(С)вязи

      Его звали, однако голос разбивался о невидимые барьеры, не давая понять кому он принадлежит. Он пытался идти навстречу, но некто кружил вокруг него, путая и заводя в ещё более запутанные дебри сознания. Дёргал за плечи, за волосы, одежду, заставляя оборачиваться и раз за разом терять ориентиры. Это бесило. Он не мог закрыть уши руками, убежать или исчезнуть – его тут, кажется, заперли – словно готовя к пытке.       Только он об этом подумал и в голове сразу же всплыли старые образы: вот его, подхватив за плечи, двое вооружённых солдат тащат по подземному коридору. Источниками света служили восковые огарки, переплавленные явно не раз. Всё болело нещадно. Казалось, будто сухожилия, словно перетянутые струны музыкального инструмента, вот-вот лопнут, так что он отчаянно пытался хоть как-то дотянуться до каменной плитки, дабы снизить нагрузку. Маленькие пальчики ног кровоточили, а пятки были разбитыми в кровь после долгого хождения босиком. Где-негде лопались волдыри от сильных ожогов. Обуви им не давали, заставляя ходить по каменным дорожкам, раскалённым под полуденным солнцем, так что прохлада, веющая от пола этого подземелья, была сродни Божьему благословению.       Однако Бог здесь был свой.       Его завели в глухую камеру и дышать стало невыносимо. Всё помещение впитало в себя запах мочи, дерьма и пота, хотя и было достойно вычищено. Свет проходил сюда слабо – его единственным источником было маленькое окошко двери камеры.       Мальчишку швырнули на пол и, как он вспоминает теперь, ему сказали на родном языке:       - Осмысли свою жизнь, пойми: то, во что ты верил, было блажью. Твой бог тебя не уберёг, зато Аллах привёл в свою обитель. Забудь свой дом, семью и бога, ведь Он один. Покайся и прими истинную веру, нашу веру в Аллаха, и будет тебе вода, еда и служба во славное имя нашего падишаха, во имя Господа. Ты есть собственность Султана. Посиди и подумай, оградись от суеты. Покайся и возродись, научись держать меч. Тебе позволят принять новое имя и начать новую жизнь, нести священную волю нашего Правителя на весь мир, а как не захочешь – то будешь убит.       Тоненькие детские коленки вгрызались в твёрдый пол. Словно иголка, которая, проткнув ткань, упёрлась в железный напёрсток. Он вскочил и откинул сальную чёлку, сверкнув озлобленными глазами. Однако молчал.       Двое взрослых смотрели на него выжидающе, но, не найдя ответа, обернулись к выходу. Мальчишка кинулся к ним, намереваясь ударить со спины, но натолкнулся на запертую дверь, испещрённую длинными царапинами – от потолка до самого пола. В тот момент он и не подозревал, что и сам скоро будет лезть на стены. Дав волю накопленной смеси гнева и скорби, он пнул дверь один раз, два. А потом заплакал.       - Я вас ненавижу…       Мимо проносились осёдланные лошади, звенели скрещённые в схватке на смерть клинки и раздавались граничащие с отчаянием, но неизменно родные голоса людей, которых его заставляют забыть. И ведь забыл же, много лет погодя.       Ввысь взмывали столбы чёрного дыма, щекоча нос запахом жжёного дерева и мяса, входящий в ноздри и коптящий детские лёгкие. Густые облака наверху окрасились в алый – как и земля, не успевающая впитывать в себя реки струящейся по ней крови. К этому едкому запаху железа он уже привык, как и к затихающим выдохам смертельно раненных воинов, захлёбывающихся в собственной кровавой пене. Сейчас он переместился туда, с чего всё и началось, и ужас от увиденного тогда окатил его с ног до головы.       Мыслить о чём-то, как и чувствовать что-то, не было мочи. Время одновременно и застыло, и неумолимо отсчитывало секунды ударами сабель и кулаков, смазавшись в одно мгновение истинного ужаса. Они сидели на земле, прислонившись к спине остывающего тела коня. По другую его сторону должно было лежать тело какого-то парнишки, с всаженной по самую середину стрелой в груди. Недавно ему поручили вывезти их отсюда, но в какой-то момент что-то пошло не так, и вот они здесь. И мёртвые, и живые. Узревшие само Пекло.       