X / Избранный, всё так и не избранный и капельный детектив в стиле Кристи
4 августа 2024 г., 19:21
Почти через два часа, в течение которых Бенуа едва не сорвал голос и сымитировал сердечный приступ, доказывая, что Еву к реализации плана, в чём бы он ни заключался, привлекать нельзя, а потом они вдвоём с Тано взвешивали, насколько потенциальная польза, которую мог принести Маурицио, перевешивает вред от отрывания головы, которое с ними случится, когда об этом узнает Марко, предварительный список центральной группы был составлен и утверждён. И теперь они пили не самую лучшую, но горячую имитацию кофе под стенания Маргариты о том, что зря ей не разрешают сбегать в свою старую резиденцию и принести успокоительное, которое никому не помешает — она же быстро, никто и глазом моргнуть не успеет!
— Может, ты просто выйдешь уже на балкон базилики Святого Петра да прокричишь, что вернулась? — предложил Тано. — У нас же и без этого куча козырей, так что мы можем позволить себе потерять этот.
— Ну ла-а-а-адно. Но ты представляешь, каково это — быть бездомной целый год? Спать не в своей постели, молиться не в своей молельной комнате, принимать одежду из рук не своей обычной камеристки, находиться среди людей, большинство из которых не понимают твой язык, а под рукой ни советников, ни премьера, ни даже епископов территорий?!
— Да мы понимаем тебя, любой бы в такой ситуации сразу захотел хоть на минутку вернуться в свой дворец, — сказал Мэтт.
— Вот! Хоть у кого-то тут есть сердце! — Марго явно хотела погладить его по голове, но он вовремя увернулся.
— Всё, считай, что мы посочувствовали. — Тано отодвинул пустую чашку. — Кто твой связной?
— То есть я прямо так должна об этом проболтаться? А как же тот факт, что это сейчас один из самых ценных людей в мире? Он в курсе происходящего и в ЕМ, и Там, и он же знал, где я была всё это время.
— О, «он». Так это не Ева, — кивнул сам себе Тано.
— Ты в своём уме?! — подскочил Бенуа. — Как ты мог подумать такое про моего ребёнка?! Она же… она…
— Что?
— Ну, все же знают, что La Carpentiera слегка… — почему-то решил присоединиться к разговору Ник, и на него мгновенно уставились две пары почти неотличимых друг от друга и горящих одинаковой яростью глаз. Он тут же примирительно поднял руки вверх и попытался оправдаться: — Да я же не утверждаю, что простота — это плохо! Но из неё такой же хороший секретный агент, как из восковой свечи — кочерга. Вы бы лучше преисполнились благодарности за то, что Олаф ей правильные вопросы не задаёт.
— Кто такой Олаф? — насторожился Бенуа.
— Да какая разница? Он один из наших, — вздохнул Мэтью.
— Кто-то из ваших пристаёт к Еве?!
— Во-первых, что за мерзкие формулировки? Во-вторых, если бы ты знал свою дочь, ты бы понимал, что ей без разницы, Олаф перед ней, наш друг Николас, отец Витторе или мать Марта, а в-третьих, если бы ей что-то угрожало, я бы и без тебя разобрался, — спокойно отметил Мэтт. — И Олаф не был просвещён насчёт статуса Евы, так что откуда у него вопросы?
— А кто такой отец Витторе? — в свою очередь спросила Марго.
— Никто. Я назвал случайное имя. Потому что, как я уже сказал — без разницы.
— Я бы на полковника подумал… — задумчиво пробормотал Ник. — Но вы уже сказали, что это не вы.
— У меня не было времени следить за всем, происходящим в Ватикане, — покачал головой Мэтт. — А если бы я попытался использовать в качестве источника, скажем, Еву, она бы… тоже мало что могла мне рассказать.
— Ну как так получилось? — закатила глаза Марго. — Вот и верь после этого в генетику! Дорогой, а я точно её мать?
Бенуа почему-то не удостоил ответом этот очень логичный вопрос.
