопасности. Ну, мы реально его не достанем. Давай журнал пока посмотрим, может, и без рассматривания всё понятно станет.       — Журнал?       — А как он у вас называется? Реестр? Штучка для регистрации всего важного? Я просто количество посмотрю, срок годности и соотношение боевых и учебных.       — Лука! — крикнул Марк в сторону двери. — Позови ребят.       — Ха, полная экскурсия, значит? — усмехнулся Мэтт.       Вскоре им принесли лампы, распределили ящики так, чтобы между ними можно было пройти, и инспекция началась. Несмотря на разворачивающийся вокруг него логистический и учётный кошмар, от которого человек слабее духом сразу бы рехнулся, Мэтт выглядел почти весёлым. Он насвистывал, копаясь в ящиках и время от времени вытирая руки о штаны, иногда с надеждой бережно брал в руки внезапно правильно хранящуюся винтовку или автомат, осторожно и почти нежно откладывал их в сторону, но гора из оружия так и не образовалась. Пришлось признать, что это место превосходило по количеству ржавчины, плесени, пыли и бардака то, что он видел за все свои годы службы вместе взятые, даже если сложить с впечатлениями от пребывания на территории союзников со, скажем так, более расслабленными стандартами.       Когда Маргарита поинтересовалась, как дела, он объявил:       — Тут нет патронов.       — Ты прямо сейчас держишь один в руке, — указала Маргарите на вопиющий обман.       — А, эти. Ну да, они ничего так, если хотите, что-то взорвать в непосредственной близости от лица. Ещё подойдут на случай, если вам не принципиально важно, сработает патрон или нет. О, повисание ещё можно поизучать на них! Очень занимательно, особенно, когда есть лишние люди.       — Ты всегда говоришь параграфами там, где хватило бы пяти слов? — склонив голову набок, спросила Маргарита.       — Не-а, только когда косплею гражданских. Короче, из этого Лего можно собрать сколько-то учебных, но я не понимаю, есть ли в этом смысл, если после них апгрейдиться некуда. Вы хоть что-то сами производили?       Марк покачал головой.       — Очень ограниченное производство есть только у ватиканской гвардии, но они у них и должны остаться.       — А есть хоть что-то, массово произведённое после того, как у меня зубы молочные выпали? — без особой надежды спросил Мэтт и снова получил отрицательный ответ. — Давай в щели тут заглянем, по окрестным лесам походим — наверняка же наткнёмся на фаллические скульптуры из С-4, которые остались после прошлых учений? — У министра было такое лицо, будто ему сказали что-то невиданное и возмутительное.       — О, Марк, у нас же были эти очень впечатляющие штуки, помнишь? Как их там, ракеты? Они неплохо выглядели!       Мэтт посмотрел на довольную собой экс-понтифика так, как будто она только что на его глазах отрастила крылья и начала летать кругами по складу.       — Вы их что… экстендили? Типа, сами?       — Нет, мы ничего не трогали! Всё в целости и сохранности, — заверила Марго.       — А-а… окей. Так вот, кроме гильз из полезного тут у вас есть… вон, плакат этот про действия при пожаре. И лопаты.       — Эй, ты что, игнорируешь наши ракеты?       — Ага. Именно это я и делаю. И пока я не начал опять «говорить параграфами», как выражаются некоторые, давайте вы тоже о них забудете, как о молоке, которое забыли убрать в холодильник. Оно испортилось, свернулось и при попытке использовать приведёт к неприятным последствиям. Ну что, пошли на ваш «настоящий» склад. Хотя с оптимизмом у меня теперь… перебои.       — Там ваше ещё хранится, — сказал Марк, кивая охранникам, чтобы как-нибудь сложили всё.       — О, какое счастье! Предупреждаю, что учётный журнал был в двух экземплярах, и свою копию я всё ещё храню, так что, если вы что-то потеряли… — он интригующе замолчал, так как угрозы в этой ситуации придумывать было сложно.       В машине, почти не размыкая губ, Марго спросила:       — Насколько всё плохо?       Убедившись, что это не риторический вопрос, Мэтт ответил так же вполголоса:       — Между катастрофой и ужасом. Точнее вечером сообщу в отчёте.       — Не то что я сильно рассчитывала на нашу армию, но…       — Похоже, у вас нет никого, кроме нас, — улыбнулся Мэтт. — Надо же, как неловко вышло.

