(С)вязи

      Запорожские казаки в первую очередь были воинами, сформировавшие свои войска ради защиты южных земель Киевской Руси от навалы Золотой Орды и крымских татар. Селились они за Порогами вдоль Днепра, возводя свои крепости – Сечи, и тренируя будущих товарищей владению оружием и искусством боя.       Одним из самых влиятельных средоточий казаков была Хортица. На одноимённом острове посреди реки стояло укрепление, ограждённое высокими стенами и рвом – это и была Сечь. Полноценным островом Хортицу было назвать довольно сложно, однако факт оставался фактом: перед ним Днепр разделялся на два потока: первый – широкий, полноводный поток реки с редкими выглядывающими скалами, а второй же – небольшая речушка, которую в определённых местах без особых усилий можно пересечь вброд. Весной, когда возвращалось тепло, она бурлила и кипела, подпитываемая талыми снегами. На юге острова она вновь вливалась в основное русло.       Некоторые известные казаческие рода, как Учиха, могли позволить себе учить своих детей воинскому (да и не только) делу с малеча. Дисциплины изучались параллельно друг другу, а в день могло быть и по нескольку разного вида тренировок. Но чтобы заслужить доверие семьи и Сечи и предстать перед Кошем, приходилось работать как проклятым, проявляя не только мастерство в бою, но и стойкость духа. Если его приняли, то ему предоставлялась возможность выбрать себе собственную лошадь – она становилась его одним из самых преданных друзей.                            Солнце вставало стремительно, словно ему было невтерпёж заняться своим обычным ежедневным обходом небесных владений. Выглянув из-за покрытого сизой дымкой горизонта, оно бросило свой пылкий взгляд на двух подрастающих молодых людей, что стояли у опущенного деревянного моста через ров, блюдя безопасность крепости. Оба были одеты в простые белые льняные рубахи, сверху которых плотно сидела стальная кольчуга, синие шаровары и кожаные сапоги. Талию обтягивал широкий, вышитый серебром пояс, к которому крепилась сабля, а низ штанов, чтобы наверняка, плотно был обмотан чёрными лентами.       У одного из мальчиков через два таких солнечных обхода скоро должен быть День рождения. У второго он будет осенью, ровно через четыре месяца и двенадцать дней. Считал он лично.       «Доверяя молодым людям безопасность войск ночью, казаки выражают им своё доверие перед тем, как они станут их товарищами», - крутились в голове Шисуи слова дяди. – «Выстояв всю ночь, не смыкая глаз, вы покажете, что достойны их доверия перед тем, как вас внесут в реестр.»       Шисуи обернулся к Итачи, стоявшему немного поодаль и так же смотрящего на него. Шисуи не мог устоять на месте, шаркая по мелкому каменному крошеву на земле ботинками, в то время как брат затаил дыхание, боясь лишний раз пошевелиться. Кивнув в сторону взошедшего солнца, он улыбнулся. Улыбка была подхвачена.       - Мы прошли – промолвил одними губами Итачи.       - Мы сделали это.       В следующий момент на их плечи опустились ладони сменщиков. Ободряюще похлопав, они приняли смену, не проронив ни слова, но тепло улыбаясь. Вскоре за парнями пришли. Ровно с того момента, как они сошли с поста, они перестали быть детьми.       Солнце видело, как из казарм в округе повыходили прихорошившиеся мужчины с саблями. Круглое поселение само походило на него, озаряя округу теплом и светом. Единственным различием было то, что тепло солнца грело природу и тело, а то тепло, что исходило из человеческих сердец – души. Люди толпами по прямым улицам шагали в центр – главной площади, где перед церковью были назначены сборы. Каждый из воинов был переполнен гордостью за новое поколение, что со временем заменит их самих.       Светился изнутри и Данзо, ведущий за собой двоих Учих. Хотя, наблюдая за их обучением, давно было ясно, что день их внесения в реестр близок, успех не мог не радовать. Старейшина был рад разделять это счастье смены поколений не один.       Толпа на площади расступилась, пропуская их троих вперёд. Итачи и Шисуи приветствовали молчаливыми кивками. Встречаясь взглядами, каждый из посмотревших опускал руки с оружия, достойно расправив плечи.       Оставив парней стоять перед толпой, Данзо взошёл на возвышение для старшины, замыкая ряд из уже стоящих там людей. Все были в сборе.       Опустив головы, парни, затаив дыхание, не смели смотреть вверх. Они уже знали кто там был: завёрнутым в алый жупан, в центре стоял атаман войск Сарутоби, по обе руки от него, в зелёном, судья Нара. В синем был есаул Учиха и, в жёлтом, писарь Яманака. Остальное место рядом с ними занимали старейшины с Данзо, в чёрном. На земле, по обе стороны от пьедестала, двое хорунжих держали развёрнутые на ветру хоругви. Чуть поодаль конюхи присматривали за пригнанными лошадьми, а по бокам уже стояли сотники и десятники, замыкая круг за спинами парней.       Сарутоби Асума, подняв вверх могучую булаву, призвал люд слушать.       - Объявляю собрание Коша Запорожского открытым!       Его голос, властный и глубокий, словно раскат грома посреди бела дня пронёсся над площадью.       - Воины. Да склоните головы перед этими двумя. Хранили они вас, оберегали сон Сечи этой ночью, дабы не прошмыгнул ни один зверь и топотом он своих вас не будил. Тихо ли было?       - Спалось нам спокойно, да храни нас Бог!       Атаман опустил булаву и склонил свою голову. Остальные сделали то же самое.       - Учиха Шисуи. Учиха Итачи. Считаете ли вы себя достойными доверия товарищей, примете ли их доверие заслуженно?       - Да. Да храни нас Бог.       