— Довольно бессмысленно не сообщать нам, с кем ты работала, — сказал Тано. — Или ты хочешь продолжать тайно добывать эти сведения, встречаясь с этим человеком… где? Ну где ещё у тебя есть надёжное место? И все эти дополнительные пересказы потом…
— Но ведь так никто не выиграет приз! А если бы вы сами догадались, то получили бы нечто очень ценное!
— Я сам догадался, — напомнил Мэтт.
— Так ты уже и получил свою награду.
— И где она?
— Это, конечно же, моё благословение.
— В других условиях я бы подал на тебя в суд за мошенничество с призами, — отметил Мэтью.
— Но ты в этих условиях — прекрасно, да?
— Нет. Но альтернативы пока нет, — не согласился Мэтт. — Так что конкретно мы делаем дальше?
— Узнаём, что творится в конклаве, — как само собой разумеющееся сказала Маргарита.
— О-о-о-о, мы пробовали, — от этих травмирующих воспоминаний Ник попытался дистанцироваться, отодвигаясь от стола. Это чуть было не привело к падению, но экс-Мама успела заботливой рукой поймать спинку его стула и вернуть в более стабильное положение. — Это невозможно, — пояснил техник для тех, кто мог не понять его драматичные движения.
— Сын мой, ты забыл уточнить, что это невозможно для простого смертного, — улыбнулась Марго.
— Так у нас других нет, — развёл руками Николас. — Кто более простой, кто менее, но все без исключения — смертные.
— Пф-ф-ф, так было до меня.
— Но ты же не хочешь сказать… — осторожно начал Бенуа.
— Кому-то из них явится ангел. Или, ещё лучше — архангел, — просияла Марго. — Я знаю, что вы скажете: но, ваше святейшество, неужели они поверят, что архангел мог явиться в этот момент? И, опять же, в этом конклаве удивительно много традиционалистов — за что я ещё скажу кое-кому спасибо, — она слегка закатила глаза, но не позволила этой неприятности испортить себе настроение, — так что они ещё и усомниться могут в авторитете явившейся сущности. Ну, потому что Михаила, Гавриила и Рафаила им точно не отправишь — не тот случай, но они и так могут заявить, что, за исключением Михаила, эти иерархи вполне могли быть плодом воображения псевдо-Дионисия Ареопагита, а если уж им попытаться подсунуть Ремиила, как обладающего наиболее размытыми функциями — то вообще…
— Ты не угадала, что бы мы тебе заявили в ответ на это предложение, — остановил её Бенуа.
— Ни одного слова, — подтвердил Мэтт. — Я бы скорее спросил, как ты технически хочешь это реализовать?
— Ну что за вопрос? Конечно же, ангелы сами узнают, что происходит великое событие, и явятся!
— Почему я не верю, что ты это серьёзно говоришь? — поинтересовался Тано.
— Потому как, ясное дело, говорю я несерьёзно, брат мой.
— Отлично, — выдохнул глава СБ. — Тогда я готов слушать дальше.