***

      — Сестра, как по-твоему, будет сегодня снег? — монахиня размеренно двигала лезвие гильотины, нарезая сыр. Это было не самое захватывающее занятие в мире, так что хорошо, что было с кем поговорить.       — Думается мне, что нет. Соберутся как обычно облака, но будут они слишком белыми и лёгкими — и как придут, так и уйдут. — Её соседка закончила мыть яблоки и теперь размахивала над ними сложенным полотенцем как пропеллером, чтобы быстрее просушить.       — Прекратите обсуждать конклав, — строго посмотрел на них старший повар, помешивая на сковороде зёрна ячменя, которым предстояло превратиться в «кофе».       — Придумаешь тоже! — фыркнула монахиня, отвечающая за сыр. — Мы просто о погоде говорим.       — И если мы начнём говорить о том, что у нас половину людей забрали, это тоже будет не о конклаве, а о том, что не всем нравится вставать теперь на час раньше, — сказала вторая.       — Работать тут — честь, — нахмурился повар, сдвигая сковороду с плиты и отправляясь за кофемолкой.       — Кто же спорит! Огромная честь!       — Невероятная!       — Осознание этой чести помогает смириться с тем, что я не отходила дальше, чем на метр, от Домуса вот уже две недели. И что работы и так было больше, чем обычно, а теперь ещё прибавилось.       — И даже получается игнорировать обыски кельи два раза в день. Мне пришлось вежливо накричать на этих мужланов из Службы порядка — они посмели разобрать мою постель! И не собрать обратно. Теперь даже покрывало разглаживают, — монахиня раскраснелась от гордости за себя.       — Как думаете, это лезвие может отнять палец? — задумчиво спросила монахиня, которая закончила с сыром.       — Да что с вами такое?! — повар прекратил крутить ручку кофемолки и вытер пот со лба. — Я как будто опять в школьной столовой работаю!       — Попробуй яблоко, — подмигнула одна монахиня другой и уже громче отметила: — Мы не перестаём работать. Ни на секунду. Хватит уже этих упрёков.       Послышался хруст и за ним радостное: «Получилось!»       Повар подошёл и забрал у них гильотину.       — Она не для этого. Кислоты во фруктах…       — Я больше не буду, — пообещала виновница и взялась за нож. Она резала яблоки скучным способом, складывая срезом вниз на стеклянные подносы, а, покончив с этим, перешла на хлеб. Какое-то время в кухне стояла почти тишина, нарушаемая только постукиванием лезвий по доске, хрустом зёрен в жерновах и тихого шипения закипающей воды. А потом…       — Господь всемогущий!       Повар резко обернулся на крик и увидел монахиню, падающую на пол. Так ему показалось — только что она стояла — и вот её уже не видно из-за стола. Он бросился в ту сторону и увидел, что женщина стоит на коленях, что-то шепчет и крестится.       — Ты в порядке?       — Т-т-там, — дрожащим пальцем она указала куда-то перед собой.       К ним уже устремились остальные работники кухни, пытаясь протиснуться между двумя столами, на одном из которых… не было ничего необычного. На втором тоже. Как и под ними.       — Так, чего столпились?! Завтрак через двадцать минут! Начинаем доставку в зал! — кухонный шеф убедился, что все вернулись к работе, и после этого попытался поднять всё ещё дрожащую монахиню. Она мотала головой и сопротивлялась. Впрочем, на лице её был не ужас, а… радость? На всякий случай он спросил: — Сколько пальцев? — показывая при этом всю пятерню.       — Все на месте, — прошептала нарушительница спокойствия. — Мне… было видение.       — Прямо сейчас? Не раньше и не позже?       — Для Господа всей час хорош.       — Безусловно. И мы, конечно, это обсудим, но сейчас…       — Хлеба.       — А что с ними?       — Он говорит с нами через них.       — А вот это вряд ли.       — Сам посмотри! — жертва видений от возмущения нашла в себе силы встать и негодующе показала на наполовину порезанный хлеб.       Сначала повар не увидел ничего странного: обычный плотный сероватый хлеб — самый дешёвый, чтобы не баловать выборщиков. Но потом…       — Это дефект замешивания, — не очень уверенно сказал он. — А я говорил, что не надо передавать пекарский заказ в мир!       — Никакой это не дефект! Как тебе не совестно! — вторая монахиня осторожно посмотрела на первый кусок. Он был обычный. Как и второй. А вот на третьем в середине проступал крест — чуть темнее, чем остальной мякиш. Но он как будто на глазах становился отчётливее. Эффект наблюдался с обеих сторон. И на последующих ломтях, чуть-чуть не доходя до конца.       — Проверим остальные, — повар взял другой нож, хотят тот был и не хлебный. Вскоре выяснилось, что Господь для надёжности решил с ними поговорить через буквально каждое хлебобулочное изделие.       — Что же делать? — монахиня поставила один из ломтиков на полку со специями и теперь смотрела на него, как на самое дорогое в жизни.       — Может… может, не заметят? — неуверенно спросил повар.       — Как ты можешь?!       — Да у них там слепой, вроде один всего.       — Скажут ещё, что мы виноваты, — повар покрутил в руках кусок, прикидывая, насколько хорошо рисунок можно скрыть поджариванием. — Наверное, стоит доложить кардиналу-декану. Заканчивайте с кофе, я сбегаю.

