Когда наступит рассвет

Когда наступит рассвет, он уйдёт. Тихо, спокойно, словно не было их ночи, не было бешенной исступлённой страсти, что рвёт их обоих на части. Оставит после себя остывший недопитый кофе на столе, и окурки любимых сигарет в пепельнице. Оставит невесомый поцелуй на нежных полных губах, что мучил жаркими и далеко не нежными поцелуями всю ночь. Чимин сидит на широком подоконнике своего окна и курит, уже третью подряд, до тошноты, лишь бы вытеснить тупую боль, что бьется в сердце вместо пульса. Он смотрит в серое небо и думает, что жизнь его, точно это небо и есть, пустая, бессмысленная. Самый пасмурный и дождливый день играет всеми красками, только когда он рядом. Только когда обнимает и прижимает к себе податливое тело. Сегодня придёт снова, и снова Чимин не откажет, чтобы потом продолжать ждать. И не вылечиться, Пак уже пробовал. Никто и ничто не сможет вытеснить это больное чувство, что течёт по венам и давно уже часть его самого. Вылечиться для Чимина, все равно, что умереть. Когда это началось? Уже длится как год, уже болит как год. Как вырваться? Никак. Тоже пройденный этап. Чимин никогда не забудет тот вечер, когда нарочно привёл к себе другого, чтобы он наконец, был вынужден уйти по-настоящему. Не забудет, как хлёсткая пощёчина обожгла его лицо, как он избил того несчастного, что был всего лишь пешкой. Как больно брал потом Чимина всю ночь, в отместку за боль и предательство. Но не оставил, обозвал шлюхой, но не оставил. У него жена и дети, он старше на десять лет, но это не мешает им продолжать грешить и гореть на чёрных простынях почти каждую ночь. И каждый рассвет, раз за разом, продолжает его терять. Пак взглянул на золотые наручные часы, на толстое двойное платиновое кольцо на безымянном — словно клеймо принадлежности от его хена. Но то украшение, можно снять и избавиться, а от глупого сердца, что без него уже не может, как избавиться? Глупое сердце, глупое чёрное сердце, что продолжает желать его только для себя одного целиком, чтобы без остатка и до конца. Он пахнет страстью и огнём, другого такого нет и быть не может, иначе просто убьёт. Никогда не смирится, что его кем-то заменили. Без него только смерть и Чимин согласен. Не согласен только жить без этого человека. Взгляд упал на большую тонированную машину, безмолвно охраняющую Его сокровище двадцать четыре на семь. И не скрыться, они всюду тенью следуют, не посмев потерять из виду. Золотая клетка, Чимин хмыкает, кто бы мог подумать. Он пришёл. Снял дорогой пиджак и небрежно отбросил на стул, ослабляя узел черного галстука. Смотрит своими тёмными омутами в глаза и затягивает в них. Длинные бледные пальцы на чужом горле, чуть сжимают и тянут на себя. Губы властно ведут поцелуй, доминируют. Он садится на стул, утягивая Пака за собой, усаживая на себя, жестко сминая упругие ягодицы. Чимин всегда готов к его приходу, всегда обнажён и растянут, иначе больно. Сильная ладонь давит на голову направляя вниз, давая понять, чего хочет от него. И шатен подчинится, потому что сам хочет, до дрожи. Расстёгивает ширинку и спускает, освобождает член от белья. Поглаживает нежными короткими пальчиками — ещё один фетиш его мужчины. Облизывает языком уже возбужденный член, собирая с головки смазку, и заглатывает до конца, все как он любит, все как Чимину нравится. Он сосет, как в последний раз, словно знает, что когда-то это и будет их последним разом. Язык не пропускает ни одну вздувшуюся венку. Он стонет, запуская пальцы в густые волосы Пака, и толкается ему в рот, быстро и ритмично. Внезапно тянет Чимина за волосы, заставляя оторваться от сладкого занятия, и толкает на кровать. Чимин без лишних слов широко разводит ноги, и он сразу накрывает его своим телом и толкается в нежную узкую плоть, что только для него одного. Чимина кроет, до звёзд в глазах, до искр, принимает приподнимая бёдра навстречу, не может иначе, хочет быть ещё ближе. —Сильнее, быстрее, — срывающимся шёпотом в темноте. И он делает это для него, толкается быстрее, сильнее и до упора, держит до синяков на бёдрах, таранит молодое тело, что уже хрипит в безумии от накатывающего удовольствия, раз за разом. До крика, до конца. Тело под ним дрожит и содрогается, словно в агонии и бурно кончает. Но ему мало, будет мучать всю ночь, не выпуская из объятий, целуя до алых следов. На рассвете сотрёт слёзы с любимых щёк. —Есть ли этому конец? — шепчет Пак. —Этому конец один, я тебе уже говорил, — недобрый огонь загорается в карих глубинах, — снова хочешь это испытать? Чимин ёжится, и он хищно улыбается, накрывает его заботливо одеялом. —Я имел в виду, когда ты останешься со мной, Юнги? Когда перестанешь уходить? —Скоро, любовь моя, скоро, — нежно обещает он. И Чимин верит, ждёт и продолжает любить.