Купина лотоса нилотпала

✧

      Жёлтая завеса пыли, песок, упрямо забивающийся в обувь, оазисы, полуразваленные руины. Всё это ежедневно мелькает перед глазами бледным грязным калейдоскопом, и его желтизна разбавляется лишь синевой неба, если запрокинуть голову к солнцу. Но делать так долго не получается, затекает шея, да и жгучее солнце слепит глаза, так что взгляд снова упирается в каменную разруху. Деревьев денно с огнём не сыщешь, приходится прятаться в скудных тенях от источенных ветрами скал, опасаясь, как бы тот же ветер не смахнул со скалы шапку пыли и тебя не застелило.       Сайно тщетно пытается полюбить свою одноцветную рутину, но взглядом то и дело ищет яркое, насыщенное зелёное пятно богатых, пышных джунглей, что на фоне общей картины кажется миражом от горькой жажды. Чужая неизведанная обитель привлекает больше своей, родимой.       Ему с детства наказывали даже не зарекаться словом об опасных, запретных джунглях, жадных до пришедших в неё странников, жадных до такой силы, что она этих странников играючи оплетает лианами, почти хищнически сжимает свои плети всё крепче, да так незаметно, что путник не успевает заметить, когда приятный бархат растительности на коже оказывается оковами, сейчас уже торопливо подтягивающими брыкающееся тело вверх; одна особенно крепкая лиана вкрадчиво лентой оплетает шею, точно змея, и плотно обвязывает собою ветвь сверху. Остальные зелёные ленты постепенно покидают тело странника, и он оказывается подвешенным на страшном расстоянии от земли; руки дёргаются в попытке освободиться, но толстая ветвь лишь едва качается, а могучее дерево стоит, плотно впившись в землю корнями, как хищник впивается клыками в жертвенную плоть. Через время путника покинут силы, его тело так и останется висеть, как богатейший плод природы.       Если до тела раньше не доберутся ловкие тигры–ришболанды, острыми как лезвия когтями перерезая зелёные жилы, его найдут злые лесные духи, язвительные и насмехающиеся, они изуродуют труп до неузнаваемого состояния, вытаскивая по косточке, тонкими коготками перебирая нервы; не каждый даже станет прибегать к трапезе, брезгуя низшими по их мнению существами.       Сайно в точности знал каждый слух, он внимательно изучил каждую строку, в которой лишь могли вскользь быть упомянуты джунгли, он часто наведывался к границе пустынных родимых земель и чуждых джунглей, в шелесте листьев которых махаматра ясно слышит настойчивое, сладкое приглашение.       Сердцем его почти что магнитило.       Ему снится, как он ступает с раскалённого песка на прохладную, влажную траву, как множество запахов тут же забиваются в его лёгкие; Сайно прикасается к широкому, гладкому листу, и растение точно трепещет, приветствуя юношу. С его зелёной поверхности с мелодичным звоном скатываются капли утренней росы, и махаматра даже чувствует лёгкий укол обиды: в их пустыне о посленощной росе можно было разве что мифы слагать. Это чувство тут же смывается с журчанием ручейка, змейкой протекающего подле сайновских ног. Юноша опускает к нему взгляд, и он может поклясться, что ручей точно вдруг поменял своё направление, погнувшись, как гнутся ветви под трупами потерянных странников в слагаемых историях; лента воды теперь журчит позади его ног, символично обозначив границу между Сайно в джунглях, приветственных, душистых, и пустыней, знойной и до звона в ушах молчаливой.       Ничто, на самом деле, не мешает ступить ему обратно — ручей перешагнуть можно в два счёта, даже не поднимая ноги высоко от земли; но Сайно же не оборачивается и ступает глубже в царство джунглей.       Он не торопится, когда следует вперёд, вдоль ручья, за ветром; трава под ногами по-новому приятно шуршит, и Сайно почти уверен, что слышит в этом шорохе перешёптывания природы, как и в шелесте миллионов листьев, защищающих его макушку от летнего солнца. Птицы щедро гладят уши своими заливными трелями, и насекомые весело стрекочат в кустах.       