Они поклонились в ответ.       Перед ними стоял столик, накрытый скатертью. На нём стояли две стопки, до краёв наполненные самогонкой. С такого же столика, только перед собой, Асума поднял свою, наполненную наполовину.       - Выпейте же вы за здоровье своих братьев, за Украину!       Задрав нос и выставив руки в боки, парни решительно замотали головами.       - Да как же нам оружие за братьев, за Неньку держать, как пьяными будем?       Улыбнувшись, он опустил стопку.       - Так клянитесь же вы, что слово держать своё будете, как перед Сечью, так и перед всей Украиной!       И, положив руку на сердце, они заговорили:       - Україно, свята мати героїв, зійди до серця мого,       прилинь бурею вітрів кавказьких,       шумом карпатських ручаїв,       боїв славного завойовника батька Хмеля,       тріумфом і гуком гармат революцій,       радісним гомоном Софійських дзвонів.       Нехай душа моя в тобі відродиться,       славою твоєю опроміниться,       бо ти, Пресвята, все життя моє,       бо ти все щастя моє.       Задзвени мені брязкотом кайданів,       скрипом шибениць в похмурі ранки,       принеси мені зойки катованих у льохах,       у тюрмах і на засланнях.       Щоб віра моя була гранітом,       щоб росла завзяттям міць,       щоб сміло йшов я в бій,       так, як йшли герої за тебе, Свята,       за твою славу, за твої святі ідеї.       Щоб помстити ганьбу неволі,       потоптану честь, глум катів твоїх,       невинну кров помордованих дітей твоїх,       величну смерть героїв української нації       і тисяч інших незнаних нами,       що їх кості порозкидані або тайком поховані.       Спали вогнем життєтворчим всю кволість у серці моєму,       страху нехай не знаю я, й не знаю що таке вагання.       Скріпи мій дух, загартуй волю,       в серці замешкай моєму, зрости мене до ясних чинів.       для тебе в чинах нехай знайду я смерть,       солодку смерть в муках за тебе.       і розпливуся в тобі та вічно житиму в тобі,       Відвічна Україно: свята, могутня і соборна!              (Украина, святая мать героев, сойди к сердцу моему, прилей бурей кавказских ветров, шумом карпатских ручьёв, боёв славного завоевателя отца Хмеля, триумфом и звуком орудий революций, радостным звоном Софийских колоколов. Пусть душа моя в тебе возродится, славою твоею облучится, ибо ты, Пресвятая, вся жизнь моя, ибо ты всё счастье моё. Зазвени мне лязганьем оков, скрипом виселиц в пасмурные утра, принеси мне вопли истязуемых в погребах, в тюрьмах и в ссылках. Чтобы вера моя была гранитом, чтобы росла упорством мощь, чтобы смело шёл я в бой, так, как шли герои за тебя, Святая, за твою славу, за твои святые идеи. Чтобы отомстить позор неволе, попранную честь, глумление палачей твоих, невинную кровь измученных детей твоих, величественную смерть героев украинской нации и тысяч других неведомых нами, что их кости разбросаны или тайком погребены. Спали огнём жизнетворческим всю слабость в сердце моём, страха да не знаю я, и не знаю, что такое колебание. Скрепи мой дух, закали волю, в сердце поселись в моём, вырасти меня до ясных чинов. Для тебя в чинах пусть найду я смерть, сладкую смерть в муках за тебя. И расплывусь в тебе и буду вечно жить в тебе, извечная Украина: святая, могущественная и соборная!)       Поскольку людям Бог не даровал пары крыльев, то полётом обычно у казаков называют моменты, когда вверх взмывают их души. И это не про смерть, а про моменты, когда ты по-настоящему жив. Разумом человек где-то далеко-далеко, в состоянии эйфории.       У кого-то это происходит во время ожесточённой битвы, у кого-то – при пении песен или исполнении танцев, игре на инструментах. Не перечислить всего того, что придумали люди – так и не посчитать тех вещей, к которым пристрастились их души.       И Итачи понял, что впервые он взлетел только что – в момент, когда они с Шисуи говорили клятву, а после – когда Иноичи Яманака пером выводил в реестре их имена.                            Когда люди разошлись, всё командование сошло на землю и подошло к парням. Асума вышел вперёд и положил свои грубые, в множестве битв держащие оружие, ладони. Несмотря на шершавость и сухость, они, казалось, вливали всё то тепло, что исходило изнутри атамана, прямо в их сердца. За тёмной, ухоженной бородой мужчины скрывалась искренняя улыбка и Итачи с Шисуи понимали – далеко не всегда о характере можно судить по внешности.       - Вы двое – большие молодцы. Я видел ваши тренировки, а Фугаку я лично попросил рассказывать мне о ваших успехах. В формате ежемесячных отчётов о состоянии нашего славного войска, конечно, - он с хитрой улыбкой подмигнул. – Признаться честно, часть отчёта о вас была самой интересной.       Парни стушевались. Итачи слегка надул щёки, а Шисуи залился краской.       - Они заслуженно получили свои звания, Асума, - старший Учиха явно чуть ли не лопался от гордости, но виду не подавал. В конце концов, сам Асума и остальные понимали, что это часть его характера. Эта черта была одной из решающих, когда его впервые избрали, а в последующем избирали повторно в чин есаула в течение последних двух лет подряд.       - Немудрено, что их внесли в реестр раньше, чем это делают обычно. Удивительно бывает на свете. Они безусловно талантливы, – вставил своё слово Нара Шикаку.       - У Хатаке сын так вообще седой, сколько вот они оба тренируются, – Иноичи поправил чёлку, - Хотя что Какаши, что сам Сакумо – оба седыми родились. Горе от ума, получается?       - Но и господин Нара тоже умный… - тихо пробормотал Шисуи. Им неловко было слушать разговоры взрослых людей. С детской наивностью они смотрели сначала то на одного говорящего, то на другого. Фугаку строго посмотрел на них.       - Когда командование ведёт обсуждение, остальные стоят по струнке смирно!       Асума рассмеялся.       - Да вас как послушать, складывается впечатление, словно я попал не на собрание высших чинов, а в компанию старух из деревни – им бы только кости перемывать, - он три раза сплюнул через левое плечо и постучал по столику с самогонкой. – Не дай Бог, вас переизберут в следующий раз!       Конюхи, стоящие поодаль, неловко переминали ногами, усердно делая вид, что ничего не слышали. Лошади захрапели и встрепенулись, привлекая внимание.       - Парни, вам пора. Меланка и Волошка уже заждались вас, - Нара указал большим пальцем через плечо на них. – Желаю вам удачи. Выберите хороших скакунов.       Фугаку присел на корты перед ними, когда остальные мужчины попрощались, высказав свои напутствия.       - Ну что, у вас есть идеи, куда направитесь? С чего хотите начать?       Итачи и Шисуи пребывали в немного ошеломлённом состоянии. Как и все остальные дети, они представляли командование несколько иначе – примерно таким же серьёзным и внушающим благоговейный трепет, как на Собрании перед всеми. Но теперь они не дети и им оставалось лишь переварить и принять только что открывшуюся им сторону людей, которые только что ушли. Взросление – это всегда про изменения. То, что со временем меняются взгляды, мнения и выводы – это нормально. Такова суть человеческой натуры: те же животные после того, как на них напал хищник, обязательно будут обходить это место стороной. Даже Фугаку, который приходился обоим как отцом, так и дядей, открылся им в совсем другом свете. В моменты радости за ребят, в его обычной манере не терять лицо появлялась брешь – и через неё парни смогли разглядеть истинное количество и богатство эмоций, которые он, оказывается, испытывает. И испытывал их всегда.       - Учтите, что я не позволю вам взять одну из тех, с которыми проводятся тренировки.       - Я хотел бы заехать на рынок, - ответил Шисуи. – Я себе присмотрел одного коня.       - А ты чего бы хотел, Итачи?       - Я хочу в Дикое Поле. Помнишь, как ты взял меня покататься? Там был табун. И у меня остались счёты.       Фугаку не сдержался, чтобы улыбнуться. Конечно, он помнил. Это было не так уж и давно.       - Помню. Значит сначала мы пойдём за конём Шисуи, а потом займёмся тобой.       - А как же Сечь, отец? Разве ты можешь её оставить? Тебе можно уехать?       Мужчина поднялся и погладил рукоять своей сабли. Он вспомнил тот день, когда они с Итачи носились верхом к югу от Хортицы. Хотя настоящее Дикое Поле и расстилалось ниже по Днепру, его сын окрестил им место, которое максимально походило на него: как из-за золотых лугов, стелящихся по холмам, так и из-за его обитателей. Тогда, Фугаку, подчинившись желанию сына рассмотреть Дикий табун поближе, чуть не потерял его, забыв почему именно этот табун называли Диким. На опушке бордово-жёлтого леса, там, где он выходил на неосвоенный степной край, решили приостановиться лошади. Большой табун, исчислявший около двадцати разномастных голов, спокойно жевал только начавшую преть под непрерывную дождливую морось жухлую траву. Во время того, как мужчина забивал сушёный табак в люльку, молодой вороной жеребец помчался прямо на Итачи, сидящего верхом на одной из кобыл из общей стайной. Не успел мальчик и глазом моргнуть, как уже лежал на жухлой траве, а его лошадь, в попытке защитить наездника, укусили за шею. Словно огромный ворон, расправивший свои чёрные крылья, жеребец встал на дыбы и, закрыв небо, намеревался размозжить голову мальчика ногами. Итачи откатился в сторону, поэтому копыта Крука врезались во влажную, не успевшую покрыться снегом, холодную землю. Взмахнув наотмашь своей саблей, мальчик заставил отойти коня назад. Жеребец пронзительно заржал, широко раскрыв свои налившиеся кровью чёрные глаза. В следующую секунду Фугаку стал меж ними и ударил сам, едва его не задев: «Прочь! Пошёл отсюда!» - кричал он ему потом вслед, пока Крук не вернулся в разволновавшийся табун. Они вернули лошадь Итачи и, собравшись, под шум ветра и стук копыт, в абсолютном молчании, вернулись домой, когда уже глубоко стемнело.       Поправив смявшийся подол своего тёмно-синего жупана, он, зажав меж зубов люльку, чиркнул кремнием над забитой табаком выемкой.       - Мне можно ехать, - ответил Фугаку, закурив, - Крук тебя уже заждался. Ты готов.       Фугаку заранее договорился с Хатаке и Асумой чтобы его подменили. Он верил в знаки, хоть и не признавал этого. То, что его сын встретился с тем жеребцом, а в последствии дал ему имя, что-то да значило.       - Седлайте, и выезжаем. Ждите меня у въезда.                            Через около десяти минут к двоим парням на заезженных, с обвисшими спинами лошадях, вышел Фугаку, верхом на своём холёном тяжеловозе. Звали его Топот – из-за его массивных ног и копыт. Никто не знал где Учиха его нашёл, да его и не спрашивали. Если он ехал на встречу, то ожидающие знали о его прибытии заранее – под тяжёлым топотом копыт на земле всегда подпрыгивали мелкие камушки. Следом появлялся и сам он – со свойственным ему величием верхом на любимом скакуне. Его чёрный круп, слово росчерки молний, распарывали белые рваные пятна, густая грива была бережно заплетена в толстую косу вдоль шеи, а белая длинная шерсть на концах ног прикрывала копыта, словно на них надели шерстяные шапки.       