***

      Сестра Алессия приказала своим рукам перестать трястись. Чудо чудом, а от работы её никто не освобождал. Она отодвинула заслонку на узком длинном окне, через которое они иногда передавали то, что не успели вынести в трапезную до прихода выборщиков. В этот раз задержка с подготовкой зала к завтраку была такой значительной, что все чашки всё ещё были в кухне. Она не хотела, чтобы из-за её нервозности произошло что-то катастрофическое — например, позвякивание посуды. Обслуживающему персоналу надлежало обеспечивать тишину и не привносить никаких отвлекающих факторов в начало дня кардиналов-электора.       Впрочем, назвать то, что происходило в трапезной, тишиной, вряд ли бы получилось: оттуда доносился смех, обрывки разговоров и довольно много шума от движения стульев и стука приборов по тарелкам. Но вдруг наступила полная тишина, в которой отчётливо прозвучал голос кардинала-декана:       — Досточтимые кардиналы. Прежде чем мы продолжим утреннюю трапезу, прошу обратить внимание на особую литургическую деталь. Хлеб, подаваемый сегодня, изготовлен по заказу Апостольского Престола — как часть символического оформления к празднику Крещения Господня. Изображение креста внутри каждого ломтя призвано напомнить нам о Таинстве Воды и Духа, которым запечатлены наши души. Это преднамеренный, утверждённый элемент, реализованный с благоговейной точностью. Благодарю за внимание. Да будет вкушение наше в мире и размышлении.       Сестра Алессия на мгновение замерла, потом торопливо просунула в зал последний ящик с чашками и побежала к повару, который уже нарезал пасту к обеду.       — Что всё это значит, брат Эдоардо? — спросила она, уперев руки в бока.       — Конкретнее, сестра. Я уже не знаю, чего тут ждать — от людей, от хлеба, от неба.       — Декан сказал, что это не чудо, а просто… художественное оформление. Разве это так?       — Если он сказал, то так и есть. Кто мы, чтобы задавать вопросы?       — Крещение даже не сегодня!       — Завтра. Достаточно близко. Сестра, если тебе нужно успокоительное, даю тебе санкцию на его вкушение. И вернись уже к работе.       Сестра Алессия фыркнула, но, оглядываясь, прошла в кладовую, открыла небольшой деревянный шкаф, достала пузатую тёмно-зелёную бутыль и, протерев горлышко рукавом, пару раз отхлебнула. В ней боролись два убеждения:       * Она точно видела, как крест проступал. Это не те вырезанные крестики, как на Pane Benedetto, что подают к Сретению.       * Декан не мог обманывать.       Как примирить два этих факта, сестра не знала. Пришлось сделать ещё один глоток, быстро помолиться и возвращаться на кухню как есть — в сомнениях.