***
Отец Жанфранко начинал думать, что в мире нет более стабильной работы, чем его: вот уже двадцать один день он заходил в боковой зал капеллы ровно через десять минут после того, как кардиналы начинали голосование, читал короткую молитву, открывал дверь чугунной печи и раскладывал ровно двенадцать щепок. В первый день церемониймейстер просто бросил куски дерева как придётся, дождался десяти часов, приоткрыл дымоход и поддувало и поджёг. Через десять минут он повторил процедуру, к концу которой появлялись два кардинала-наблюдателя в сопровождении секретаря Коллегии Кардиналов, с трепетом выслушал, как зачитывают содержимое бюллетеней, принял из рук секретаря все принесённые бумаги и поместил их в жерло печи. Несмотря на то, что он около ста раз проговаривал про себя все шаги и даже тренировался (правда, без привлечения огня), в первый день у него так тряслись руки, что несколько бумаг упали с подноса на пол. Никто, кроме самого отца Жанфранко, не посчитал это недобрым знаком. Он в начале тоже, так как был слишком занят тем, чтобы одновременно привести в действие вторую печь, призванную производить дым. Он тогда забыл полностью открыть дымоход, но быстро исправил оплошность и даже не перепутал порошки, которые должны были обеспечить надлежащую тревожную черноту дыма. На следующий день из-за четырёх туров голосования, он должен был проделать свою работу уже два раза. Получилось гораздо лучше. Церемониймейстер даже смог проговаривать про себя слова молитвы, а не: «Ровно! Ровно держи, остолоп! Как ты смог даже со второго раза не зажечь спичку?!» На третий день в его душе поселилась тревога. Выдавать её присутствие ни в коем случае было нельзя: это прозвучало бы как неверие в Божий план, а отец Жанфранко верил в Божий план даже больше, чем в то, что солнце всегда будет вставать на востоке, но… немного беспокоился. На пятый день Служитель печи, как он сам стал себя называть, поймал себя на том, что складывает щепки в определённом порядке: две параллельно друг другу на расстоянии ладони, ещё две по бокам и поверх них завершали квадрат, и так же надстраивались ещё два этажа конструкции, которая немного походила на колодец, но в этой печи стала называться жертвенником. Первое на дню поджигание жертвенника сопровождалось жертвоприношением — и так как ни ягнёнок, ни пшеница, ни первенец туда бы не поместились, Жанфранко сжигал прядь своих волос. Это не помогало. То есть… Pater noster, qui es in caelis; sanctificetur nomen tuum… уф, конечно, помогало! Ведь всё шло по плану, так? Дальше этого думать было нельзя. Эти повторяющиеся действия не были монотонными — когда всё стало получаться идеально, церемониймейстер осознал, что представляет себя древним алхимиком: вот он крутит ручку, открывает клапан, засыпает смесь, нажимает кнопку, возвращается ко второй печи, открывает трубу, изящным движением поджигает бумагу — снова шаг влево, нажатие кнопки, чуть раздуть меха… Возможно, он слишком увлекался и входил в роль. На него бросали слегка недоумённые взгляды и спрашивали, чему он радуется. Жанфранко улыбался и неизменно отвечал, что приветствует свершившееся дело. Никто его радости не разделял. А его тревога на десятый день полностью исчезла. Ему казалось, что так было всегда и будет всегда: проход через гулкий зал, возвести глаза к расписному потолку, скрип дверцы печи, двенадцать движений рукой, пауза, огонь, ожидание, всё снова, шаги за спиной, монотонный голос, зачитывающий результаты, завершающиеся неизменным «Nulla est», шуршание бумаги, алхимия, огонь, взгляд, скользящий по трубе к потолку, и… всё по новой в пять вечера с завершающим аккордом в семь. В это утро всё было так же: никто не почтил его своим присутствием в 10:15, из чего следовало, что до обеда будет второй тур. В 11:45 бюллетени принесли, произвели обычную хореографию, Жанфранко поднёс спичку и… через минуту зал начал заполнять чёрный дым. — Отец, труба! — закричал секретарь, но церемониймейстер не двигался — он точно знал, что труба открыта полностью. — Труба! — кричали уже три