Фигура сбоку плакала, сжимая его руку и выкрикивая его имя. Мальчик икал и вытирал катящиеся по лицу слёзы, делая резкие полукрики-полувдохи. Но как парень не старался, повернуть голову и увидеть лицо не получалось, а впереди поле битвы постепенно заволакивало полугустым маревом, перенося в немного спустя.       Следующей картиной стало то, как белая фигура неизвестного всадника схватила плачущего мальчика и, перекинув через своё плечо, развернулась прочь. Парень было подскочил чтобы ухватиться за отчаянно вытянутые к нему детские ручки, но руки одёрнулись, стоило ему увидеть лицо мальчика – оказавшееся чёрным провалом, вызванным утерянным фрагментом памяти. Голова раскололась надвое и его затянуло в эту пустоту, выплюнув посреди пространства сознания. Он вернулся к самому началу, где этот ныне незнакомый голос одёргивал его и пытался запутать, и он заново, по крупицам, стал пытаться собрать свои мысли воедино… Аж пока не проснулся.       Глаза открылись резко, а вот ощущение собственного тела удалось вернуть не сразу. Взгляд упёрся в тёмный потолок скромно убранной комнаты. Дышалось тяжело, а кожа была покрыта липкой влагой. Сон его напугал, но чем именно вспомнить он уже не смог – образы растаяли, стоило ему вернуться в сознание. Ощущался лишь выравнивающийся темп колотящегося сердца, а в тяжёлой голове непонятные остатки увиденных было картинок стремительно таяли.       Постепенно рассеивающаяся темнота за окном указывала на то, что времени на раздумья у него не осталось и пора вставать. Застегнув ремень на поясе, он вынул из-под пуховой подушки два кинжала. Один был простым, с затёртой рукоятью, второй же наоборот – вычурным и с виду почти не использующимся. Покрутив его в руке, он в итоге спрятал его вновь под подушку. Параллельно поправляя ворот рубахи, парень по очереди проверял свои ножи, которые не оставлял даже при отдыхе. На поясе закрепил флягу с водой и увесистую сумку, от которой сразу же повеяло дурманом сушёных трав. Он не мешкался и собрался как раз к Фаджру , о которой оповестили гудком с башни.       Валиде не пропускала ни одного намаза, прося о погоде, здоровье и благополучии Империи и детей. Помолившись в своих покоях, она по обычаю выходила в сад, где её всегда встречал он, готовый её сопроводить во время прогулки.       - Валиде-султан. – он поклонился ей.       Она была одета в ярко-зелёные ткани, закрывающие увядающие, но ещё пышные груди, а камни и золото, которыми были вышито её платье, сколько бы они ни были драгоценными, но всё равно не могли затмить чайного блеска её глаз. Мать Султана одарила его улыбкой и благосклонным кивком головы. Эта женщина всегда восхищала тем, что, будучи привезённой в Стамбул и окунувшись во все дворцовые драмы и дела Империи ещё в юности, она так и не утратила свой цвет и красоту душевную, при этом держа в руках и контролируя собственноручно больше двух сотен девушек гарема. Да и, если посмотреть и сравнить, прыти и энергии у неё было побольше, чем у некоторых молодых. Её волосы, словно поцелованные солнцем – золотистые, в которых исчезала седина. Что ни на есть – роксоланская ведьма, как её называли некоторые.       - И тебе доброе утро, Саске. Выглядишь неважно. Неужто шайтан дурные сны наслал?       Парень смотрел вперёд, не поведя головы на старое имя.       - Госпожа, извольте вам, как слуге Божьему, называть его иного слугу так, как его перед Ним освятили. Меня зовут Шахин, и извольте меня отныне только так.       Женщина спрятала свою улыбку под прозрачной вуалью и продолжила молча идти по дворцовым садам. Роса тысячами кристалликов разбивала игривые солнечные лучики, рассыпаясь и постепенно тая. Выйдя на холмик, они встали подле беседки, наблюдая открывшуюся панораму на оживший после тёмной ночи город.       - Скажи же, молился ли ты сегодня утром?       - Увы нет, Госпожа. Потому я винен вам одну безвозмездную просьбу.       Вздохнув и огорчённо покачав головою, она взошла в беседку и села на вырезанную из драгоценной горной породы скамейку. Прибрав подол платья, она положила подле свою руку, приглашая сесть рядом.       - Когда ты был совсем мальчишкой, ты умудрился сбежать из подземелья и застать меня за идолопоклонничеством в домике, что однажды возвёл для меня в уголке садибы мой покойный муж. Хоть сколько и лет прошло, вовек я не могла забыть о доме и семейном ремесле – колдовстве, и уж подумала, что расскажешь ты о том, что увидел меня с камнями и травами, и настанет мне конец.       Саске, который слышал эту историю явно не впервые, едва ли сдержал свой раздражённый вздох, однако женщина заметила его напряжение и накрыла его руку своей.       - И я решила тебя убить. Так, чтобы ты умер, не успев ничего никому разболтать.       - Да, - он облизнул свои сухие губы и поправил саблю на поясе, - Вы на меня наслали хворь, но я не умер. Вы тогда почувствовали на себе её сами.       - Так и было, - согласилась она. – Наслав на тебя несчастье, я получила его же в ответ. Я не верила в то, что такое могло случиться. На следующий день я пришла разузнать твою судьбу и мне показали тебя – прикованного к постели, но живого. Через день я вновь пришла. Ты лежал в бреду и звал мать, а на твоём плече, у шеи, горела лунница . Она тебя и уберегла. Я успокоила её и она более не появлялась. И хворь прошла. Как раз через день ты должен был идти в мечеть и посвятить себя Аллаху. Все подумали, что это Он тебя спас, выбрал тебя для службы.       - На всё Его воля и я Ему верен.       Валиде посмотрела прямо на него, отвлекаясь от наблюдения пейзажей. Встала, походила по беседке и вконец снова обернулась в сторону города. Утопающая в утренних солнечных лучах гавань походила на муравейник: сотни людей в самых разнообразных одеждах сновали туда-сюда, однако из-за высоты холма, на котором стоял дворец, невозможно было разобрать конкретных личностей. Толпа словно была единым организмом, каждый элемент которого выполнял разные, но в то же время направленные на поддержание жизни города задачи. Организм, соединённый с разными частями города узкими улочками, неизменно выводящими на набережную, к портам и лодочным станциям. По главной водяной артерии, объединяющей два моря – Босфору, соединяющей совершенно разные миры, неспешно ходили парусники. По рыжим крышам продолговатых домов прыгали дети и кошки, а в уютных двориках, порослых зеленью, варили кофе взрослые. Погасли в окнах свечи, повыходили на улицы знающие грамоту люди, ночами без устали читавшие дорогие книги. Это был город, где смешиваются культуры и кровь разных народов, где передаются знания и где, казалось, могли оценить и продать целый мир. Здесь пахло рыбой, морской солью и специями, нагретыми под южным солнцем. Колыбельная многих османских правителей, город Стамбул, Истанбул или же Константинополь.       - Мой супруг велел тебе брить лицо для того, чтобы единственный неостриженный муж, живущий возле гарема и лично охраняющий его султаншу, был более похож на евнуха. Прошло полгода после его смерти. Так почему же ты до сих пор следуешь его воле, Шахин?       - Мне затем приказал ваш сын. Устами падишаха Господь обращается к нам. То, что говорил мне ваш покойный муж и то, что говорит ваш сын – на всё Его воля.       - А если бы не приказывал?       - Всё равно бы брил. Она у меня почти не растёт.       Отойдя от перил, женщина направилась к выходу из беседки. Саске опередил её, подав руку. Приняв помощь, она приподняла подол платья и спустилась на дорожку. Между ними повисла тишина, да так и осталась на протяжении всего дня, периодически прерываемая лишь приказами и парочкой дежурных фраз. После захода солнца, возвращаясь в гарем, она остановилась и сказала ему:       - Ты должен мне одну просьбу.       - Да, госпожа. Какую же?       - Не оставляй меня раньше, чем я умру.       