Таким он вышел и сейчас, предварительно оставив свою кожаную накидку в доме Асумы рядом с площадью.       - Шисуи, поезжай первым. Веди нас.       Кивнув, кучерявый парнишка развернул Волошку вперёд. Итачи и Фугаку двинулись за ним.       Вслед новоиспечённым воинам напутственно свистели сторожевые, поднимая копья и сабли к верху. Солнечные лучи медленно начинали подпекать кожу оголённых рук и пасма чёрных волос семейства, но это троим только нравилось. Вдоль притоптанной дороги с Сечи прорастали редкие молодые деревья, а травы, растущие повсюду, нагретые солнцем, источали терпкий аромат чабреца и типчака, способный отрезвить даже заядлого пьяницу. От мелкой каменистой речушки, отделяющей остров, повеяло прохладой и через минуту её быстрый поток разбился о шесть пар копыт. Лошадям даже не пришлось отряхиваться – капли сами слетели с ног от быстрого темпа. Дальше была дорога через лесополосу – и всадники словно утонули в лиственном тоннеле из сотен ветвей старых дубов. Сразу за тоннелем, залитый светом, стоял обширный рынок, через многочисленные улочки которого где-нигде начинались дома и огороды жителей деревни.        В этот погожий денёк было людно. Ремесленники в своих пёстрых нарядах изготавливали и продавали свои товары: боевое обмундирование, снаряжение для походов, инструментов и лошадей. Звенели могучие молоты ковалей, порясь с необработанным металлом, шуршали мелкими украшениями ювелиры. Абсолютно разнообразный люд ходил промеж лавочек и мастерских – бедные и богатые, местные и путешественники, властители и их слуги, воины и миряне. Звенели передающиеся из рук в руки монеты, сминались купюры. Зазывали толпу торговцы, не стесняясь в выражениях, перешёптывались продавцы и покупатели, заключая разнообразные сделки.       Итачи думал, что наверняка где-то здесь может быть кто-то из его знакомых, однако даже своими зоркими глазами он не смог бы их разглядеть. Брат повёл их с отцом прямо через толпу, что покорно расступалась, освобождая дорогу. Он направлялся в начало рынка, где обычно торговали живностью и овощами. Там, в обнесённых низким забором загонах, фермеры и животноводы приглядывали за своими питомцами. Животный дух стоял лёгкий, ибо все прелестные ароматы заботливо уносил в сторону луга летний ветерок, гуляющий по своим краям изо дня в день.       - Мы на месте, господин Фугаку, - сообщил Шисуи около знаменитой лавки Джуго. Спрыгнув на землю, он обнаружил, что тот их уже ждёт.       - Никак иначе ты всё же пришёл, мой дорогой дружочек!       Крепкий рыжеволосый мужчина сгрёб парня в объятья, потрепав рукой в вымазанной чем-то длинной кожаной перчаткой его макушку. Учиха старший и Учиха младший спешились и подошли к ним.       - Фугаку, - сняв перчатку, Джуго с улыбкой пожал давнему знакомому руку, - мои поздравления. Они уже взрослые, но такие детишки…       - Но мы виделись только вче-... – хотел возразить расставивший руки в боки Шисуи, но Итачи благоразумно закрыл ему рот.       - Они уже мужчины, - кивнул ему Учиха, - Шисуи мне сказал, что знает за чем пришёл. Признаться честно, при всём уважении, даже если бы они оба ничего не придумали, я бы привёл их к тебе. Твои лошадки совершенно прекрасны.       - Типун тебе на язык, Учиха! Так я и скидку сделать могу.       Он повёл Шисуи за собой в стайную. Через пять минут Джуго вывел за повод молодого стройного коня с караковым окрасом – в местах соединения с конечностями тёмно-шоколадный окрас испещряли рыжие, словно выгоревшие под солнцем пятна. На морде, посередине лба горела такая же рыжая отметина в виде продолговатой запятой. Широкие ноздри мерно вдыхали воздух, а большие, круглые глаза показывали спокойный характер. Итачи сделал шаг вперёд и протянул свою ладонь к коню.       - И как его зовут?       - Думаю, что Нрав.       - Нрав? – поднял бровь Фугаку.       Шисуи немного стушевался, почесав затылок.       - Ну он мне нравится. Значит Нрав. А вообще, я долго не мог определиться. Но это имя мне нравится больше всего.       Недоумённо пожав плечами друг другу, они смирились. Джуго передал поводья Шисуи.       - Он частенько ко мне захаживал посмотреть на него. Они уже успели подружиться.       Нрав одобрительно фыркнул.       - И в сколько же ты его оцениваешь, Джуго? - Фугаку достал кошелёк.       - Сколько дашь, за столько и отдам. Я могу только выращивать их, но это не даёт мне правильно установить цену – для меня одинаково дороги все.       Кивнув, Учиха достал плотно сложенные купюры и протянул мужчине. Тот, отсчитав половину, сложил её себе в карман, а вторую же вернул. Он не мог продать коня этим людям задорого – совесть не позволяла. Второй половиной стоимости была та защита, которую казаки обеспечивали поселение. А сам Фугаку Учиха был военачальником войск. Пожав руки, Джуго погладил коня и приобнял парней.       - В добрый путь, негодники! Вы уж там постарайтесь.       - Принято, господин!       