голоса. Кто-то оттолкнул его в сторону и сам смог убедиться, что открывать дальше нечего. Один из кардиналов-наблюдателей зачем-то принялся раздувать меха, обеспечив поступление дополнительных тёмных клубов. Присутствующие начали кашлять. Но не Жанфранко — он просто перестал дышать. Он чувствовал, что это знак свыше, и просто молился. Нельзя было это останавливать — даже если лица их закоптятся, а сознание померкнет. В воздухе стал доминировать запах серы. И вдруг всё прекратилось. Неудивительно, ведь свёрнутые листы бумаги не отличаются долгим периодом горения. Секретарь с грохотом захлопнул поддувало. — Отец Жанфранко, прекратите стоять столбом! Идёмте, мы должны доложить о случившемся Декану Коллегии. Почему-то церемониймейстер был уверен, что Декан уже знает.***
Кардинал-декан посмотрел на часы. Едва перевалило за полдень, а он уже устал. Подошло время обеда, но он не надеялся в ближайшее время получить что-то, кроме воды. В целях обеспечения безопасности им запрещалось прикасаться к какой-либо пище, кроме той, что подавали в трапезной Святой Марфы. Где сейчас был весь конклав. Кроме него. И наблюдателей с секретарём и церемониймейстером. До второго этапа голосования оставалось менее четырёх часов. Варианты не проводить его или отложить не рассматривались. Печь должна быть в рабочем состоянии не позднее 17:15. У кардинала осталось немного надежды на этот этап. Нет, они никогда не сидели в тишине, а потом вдруг принимались голосовать. Они внесли небольшие изменения в процедуру. Теперь два раза в день кто-то из присутствующих выступал с аргументами против одного из кандидатов. Они начинали с высказываний за, но это не сработало, поэтому… — Как вы уже знаете, — откашлявшись, начал отец Жанфранко, но его остановили движением руки. — Ничего я не знаю. Ко мне прибежали с криками: «Печь! Печь сломалась!», так что, Ваше высокопреосвященство, я нуждаюсь в каких-то фактах, помимо этого. — Но разве Господь… — Факты! Отец Жанфранко кивнул и рассказал всё, что делал до «Явления Дыма» — так он и назвал это происшествие, посчитав, что фритиша недостаточно и надо дополнительно на латыни сказать Fumigant phaenomenon, чтобы все осознали значимость момента. Они не осознали. Декан лишь на мгновение оторвал взгляд от листа бумаги, на котором делал пометки, нахмурился, но промолчал. У Служителя Печи повторно спросили, уверен ли он, что не вносил никаких изменений в рутину, и не замечал ли ничего странного до Fumi… до задымления. Он был уверен. Щепки горели. Но, справедливости ради, он отметил, что они служат для предварительного разогрева и производят минимум дыма — то есть такое количество, которое невозможно увидеть снаружи, если вдруг кто-то не вовремя взглянет на Трубу Конклава. Все посмотрели друг на друга с задумчивым видом. Один из кардиналов-наблюдателей спросил, не может ли всё дело быть в низком давлении? Или в высоком? В общем, в том, что заставляет дым стелиться по крышам или, как в этом случае, видимо, не покидать трубу вообще. Версию приняли без энтузиазма. В дверь постучали и вошёл человек в пыльном комбинезоне, держащий за спиной тёмный мешок. — Нашли что-то, значит? — Декан заметно выдохнул. — Это птица, — сообщил работник. — Господь мой заступник, — перекрестился отец Жанфранко. — А какая это птица? — Не самая маленькая, — уклончиво ответил извлекатель птиц из труб. — Разве это имеет значение? — в свою очередь спросил один из наблюдателей. — Конечно, имеет! Когда происходит знамение, каждая деталь важна! — Служитель печи был очень удивлён, что его коллеги не осознают таких простых вещей. — Ворон это. Будете смотреть? Церемониймейстер встрепенулся, остальные поморщились. — Вы понимаете, что это значит? — Жанфранко не отрывал взгляд от мешка. — Это значит, что несчастная птица залетела, куда не следует? — выдвинул свою версию Декан. — Но почему именно эта птица? Вспомните Бытие 8:6! — Мы не в ковчеге, — отметил один из наблюдателей, видимо, вспомнив. — Отец Станислав! Когда мы интерпретировали Библию так прямо? Ну что вы в самом