Окружающий мир в глазах махаматры вмиг обратился в настоящую утопию, живую, сочную. Эта утопия, на самом деле, так близка. От обители Сайно до ядовито ярких джунглей действительно как рукой подать.       Назло его грёзам, проход в джунгли строго запрещён и охраняется патрульными.       Только Сайно уверен, что за границей их пустыни лежит земля обетованная; никак не злая пропасть, уподобленная реке Лете, жадно затягивающей путешественников в свои пучины забвения.       Завеса размышлений растворяется с резким шорохом, раздавшимся неподалёку. Сначала Махаматра мыслит, что ему показалось; или может, птица какая соскочила с ветви оземь, но шорох повторяется слишком закономерно, напоминая аккуратную поступь. Тогда Сайно, сбрасывая всю тяжесть разумных мыслей, следует за звуком. Он склоняет голову, чтобы пройти над низкой массивной ветвью, но маленькие листочки всё же гладят его по светлым волосам; юноша проводит рукой по тёплой древесине, и на мгновение ему кажется, будто под его ладонью бьётся сердце, точно цветущий бутон. Стоит немного прищуриться, чтобы увидеть, как впереди, в некотором расстоянии от махаматры, юркнувшей рыбкой мелькает… юноша не уверен, но это что-то напоминает кончик пушистого хвоста, однако видение тут же пропадает, устремляясь вперёд.       Отчего-то Сайно понадобилось во что бы то ни стало догнать видение — может, ему это всё чудится; разум, насытившись слогами о неизведанном и желанном и не ведая о правде, начал дорисовывать картину сам — под его ногами удивительно не хрустит ни одна ветка, хотя юноша точно знает, что в своей торопливости догнать нечто сломал уже не одну; это делает реальность вокруг него искусственной.       Ему постоянно приходится отодвигать ветви руками, чтобы не схлопотать листьями по лицу; он ускоряет темп, когда шорох чужой поступи становится тише. Перед глазами встаёт плотная завеса высоких кустарников и переплетённых словно паутина лиан, и требует времени попытаться это распутать. Только ещё попытаться!       Пока руки пытаются расплести упрямые и тугие зелёные жилы, в голову щекотливыми паучками заползают сказания, которыми черепная коробка Сайно забивалась денно и нощно. Паучок с самыми длинными лапками подсказывает, что вот сейчас юноша всё же расплетёт сети природы, пред очами мелькнёт рассеянный луч солнца, махаматра не успеет и прищуриться, как напротив него уже предстанет высокая, костлявая, злодушная нежить, возвысится над его светлой головой, обнажив длинные лезвия–клыки хищной улыбкой; настоящая кровь мелькнёт в пучине её тёмных глаз. В глотке так и застрянет немой крик, связки натянутся, как напрягаются лианы, удерживающие трупные тела, когда чужая рука с длиннющими, остроконечными когтями обхватит его шею и сожмёт, сожмёт крепко, пока кожа под тисками не лопнет. Для злобного лесного духа это будет не боле, чем сорванный сорняк.       Это не останавливает Сайно, когда резким движением он обрывает косу лиан, и навес из ветвей наконец-то распахивается, как занавес, позволяя юноше заглянуть дальше. Взору предстаёт закрытая от остальной части джунглей покосившимися стволами деревьев поляна; мох обильно покрывает пышной подстилкой и землю, и древесную кору, добавляя картине сказочности; в самом центре поляны журчит стеклянное неглубокое озерцо, откуда и берёт начало знакомый махаматре ручей. Но отнюдь не природное чудо приковало сейчас к себе его внимание — на кочке земли, сев на корточки, у самой кромки воды примостился… юноша? Да, он выглядел едва ли не младше самого Сайно: бледное, совсем мальчишеское лицо с большими глазами, под солнечным цветом причудливо переливающимися из жгучего рыжего в отравленный зелёный. На лоб спадает тёмная с одной яркой прядкой чёлка, а над нею высятся длинные тёмные, такого глубокого зелёного цвета, что даже кажутся чёрными, уши; за спиной незнакомца меховой горкой сложился такого же окраса большой хвост. «Лесной дух» — догадка царапиной на затылке остаётся зудеть, пока махаматра, не спохватываясь, с любопытством продолжает разглядывать духа. Ему непривычно видеть на ком-то такую закрытую одежду: климат его пустыни попросту не позволял подобное, если только ты не хотел схлопотать солнцем по нагретой макушке.       