Улыбнувшись ещё раз, он довольно проводив седлающих коней людей, а когда они скрылись за первым же поворотом, то вернулся в стайную – близилось время угощения подопечных сахаром. Шисуи сидел верхом на Волошке, за повод ведя Нрава по левую руку, а Итачи, в своей немногословной манере, молча с Меланкой замыкали их небольшую цепочку. Мужчина вёл их к другой лавке обратно к центру рынка, где продавались различные обмундирования для лошадей. Открытый прилавок был заполнен лежащими тугими поводьями: они отличались своей длиной, оттенками кожи и разнообразием различных деревянных, железных или же вышитых вставок и количеством заклёпок. Стены комнаты позади прилавка были забиты гвоздями – так, чтобы всё разнообразие таких же хорошо сделанных сёдел перекрывало собой обивку из досок. Доброжелательный усатый продавец, что сам изготавливал или же выкупал у бродячих торговцев товар, с улыбкой спросил чего они желают. Шисуи выбирал недолго, указав пальцем куда-то вглубь комнатушки – старик вынес и поставил на свободный от товаров участок прилавка самое обычное седло из телячьей кожи и ничем не выдающимися стременами. Уздечка так же не представляла собой ничего необычного – тонкие ремешки, что должны оплетать голову, и крепящиеся к ним отшлифованные удила. От покупки поводьев парень отказался, настойчиво убедив, что доведёт Нрава до общей стайной самостоятельно с помощью той перекинутой через шею верёвки, которой коня выводил Джуго. «Как знаешь» - сказал ему Фугаку и без колебаний оплатил покупку.       Как бы Итачи не хотелось совершить покупку следом за братом, он понимал, что все эти вещи ему не на кого пока надеть. Руки дрожали от предвкушения того, как он снова увидится с Круком, а потом уговорит отца раскошелиться на какую-нибудь интересную экипировку. Признаться честно, он едва сдерживал себя от того, чтобы просто схватить приглянувшееся чёрное, с железными отполированными в виде шипов заклёпками седло и, сжимая его крепко-крепко, убежать в закат, прихватив пару инструктированных таким же образом поводьев.       Он не мог не заметить с каким обожанием его двоюродный младший брат смотрел на его отца. Так уж вышло, что Фугаку потерял родного брата как раз-таки перед рождением племянника. Овдовевшая Миёри в дальнейшем воспитывала сына в одиночку, а после тот изъявил желание продолжить путь своего отца - Юито Учихи, ступив на путь защитника Сечи. Женщина была против, однако ничего поделать не смогла – упорство сына на первых тренировках, а в дальнейшем беседы с Микото, помогли ей принять реальность.       Когда-то они маленькие не понимали почему Шисуи не может жить вместе с Итачи – ведь они могли играть целыми днями и вместе тренироваться. Следом родился Саске, так что к обязанностям новоиспечённого старшего брата уже в шесть лет прибавилось то, что он должен был помогать матери с ним. Пока Шисуи возмущался, что после парных тренировок они перестали проводить время вместе, Итачи уже об этом и не думал, будучи полностью увлечённым вознёй с братом. Общение у них стало в разы холоднее, и он до поры до времени задумался: «А не из-за того ли, что тот ему завидовал?» - как ни крути, у Шисуи не было даже отца, а сам Итачи был для него лучшим другом. Хотя, может, был лучшим, потому что был единственным?       Но период детских обид прошёл, когда они стали взрослее. Вместе тренируясь уже на общих площадках Сечи наравне с остальными, они смогли друг друга простить. И вот, спустя два года Шисуи уводил своего нового коня в сторону Сечи, А Итачи с отцом развернулись в противоположную сторону – к диким просторам.       Топот копыт смешивался с гулом тысяч пчёл, собирающим нектар для своих ульев. Потревоженные всадниками пёстрые бабочки разлетались в стороны, мерцая своим разнообразием расцветок – словно десятки подкинутых в воздух драгоценных камней. Подстрекнув свою кобылу, Итачи понёсся вперёд, одурманенный чувством свободы под чистым сапфировым небом. Тут действительно было прекрасно, пусть всё здесь и прорастало из земли, по которой веками ручищами лилась кровь. И каждый был рад знать, что, умерев дома, они смогут увидеть родное небо снова – в бесконечном природном цикле жизни и смерти.       Время приблизилось к полудню. Напитанная влагой после неистовых июньских гроз и ливней земля расцвела, и каждая капля дождя, уроненная с неба, проросла в россыпи степных цветов, усеивая воздух сладким запахом и пыльцой. Парень спрыгнул с лошади, чуть не утонув по середину бёдер в цветущем типчаке и полыни, расцветшей в жёлто-красных бутончиках. Красным и синим пестрились маки и васильки, смешиваясь в розовые и фиолетовые оттенки, а редкие ромашки и ковыль, стелясь белыми лентами, покачивались на игривом ветерке. Перед ними в ста пятидесяти метрах паслось стадо. Как бы Итачи не манило остаться на земле, он вскочил на Меланку снова, сжав в руках лассо, и побежал галопом прямо на него. За ним семенил отец.       Табун забеспокоился, когда от него отделился вороной жеребец, в привычной для себя манере побежав прямо на парня, как тогда в конец осени – одинаково выражая намерение его прикончить. Он не ожидал, что когда поравняется с юным воином, на его шее затянется тугая петля, а кобыла не сделает и шага в сторону, ни на йоту не усомнившись в воле своего всадника. Крук упал на землю, перевернувшись, а потом, встав, клацнул челюстью мимо самого уха Итачи. В какой-то момент ему стало страшно, что он не управится с той силой, которая била из озверевшего животного. Жеребец почувствовал это и попытался ударить передними ногами, но вновь промазав, встав подле бока кобылы.       Встав на стременах, не теряя выигранного времени, Итачи извернулся и вскочил прямо ему на спину, затянув петлю на горле ещё сильнее. Почувствовав, что задыхается, конь встал на дыбы, сохраняя это положение несколько секунд, однако не помогло и это. Учиха прилёг к шее, выдерживая его дальнейшие биения задом, но с каждым подходом это становилось сделать всё труднее и труднее. Улучшив минуту, он попытался забросить петлю на нижнюю челюсть, однако мощные мотки головой из стороны в сторону чуть не скинули его. Конь почувствовал, как он повис на его гриве и решил побежать за стадом, что уже убегало в просторы, но меж ними встал Фугаку, подняв Топота на дыбы. Удар массивными копытами о землю перечеркнул попытку бегства, ведь конь мужчины походил на массивную скалу, что в случае неповиновения непременно бы обрушилась на него. Сзади фыркала и крутилась вокруг пожилая Меланка, тоже перегораживая путь к отступлению.       