деле! Ясно же, что это означает пустоту и отсутствие жизни. Мы все здесь, а там — ничего. Нам нельзя надеяться на помощь извне, мы должны надеяться на свои силы! Вспомните речь Мамы во время интронизации… — щёки церемониймейстера раскраснелись ещё больше. — С этой версией есть одна проблема, — работник почесал затылок. — Ворон не сам залетел — его туда засунули. — Ты уверен, сын мой? — спросил Декан. — Абсолютно. Смотрите, — птица всё же оказалась извлечена из мешка вместе с весьма ощутимым запахом разложения с примесью дыма. Держали её не за лапу, а за кусок толстой проволоки, вокруг этой лапы обмотанной. — Вот, тут крюк, её опустили в дымоход, сняли его навершие и зацепили там. Очень мило с их стороны. Если бы просто кинули внутрь, мы бы, во-первых, не сразу бы поняли, в чём дело, а во-вторых, адские пляски пришлось бы устраивать, чтобы его доставать! Там же больше двадцати метров длины! И загибы. Ужас. — Теперь нам нужен часовой на крыше, — Декан вздохнул. — И всё равно это знак, — настаивал Жанфранко. — И запах серы… — Вы же сами её туда положили, — работник смотрел на него, как на неразумное дитя. — Я? Я ничего… — Что, по-вашему, вы засыпаете в камеру левой печи? — Порошок. Для окрашивания дыма. — Ну. А там перхлорат калия, антрацен и сера, так что сера, в основном, одна и воняет. Но не то чтобы сильно и долго — если бы дымоход был открыт, вы бы и не почувствовали ничего. — Хм, — Служитель печи не был готов принять такие простые объяснения. — Вы проверили, нет ли там чего-то ещё? — спросил Декан, у которого появилась слабая надежда на обед. — Да, Ваше высокопреосвященство. Всё в порядке. — Слава Господу. Идёмте обедать, скоро снова приниматься за работу, — Декан поднялся, давая понять, что совещание закончено. Третий и четвёртый туры голосования прошли с результатом «Nulla est». Чёрный дым без помех разочаровал немногочисленных зрителей. Служитель печи осознал, что отныне должен быть ещё более внимательным. Похоже, кроме него, знаки видеть было некому. Что ж, Жанфранко не собирался жаловаться на то, что Бог избрал его.***
Члены конклава о знамении не узнали. Жанфранко не был рад этому решению Декана, но и не был им излишне обеспокоен — в конце концов, Он найдёт, как донести свою волю до любого. Но к своему месту служения церемониймейстер подходил теперь с ещё большим трепетом. Прошлым вечером ничего необычайного больше не произошло, но это не заставило утром смотреть на место Откровения с меньшим трепетом. Отец Жанфранко решил, что обычной короткой молитвы недостаточно и уж тем более не подобает читать её стоя. Он опустился на колени. Они упирались в кромку металлического листа, на который устанавливались перед конклавом печи. Металл отражал его слегка размытое лицо — на контрасте с сутаной оно казалось бледным. Он наклонился ниже, ещё ниже… Очертания стали размываться, но он был готов поклясться, что когда повернул голову направо, его отражение смотрело в другую сторону. Жанфранко отпрянул и зачем-то оглянулся. Никого не было, и уже настало время приступать к работе. Он снял чехол с левой печи и проверил печати — всё было в порядке. В правой тоже не появилось лишних предметов или золы. Щепки получалось выкладывать не глядя. Прядь волос он отрезал в келье — ещё немного и придётся либо меньше отрезать, либо приносить в жертву что-то другое. Пока горела первая порция, церемониймейстер смотрел на имена, выбитые по верху. Шесть предыдущих понтификов, начиная с Пия XII, рядом с которым стояла дата 2 марта 1939 года, и заканчивая Александрой IX, избранной 3 сентября 6 года. Между ними шёл период, когда Папы слегка застряли на двух именах: был Иоанн, за ним Павел, а потом два подряд Иоанна-Павла. Очень хотелось увидеть седьмое имя. Утренний тур прошёл без происшествий. Огонь, как обычно, начал жадно пожирать ворох бумаги. Но было одно существенное отличие. Церемониймейстер издал звук, напоминающий тот, что можно услышать, когда человек долгое время провёл под водой и вот снова мог вдохнуть воздух. Руками он размахивал тоже так, словно ему