Часы сменялись днями, а дни – неделями. Странные сны больше к нему не являлись, как и другие. Каждый день на службе у Валиде был похожим. В гарем ему входить строго запрещалось, хоть он и был её избранным телохранителем. Во время того, как она находилась там, он мог выполнять её мелкие поручения – ходить за тайными покупками, развязывать язык конкретным людям, а иных, бывало, заставлять умолкнуть навечно. Подобные дела спустя предыдущие пару лет стали уже привычными и Саске начала одолевать скука. По пять намазов в день, минимум по пять походов в город в месяц, максимум по пять убийств за год. Он был благодарен госпоже за оказанную милость, ведь иначе его бы поставили в обычную дворцовую стражу или регулярное войско; а там всё было бы ещё хуже – он стоял бы и служил на одном месте десятилетиями, так и не увидев не научившись большему. Аллах действительно был к нему милостив, но он никак не мог смириться со своей судьбой. Он обещал не покидать Госпожу до конца её века, Богом клялся, однако сердце стало тянуть за дворцовые стены, за горизонт. Хотелось обрести больше свободы, и он боялся, что тайно и неосознанно стал желать Валиде-султан смерти. Он молился и о здоровье Госпожи, и о переменах, но они взаимно друг друга исключали. Не видать ему мира, пока она остаётся тут, а уехать она не могла.       Так и проходило, тянулось время, настало очередное утро. И в тот же день желания Саске исполнились.       День начался привычно. Солнце взошло с востока, а Саске, сидя на краю кровати, снова крутил в руках свой кинжал. В этот день ему почему-то очень сильно хотелось взять его с собой, однако, отмахнувшись от ненужной мысли, он спрятал его под подушку. Он расстелил ковёр и прочитал молитву, после встал и отряхнулся. Огладив ножны своей шашки, он вышел наружу и направился к гарему встречать госпожу. Она по обыкновению неспешно вышла к нему, в новых тёмно-лиловых тканях. Хотя она не торопилась, лицо её выражало беспокойство. Морщинки выделялись сильнее, сойдясь меж бровей и на лбу, а уголки рта были опущены.       - Доброе утро, госпожа Валиде-султан, - он поклонился, положив руку на сердце.       - Доброе утро. Пусть Аллах наполнит твой день добротой и добром, - она одёрнула рукава платья, натягивая их на запястья, - Проведи меня до покоев Султана. Боюсь, времени ждать пока сын ко мне наведается у меня сегодня не предвидится.       - Как вам будет угодно, моя Госпожа.       И он, молча, последовал подле Валиде, не задавая лишних вопросов. Женщина не могла оторвать взгляда от его отросших смоляно-чёрных волос, убранных в небрежный пучок. Саске был человеком службы, которого она вырастила для своей защиты. Глядя, как с каждым днём огонёк юности и амбиций в его глазах медленно гибнет, она понимала, что он не любопытствует не столько от серьёзного отношения к делу всей его жизни, сколько от гложущей его изнутри скуки. Те знания, что она ему вверила, годились вовсе не для телохранителя – парню пристало быть лихим, бродящим по свету колдуном или хотя бы одним из сотни звеньев её информационной паутины, которую она долгие годы оплетала вокруг всего мира. Однако его же навыки являлись фактором, что не позволяли ему уйти – они напрямую указывали на секрет Валиде-султан. С её стороны отпустить его от себя с этими знаниями было бы всё равно, что обернуть вокруг собственной шеи петлю.       Она снова вспомнила тот день, когда мальчик застал её за ритуалом. В тот тёплый вечер она, в слезах, поставила миску с водой под лунный свет, дабы через неё, словно окно в мир неживых, в последний раз вызвать образы родных, которых когда-то у неё забрали. Казалось бы, она давно обрела дом в неродном для себя крае - под новым именем Хюррем посвятила всю себя служению Аллаху, мужу и детям, искренне веря в то, что делает – ведь пути назад уже не существовало. Её мать когда-то обучила её многовековой семейной магии, и именно это не дало ей убежать от того «я», которое ей более не было удобно помнить. Ясное дело, умея и зная как увидеть образы былых любимых снова, она поддалась искушению, ведь из головы, может, и можно выбросить все чувства, но из сердца никак нет. С того самого дня она не переставала задаваться вопросом: «Чей именно промысел обратил взор мальчика на неё во время таинства?».       Будь то Аллах или Христос, однако кто-то из них уберёг мальчика и от смертельного проклятия. Эта встреча предположила то, что женщина, посчитав это за судьбу, передаст свои знания дальше, и так и произошло. Теперь же происходит и то, что происходит сейчас – то, что спасло когда-то мальчику жизнь, теперь не даёт ему жить уже юношей.       