Итачи подтянулся и сел на коня снова и, воспользовавшись заминкой, всё же накинул верёвку меж челюстей, на манер уздечки затягивая её на затылке. Пронзительный визг пронёсся над степью – Крук изъявлял недовольство посягательством на свою свободу. Итачи сжал руки на его горле, перекрывая воздух, на что жеребец отреагировал соответствующе – забился с новыми силами. Когда воздуха критически начало не хватать, он потихоньку успокоился. Взглянув на небо и удаляющихся в сторону горизонта сородичей, он понял, что остался один. Встав и опустив голову он признал хозяина. Итачи удалось его сломать.       В голове у парня была каша, образовавшаяся в следствие дикой тряски и прилившей к голове и конечностям крови. Однако благодаря всей суматохе он смог выбрать правильный порядок действий, не потратив и минуты на раздумья. Сидя верхом, он понял, что Крук чувствовал то же самое – вздутые вдоль всего тела вены, тяжёлое дыхание и постепенно выравнивающийся ритм сердца показывали, что ему тоже пришлось тяжело. Однако когда Итачи чувствовал сладость победы, он ощущал лишь горечь поражения.       Проиграв битву за свою свободу, возникают сомнения – а достойным ли ты её был? Парень не мог узнать о чём думало животное, но вполне осознавал, что подобное он мог бы чувствовать и сам. Крук однажды решил потягаться с ним и лишить его жизни – что ж, он отплатил ему той же монетой. Их поединок прошёл честно, поэтому жеребец с достоинством принял её исход. Воля Итачи подчинить его и забрать к себе оказалась сильнее – что же, придётся с этим мириться. И юный Учиха поклялся, что сделает всё возможное ради того, чтобы его перевоспитанный враг нашёл в нём друга и был счастлив в новой жизни на Сечи. Хотя это не могло до конца отбить у него чувство вины и искреннее сострадание за Крука, что в один момент потерял и семью, и родной дом.       Фугаку не мог нарадоваться за своего старшего сына. Накинув на Крука второе лассо, он дал Итачи подозвать Меланку и усесться на неё. Держась за верёвки, они вместе двинули обратно, изредка переговариваясь между собой. После поздравительных слов мужчина старался поучать его в уходе и объездке коня, на что получал лишь безучастные кивки и согласие. Он видел, что тот грустил – это часто происходило с теми, кто решил приручить дикого скакуна. Он не до конца понимал той обширности печали и вины, которую укротители испытывали перед лошадьми, так же как и того сострадания, что испытывала его любимая жена к людям. Позволив на своём лице появиться улыбке, он осознал, что завидует их большим сердцам, когда сам был скуп на эмоции. Он понимал, что та гордость и та радость, что он испытывал за Итачи, а уж тем более то, что он мог выразить, не стоило и доли того, что могли выразить другие – которые приходились ему чужими. За это он чувствовал долю вины, ибо при всех предыдущих стараниях он знал, что мог дать сыну большее. Но его детское время безжалостно утекло и стремилось вперёд, не оставляя времени на сомнения и душевные метания, так что Фугаку смирился и молча погнал Топота вперёд.       Когда небо окрасилось в оранжевый, а ветер стал прохладнее они въехали на остров. Их ожидали Шисуи с его матерью и Микото с Саске. Последний радостно помахал брату рукой.       - Итачи!       Шисуи и Микото одновременно потрепали его по черноволосой макушке.       - Он сейчас заведёт коня в стойла, а потом мы сможем к нему подойти.       - Но ведь ты сразу же показал мне Нрава… - мальчик недоумённо наклонил голову вбок.       - Это потому, что Нрав вырос среди людей и знает как хорошо себя вести, - Миёри, мать Шисуи, решила ему объяснить, - А конь Итачи дикий. Он сам его привёл сюда, поэтому ему предстоит ещё его воспитать. Он может тебя ударить.       Миёри Учиха была вполне заурядной женщиной с крепким телосложением. Её прямые русые локоны небрежно касались плеч, а светлые глаза искрили радостью. Пусть её внешность и не передалась Шисуи, он унаследовал её бойкий и активный характер. Она, помимо своих домашних дел и воспитания сына, любила помогать и другим, а они с удовольствием принимали её инициативу. Она была весьма болтливой и сговорчивой, но никогда не давала себя в обиду. Гибель мужа далась ей тяжело, но она всё же смогла побороть отчаяние и снова зажить полной жизнью, веря что однажды она обязательно встретится с Юито в Рае. А что будет там, уже неважно.        Словно в ответ её словам, Итачи свернул в сторону, уводя Крука в общее стойло, располагавшееся с внешней части Сечи. Саске переключил своё внимание на отца, что уже спрыгнул со своего коня и подходил к ним. Поздоровавшись со всеми, он приобнял Микото и встал рядом, положив руку на голову младшего.       - Опережая ваши расспросы, могу заверить, что Итачи не ранен, не умер и, что немаловажно, вернулся домой с пополнением, - он был в лёгком расположении духа.       - Ну что же, - через лёгкий смешок ответила Микото, - Раз наш грозный есаул снизошёл до паясничества, то можно быть уверенным, что всё прошло хорошо. Даже несмотря на то, что это и так видно.       Она коснулась своей нежной улыбкой его щеки.       - Я готов был потратить на его коня кучу денег, а он порадовал меня тем, что привёл его домой сам.       - Посмотрим ещё сколько тебе придётся выложить на его приблуды к нему.       - Я готов поспорить, что он меня не подведёт.       На следующий день Фугаку пришлось выложить только за седло и уздечку столько же, сколько он потратил на коня Шисуи. Зато Итачи, полностью довольный покупками, смог приступить к дрессировке животного сидя на новеньком шипастом седле и держась за такие же поводья, которые он присмотрел в лавке. Даже красть не пришлось.                            Церковь Святой Покровы, как её ещё называют – Матери Лады, служила Сечи не только главным святилищем, а ещё и медицинским пунктом. К Святой обращались не только с прошениями об удачи в делах, но и о здоровье. Первоочерёдно этим занимались служители Храма. Сюда с полуживым мальчиком на руках и прибежал Итачи, с трепетом прислушиваясь к его дыханию. Огладив его мокрые волосы, он с облегчением обнаружил, что успел вовремя.       К нему сразу подоспели сёстры в платках и среди них он увидел Шизуне, что подбежала сразу же, как их увидела.       - Итачи, кто это? Что с ним? – она сразу же протянула к нему свои руки, забирая мальчика, — Господи, да он же как ледышка! Быстрее, нужно его согреть. И убери эту мерзость, - она указала на стрелу с мёртвым чертёнком, что он держал в руках, - В храме такому не место.       Сёстры, что слушались её, сразу же укутали мальчика в шерстяное одеяло, как только женщина его раздела и отшвырнула его мокрые рубашку и штанишки куда-то в сторону.       - Я нашёл его в Днепре. Его, похоже, принесло с Андреевки. Шизуне, там произошло что-то очень плохое.       - Татары. Ума не приложу, как они могли забраться так далеко. К тому же они как-то миновали Сечь. Этим уже занимается твой отец, поэтому мы уже приготовили всё для приёма раненных.       Действительно, в церкви уже развернули носилки и места, куда можно разместить людей. Под остроконечным деревянным куполом через небольшие оконца прорезался свет, освещая полутёмное помещение и стоячие в пронизанном запахом ладана воздухе пылинки. Под алтарём с золотой утварью и иконами расстилались белые накрахмаленные полотна. Также было расстелено и на лавах. Аккуратными кучками рядом с ними лежали бинты и чаши с водой и настойками. Блондинистому мальчишке уже поднесли горячую воду с шалфеем, дабы отогреть его лёгкие. Шизуне, держа его на руках, положила свою руку ему на лоб, чтобы поделиться своим теплом.       - Бедный ребёнок. Но, кажется, ему уже ничего не угрожает. – она любовно огладила его лицо, - Смотри, засопел. Уже, похоже, он просто спит.       Мальчик действительно сопел, во сне кутаясь в одеяло и согреваясь. Женщина с удивлением обнаружила, что он настолько быстро стал тёплым.       - Но до Андреевки далеко. Это чудо, что течение его вынесло на берег. Как он вообще не умер?       - Не знаю. Главное, что с ним уже всё в порядке.       Остальные монахини столпились вокруг них, любуясь картиной. Их лица выражали некоторую обеспокоенность, видя странные чёрные полосы на его щеках.       - А что с ним? Это татуировки или шрамы?       Итачи пожал плечами. Он сам не знал что это – не он же их сделал. Шизуне слегка приподняла ткань, обнажив его живот и показывая всем ещё один след, гораздо больший, чем полосы. Вокруг его пупка закручивалась спираль, а от неё отходили полосы, усеянные разными символами. Они были похожи на руны.       - Вот уже по этой части не ко мне, тем более не к настоятелю. Странный мальчик, однако я не чувствую от него ничего плохого. Наоборот – он невероятно милый и светлый. Ума не приложу, кем нужно быть, чтобы его так изуродовать. Она насупилась, а потом мальчик зашевелился и открыл глаза. Они были большими и яркими, словно само небо. Зевнув, он удивлённо осмотрелся. Придя в себя, он вдруг омрачился и поник. К нему сразу же поднесли чашу с каким-то сиропом, но он лишь отвернул голову, испуганно сжав в руках края одеяла и отводя взгляд.       - Тебе нужно это выпить. Ты на Сечи, милый. Помнишь хоть что-то? Пей, – Шизуне сама взяла чашу и поднесла к губам мальчика. Он неохотно с опаской сначала принюхался, а потом позволил ей влить сироп себе в рот. Он молчал.       - Ох, - девушки рядом вздохнули. Они засуетились и отошли от них, решив, что так удастся узнать большее.       Итачи с волнением спросил у него:       - Как тебя зовут?       Начав засыпать снова, мальчик проигнорировал его, погрузившись в дрёму.       - Я заберу его к себе. Приходи, если что. Спасибо тебе, Итачи.       Разочарованно кивнув Шизуне, он поблагодарил её в ответ и ушёл. Предстояло ещё выяснить всё, что случилось. Раз на деревню напали, это не сулило ничего хорошего. Раненных не доставляли слишком долго, к тому же, этот мальчик… Что-то подсказывало Итачи, что в выживших оставили только его.                            