***

      — Я не помню распоряжения о символах в хлебе, — сказал заместитель декана, сняв перевёрнутую чашку с кофеварки. Это было единственное роскошество и привилегия, которые позволял себе стол декана — их напиток готовился тут же, и они могли подогревать сосуды. Содержимое чашек было то же, что у других. Вице-декан с огромным тщанием проследил, чтобы «кофе» перестал бурлить, выплёскиваясь в верхнюю ёмкость, — что угодно, только не поднимать глаза на его высокопреосвященство.       — Я не исключаю, что это было христианское рвение, проявленное превентивно, — декан завернул кусок хлеба в бумагу, исписанную с двух сторон, и положил его на край стола.       — Но вы не знаете наверняка?       — Нет. И не узнаю до окончания конклава. Но, если бы мне нужно было делать ставку прямо сейчас, я бы ставил на вмешательство людское, нежели божественное. Постарайтесь не думать об этом.       Заместитель кивнул и отхлебнул напиток.       — М-м, во все времена предпочту caffè d’orzo корню одуванчика. Но я рад любому напитку! — поспешно добавил он.       — Успокойся, брат. За критику псевдокофе ещё никого не отлучали, насколько я помню, — усмехнулся декан, тщательно обнюхав кусок хлеба, прежде чем намазать его тончайшим слоем масла.       — Всё же тяжело просто выбросить из головы происходящее. Хотелось бы узнать, считаете ли вы общепризнанные чудеса реальными? Скажем, чудо евхаристии в Ланчано?       Декан пожал плечами.       — Если это и случилось, я надеюсь, что никто не успел ненароком стать каннибалом.       — Но ведь сама евхаристия…       — Это другое.       — Это другое по составу продукта. Что же касается смысла…       Их философская беседа об этичном и неэтичном каннибализме прервалась резким повышением уровня шума в трапезной. Выборщики что-то передавали друг другу, взволнованно переговариваясь.       — Я хоть раз поем спокойно в этом месте? — декан сокрушённо покачал головой и встал, чтобы проверить, что происходит и насколько сильно и это вмешивается в чистоту конклава.       Как учитель, следующий за волной смеха и перешёптываний, он подошёл к краю стола и перехватил кочующий из рук в руки предмет. Это была половинка яблока. На его чуть окисленном срезе белела буква «W».       — Кто это сделал? И зачем? — строго вопросил декан.       — Оно само! — ответили сразу несколько голосов. — И это! И тут! — в воздух поднималось всё больше рук, демонстрирующих, что их фрукт ведёт себя точно так же.       — Это… сорт такой, — почти вопросительно проговорил декан. — Он, наверное, и называется как-нибудь… La Wilda.       — Это не W, — возразил кардинал рядом с ним. — Это М. Думаю, где плодоножка, там и верх.       — Тем более. Это mela letterata. Или mela alfabetica — я забыл точное название. Возвращайтесь к трапезе, ваши высокопреосвященства, — декан подошёл к подносам с оставшимися яблоками и, перевернув их все, начал наблюдать, что произойдёт. Кое-где начали проступать буквы, в то время как остальные яблоки вели себя как положено и просто коричневели. Чтобы было не так скучно и голодно наблюдать, декан начал жевать одно из приличных яблок.       Странное дело — кроме обычного яблочного запаха оно как будто пахло… ладаном? Декан принюхался. И миррой. С нотками розы. Интересно, что запах усиливался, если отнести фрукт подальше от носа, что намекало…       Он постучал в окошко, отделяющее трапезную от кухни. Вскоре перегородка отодвинулась и на него посмотрело испуганное женское лицо в обрамлении вуали.       — Дочь моя, чем сегодня мыли пол?       — В-водой.       — Понимаю, что не землёй. Что вы добавляете в воду?       — Немного мыла.       — Там есть мирра?       — Н-н-нет.       — Хм. А вы, случаем, не зажгли благовония?       — Нет, ваше высокопреосвященство, — видно было, что монахиня изо всех сил пытается понять, в чём может быть её вина. Но она тоже втянула носом воздух и изменилась в лице: — Это…       — Мы разберёмся. Буду благодарен, если ты воздержишься от обсуждения этой ситуации.       Декан оглянулся. В трапезной явно стало тише. И не потому, что кто-то уже закончил завтрак и ушёл — просто все перестали есть и либо просто сидели, крутя головами в поисках очередного знака свыше, либо погрузились в очень тихую молитву.       — Господи, а можно мне разъяснения? — устало прошептал декан, забирая одно из М-яблок в свою коллекцию улик. Он пока не был готов называть их чудесными предметами.