требовалось удержаться на поверхности. Секретарь и наблюдатели, которые подписывали протоколы, повернулись к нему с лицами, в которых читалось что угодно, но не удовольствие или заинтересованность. Жанфранко указывал на печь. Из которой не валил дым. Которая не отрастила ноги и не пошла вдруг на них. Но… Имя Мамы вдруг окрасилось красным. Это был не слишком яркий, но различимый цвет. А под ним постепенно проявлялось изображение креста. Кардиналы шагнули ближе, церемониймейстер упал на колени. Под крестом начал образовываться круг, который, едва замкнувшись, растаял, вместе с остальными спецэффектами, которые печь раньше не демонстрировала. Секретарь протянул руку и прикоснулся к имени Мамы. Поверхность была терпимо тёплой температуры. Он провёл пальцем по буквам и вдруг поднёс его к носу. — Что вы делаете? — в ужасе прошептал отец Жанфранко. — Собираю улики, — спокойно ответил секретарь. — Ничего не чувствую. Ваши высокопреосвященства, не могли бы вы… Кардиналы кивнули и по очереди приблизили носы к печи. Их заключение также было отрицательным. — Но вы же не можете подвергать сомнению?.. — Служитель печи своё рабочее место обонять не стал. — Можем. И подвергаем, покуда не доказана его божественная природа. А сейчас оставайтесь на месте и ни к чему не прикасайтесь, а я схожу за Кардиналом-Деканом, — секретарь удалился, а наблюдатели начали ещё раз пересматривать протоколы, переговариваясь между собой вполголоса. Присутствие Жанфранко они как будто игнорировали. Вскоре явились два кардинала. Лицо Декана выражало усталость, но он поздоровался с присутствующими и сразу задал самый важный вопрос: — Итак, что вы запомнили из проступивших символов? — Крест, — уверенно сказал первый наблюдатель. — Крест на горе, — задумчиво сказал другой. — Это был знак Венеры! — возмутился Жанфранко. — Там был чёткий круг, и всё это вместе… — Как римская языческая богиня могла проникнуть в явление свыше? — нахмурился Декан. — Если это оное, — быстро добавил он. — Это не указание на саму богиню, а просто женский пол, — настаивал церемониймейстер. — И что мы должны прочитать в этом? «Александра IX была женщиной»? Это не такое уж откровение для нас. — Нет. Это показывает нам, что Господь желает видеть на Святом Престоле женщину, — Жанфранко вскинул руки, удивляясь, как остальным непонятны настолько простые вещи. — Я сейчас пошлю кого-нибудь вымыть печь, и тут тоже придётся выставить круглосуточную охрану, — Декан на секунду прикрыл глаза. — Такими темпами у нас скоро некому будет готовить пищу и выполнять хозяйственные работы — все будут что-то охранять. И у нас очень ограничены ресурсы для расследования этого вмешательства в выборы, так как любые очевидные изыскания сами станут вмешательством в выборы. Dio mio! — Не стоит ли нам привлечь специалистов извне? — спросил наблюдатель. — Конклав под замком — лишние за дверью. Так это и должно оставаться. — Мы как будто в очень странной версии детектива Агаты Кристи, — отметил второй наблюдатель. — Сколько вам ещё нужно знаков, чтобы вы уверовали? — почти про себя прошептал отец Жанфранко, когда остальные удалились, оставив его присматривать за «местом события», как они его окрестили.***
— Да сколько же им ещё нужно чудес, чтобы они уверовали?! — раздражённо воскликнула Маргарита, наблюдая из окна за вечерней порцией чёрного дыма над Капеллой. — Два? — предположил Мэтт. — Максимум три. Или одно, но масштабное. — Есть идеи? — Есть одна, но там много подготовки. И она должна быть чрезвычайно тонкой, тщательной и незаметной. — Выкладывай. — Нужен список всего, что кейтеринг завозит внутрь. — Кто? — Изначально предполагалось, что все припасы будут браться из того, что заранее заготовлено, так? Но никто же не рассчитывал на такой продолжительный конклав, значит, что-то им точно доставляют из еды и прочих расходников. — Сейчас узнаем. Но сразу говорю, там есть мои хорошие знакомые, и я не согласна их травить. — Моих знакомых там нет, но, как ни странно, я не согласен травить даже незнакомых мне людей, так что успокойся.