Саске не мог уснуть, когда прибежал домой. Солнце стремительно поднималось всё выше, словно бы подогревая его совесть. Мыслями он был всё ещё под утёсами, на том самом туманном берегу где он увидел нечто, а потом сбежал, бросив всё как есть. Даже закрывая глаза, перед ним представала картина как вокруг бездыханного тела непонятного мальчика носилась и роптала нечисть. Внутренний голос не замолкал, крича о том, что Саске позорно сбежал, никому ничего не сказав, а теперь валялся на печи, пытаясь убедить других и себя в том, что с ночи никуда не вставал и видел седьмые сны. Теперь же он был уверен в том, что его действия привели к смерти, а потом к нему заявятся люди и укажут пальцами на её виновника. Будто мать с отцом уличат его в том, что он стащил леденцы, только в стократ хуже. Об этом будут знать все и больше не выберут отца есаулом Сечи, приговаривая: «Да как мы можем довериться тому, кто воспитал такое чудовище?». Действительно – чудовище. Отец больше не потреплет по голове и не возьмёт покататься на Топоте, мама больше не будет давать ему есть, а Итачи никогда с ним не заговорит. Он представлял как возьмёт с полки оставшийся после ужина хлеб, бутылочку воды и самогонки, а потом, как самый настоящий взрослый, закинет узелок за плечо и уйдёт, напившись вусмерть. И куда же он пойдёт? Наверное в Поле, чтобы его побыстрее нашли татары и убили, как только он им обо всём покается, ведь он был уверен – даже они ему такое не простят. А потом его тело…       - Саске!       Облившийся холодным потом он вздрогнул, услышав как мать его зовёт после того, как во входную дверь постучали и зашли. Он притих и зажмурился, натянув одеяло по голову.       - Саске! Вставай!       О, нет…       - Ну ты чего, Саске? Уже утро. К нам тётя Миёри зашла, сказала, что нас зовут в церковь. Покушаешь и пойдём.       Они всё знают. Они хотят, чтобы он покаялся перед священником?       - Не пойду!       Кто-то вошёл к нему и сдёрнул с него одеяло.       - Учиха Младший! Это что за разговоры? – Миёри расставила руки в боки, грозным тоном обрушивая свой гнев. – Какой из тебя воин, что смеет ослушиваться приказов?       Его вызывал сам атаман Сарутоби?       Сгребая в охапку, женщина вытащила его из постели и понесла к выходу под его недовольные вопли. Саске, надув щёки, предстал перед матерью, которая сложив руки на груди восседала во главе стола. На тарелке лежали ломти хлеба, помазанные маслом.       - Доброе утро, Саске. Ешь и выходим.       Вмиг притихнув, он молча стал есть завтрак, стараясь растянуть этот миг на подольше. Кусок в горло не лез, однако он запивал сладкой водой из колодца. В какой-то момент ему показалось, что это были его слёзы. Закончив с едой, они вышли на улицу, направляясь к Сечи.       Они жили непосредственно на самом острове, в южной его части, поскольку их семья изначально посвящала себя служению Сечи. Вдоль дороги к верху острова во двориках побеленных домов росли вишнёвые и яблочные сады, иногда встречались и груши. Сорвав красную вишенку с ветки, нагнувшейся у дороги, Саске отправил её себе в рот, слегка морщась от кислинки. Он любил вишни, но никак не мог привыкнуть к её вкусу – каждый раз он будто ел их впервые. Мальчику по душе больше были сладкие яблоки и морковь, а конфеты – как закуска.       Микото и Миёри обсуждали свои дела и дела других односельчан. У кого-то пропали посадки капусты, кто-то женился, а кто-то умер или родился. Саске заметил, что в последнее время в большинстве случаев кто-то всё же умирал. И мальчик с берега умер. В этом он был виноват сам.       Постепенно дорога вывела их к крепости, в которую услужливо их впустили стражники. Чем ближе Саске подходил к церкви, тем сильнее в его груди билось сердце, подпитываемое страхом. Возможно его заставят не только покаяться, а и смотреть на то, как Святой Отец Ирука отпевает бездыханное маленькое тело, усыпанное цветами. Его сердобольные мать и тётя будут оплакивать мальчика словно родного, а заодно и утраченную честь самого Саске. Отец будет успокаивать их обоих, оставив его в стороне и даже не взглянуть – словно его взгляд испачкается, если он посмотрит на сына. Он почти заплакал, как они вошли внутрь, однако как только он вдохнул стоящий внутри запах благовоний и дерева слёзы ушли. В храме было как обычно, когда только-только завершилась утренняя служба. Вдохнув поглубже, он пошёл за женщинами вперёд, когда их встретил сам настоятель. Ирука, одетый в простую белую сутану, поприветствовал их и, рассказав что-то, приказал следовать за собой в проход за святилищем с иконами - другую часть храма, где располагались жилые комнаты и подсобные помещения. Микото и Миёри были явно обеспокоены его словами, поэтому взяли Саске за руки. Он с интересом осматривал коридор, где оказался впервые. Повсюду стоял едкий запах спирта и лекарств, который даже казался приятным, благодаря ноткам лекарственных трав. Святой Отец открыл дверь одной из комнат и пригласил внутрь. Там, в бедненьком помещении, где стоял небольшой письменный стол и шкаф, у кровати сидела женщина в платке, а в самой кровати, сидя на подушке был тот самый белокурый мальчик, которого Саске встретил на рассвете. Женщины явно знали друг друга, поэтому они поздоровались, а он выбежал из комнаты, спрятавшись за дверью от пронзительного взгляда его голубых глаз и полосатых щёк. «Не может быть» - подумал он, когда его с ног до головы прошиб пот.       Ирука, Шизуне и Миёри с Микото обернулись к дверному проёму, куда убежал мальчик.       - Саске, ты чего удумал? Что-то случилось? – обеспокоенно спросили женщины. – Выходи. Познакомитесь.       «Незнакомец точно не мог им ничего рассказать» - подумал Саске, а потому с облегчением зашёл обратно, виновато опустив взгляд.       Ирука, снисходительно улыбнувшись, указал рукой на мальчика.       - Саске, это Наруто. Он появился у нас недавно и будет жить здесь. Миёри хочет забрать его к себе. – он погладил Наруто по голове, когда тот безучастно отвернулся к стене.       Миёри тоже улыбнулась и присела на уступившее место Шизуне.       - Я уверена, что вы подружитесь. Ну же, пожмите руки.       Наруто, повернувшись к нему, неожиданно протянул руку первым. Саске с некой опаской подошёл и ближе и пожал её в ответ. - Ну вот, мальчики. Теперь пора идти домой.