Она взглянула на него снова, но уже обратив внимание на то, во что он был одет – простые штаны и рубаху - и это посреди сада, в сердце самой влиятельной и могущественной Империи на свете. Не смотря на наличие у него более подходящей к месту модной одежды, он предпочитал практичность изыскам. Или, как ей пришло в голову, ему могло казаться, что привыкнув к подобным вещам, он привяжет себя к этому месту ещё сильнее.       Она направлялась к своему сыну с абсолютно абсурдным прошением, поэтому отчаянно перебирала варианты того, как ей вести будущую беседу.       - Шахин, я иду просить Султана разрешения о том, чтобы позволить тебе проживать в гареме и быть хранителем моих покоев.       - Госпожа… – резкий выпад из привычной ситуации, спровоцированный неожиданным заявлением, чуть было не выбил парня из колеи, - Вы…       - У меня появилось тревожное ощущение, словно мои вещи кто-то трогает. Я, было, считала, что уверена в своих служанках, и далее не хочу переставать быть уверенной, однако это не та ситуация, где стоит поступать как «хотелось бы». Мои покои, мой кабинет – здесь необходимо поступать как «нужно». И раз единственный в ком я уверена сейчас полностью - это ты, то мой сын не должен будет долго думать.       Они молча прошли в главный дворец к Султану, где Саске пришлось прождать Валиде под дверьми покоев правителя минимум час, прежде чем вопрос оказался решённым. Женщина вышла оттуда слегка на нервах, зато с заявлением, что покои юноши будут подле её. Чудо, что приказа остричь его не последовало. Он и так прекрасно понимал что будет, если поддаться минутному удовольствию с девушкой, принадлежавшей падишаху Империи. Лучше и дальше продолжать снискать женскую ласку во время поручений за пределами дворца, как и раньше, а иначе не снести ему своей головы.       Приказав слугам отнести его вещи в новое место, они с Госпожой сами направились туда, чтобы проконтролировать процесс. Впервые ступив на порог гарема, он сразу же отбросил предположения о том, что он мог быть первым мужчиной «при себе», зашедшим сюда. Сложно уверенно заявлять, что ради красавиц, которые тут проживали, совсем никто ранее не рискнул жизнями. Девушки, узнав новости, не постыдились принарядиться и выглянуть, чтобы встретить редкого гостя. От обилия разноцветных сукон, блеска драгоценностей и запахов духов, коими Султан задаривал своих наложниц, кружилась голова. Перед глазами рябило от разнообразия лиц и платьев – создавалось ощущение, словно ты оказался в райском саду, по которому носятся красавицы, звонко смеясь и поя песни. Редко кто имел смелость и средства взять двух и более жён, а здесь их было целых две сотни – это место как нельзя лучше показывало богатство и могущество правителя. И, как полагается всякому богачу – к главным своим сокровищам он никого никогда не подпускает.       Проследовав за наставницей наверх, они взошли на второй этаж. Он представлял собой большой балкон с дверьми в комнаты по краю. Обогнув периметр всего помещения, он замыкался, вернувшись к главной лестнице. Сверху вниз смотрели на остальных сама Валиде-султан и наложницы-фаворитки. На потолок была подвешена большая люстра со свечами.       Отворив двери в свои покои, женщина со спешкой вошла внутрь. Последовав за ней, Саске закрыл за собой массивные, резные двери. Валиде подошла к столу, по которому в непривычной ей манере были разбросаны бумаги, и в этот же миг из-под него выскочил неизвестный и, зашипев, оттолкнул её от себя. Мгновенно среагировав, Саске поднял тревогу и тут же метнул в него нож, однако промазал – он всадил его в деревянную раму окна, из которого вторженец выскочил мгновение назад и побежал прочь. Парень хотел было проследовать за ним, однако, увидев наставницу на полу, был вынужден остаться. Он присел и увидел, как на её лиловых одеждах в районе груди медленно распускается чёрная роза. Чайные глаза уже успели потерять незначительное количество влаги и свой былой внимательно-изучающий, но заботливый взгляд. Он прикрыл её веки ладонью и обратил внимание на её руки – в одной лежала выдернутая у убийцы из головы светлая прядь.