Видно, во сне всякий здравый разум притупляется, потому что Сайно даже не подумал о том, что сейчас абсолютно безоружен пред существом, коего нарекали сущим врагом их народа. Этот же злобный, коварный, кровожадный и хищный лесной дух в сию секунду со всем своим чудовиществом тянет сложенные хрупкие ладошки к кристально чистой воде, чтобы зачерпнуть немного. Он просто… склоняет голову и подносит сложенные ладони к губам, тихонько лакая водицу. Дёрнувшееся длинное ухо в направлении махаматры показывает, что его заметили, не упустили из виду. Незнакомец продолжает с очаровательным звуком лакать водичку, когда Сайно аккуратным, поступательным шагом приближается к духу. Расстояние между ними заметно сокращается, и юноша замечает сложенные подле обладателя пушистого хвоста перчатки, которые тот снял, понятно, пока утоляет жажду. Лесной дух — фенек, как предположил по большим, напоминающими лисьи, ушам Сайно — искоса наблюдает за махаматрой, отряхнув влажные ладони и опустившись на землю в позу лотоса. Юноша приблизился опасно близко, встав прямо перед лисом и затмив его своей тенью; фенек задрал голову, выдерживая взгляд красных глаз. Они смотрят друг на друга не отрываясь; Сайно, кажется, даже затаил дыхание. Гляделки продолжаются до тех пор, пока лис не фыркнул, отворачиваясь. Он подбирает хвост поближе к себе и чуть отодвигается, хлопая по кочке земли рядом с собой. В немом жесте махаматра не сразу уловил предложение сесть, но так же немо подчинился.       Есть что-то непонятное, недоступное в этом видении, и Сайно, увлечённый внешним видом существа сбоку от себя, не сразу заметил — лис открывал рот, говорил, но… махаматра не слышал ни слова. Тонкие персиковые губы совсем не производили звуки — или уши Сайно их попросту не слышали. Фенек закрыл рот и сейчас смотрит на юношу с толикой претензии, но ответа, кажется, не ждёт. В следующее мгновение лесной дух внезапно подаётся вперёд, опираясь на собственные руки, и почти касается своим носом носа Сайно. Махаматра, не ожидавший такого напора, отшатывается; у лиса озорно сверкают глаза, ах, его глаза — точно заливной фрукт харра, согревающий зелёный опаляется душистым, пряным рыжим.       Сомневаясь секунду, Сайно протягивает руку к незнакомцу, почти касается ею плеча — Архонты, плеча лесного духа — правда касается, но тепло чужого тела вдруг неожиданно распадается на мелкие частицы, как песок сквозь пальцы; всё видение перед глазами растворяется, будто таким касанием махаматра его неаккуратно потревожил, и глаза заполняет тяжесть.       Сайно просыпается.       В голове бьёт набатом, а тело кажется придавленным к кровати настоящей пирамидой, иначе эту тяжесть в теле махаматра не может объяснить. Только кончики пальцев той руки, что развеяла сновидение, щекотно зудят, напоминая о произошедшем. Махаматра тяжело переворачивается на бок, лицом к окну, прижимая к себе оцелованную сном руку. Это кажется секретным, личным, и что-то внутри юноши трепещет от сокровенности.       Как недавнее видение, всякая любовь ослабляется внутри Сайно, рассыпается; по венам будто с меньшим энтузиазмом продолжает бить кровь, и махаматра невольно сравнивает её с ручьём во сне.       За окном едва светает — может, время перевалило за первые часы утра, но ночи в их пустыне до безобразия чёрные, почти чернильные; Сайно в своём чёрном плаще прекрасно сливается с теменью сумерек. Глаза, будто забитые тяжёлым, жарким песком, невольно закрываются, и дыхание махаматры постепенно замедляется.       Сайно спит до самого дня без сновидений.       Что-то не так, когда юноша просыпается. В груди смерть как холодно, словно махаматра целиком проглотил осколок ледяной глыбы — да уж, где бы её найти — и от этого холода внутри сводит, заставляя дыхание едва заметно дрожать. Сайно чувствует укол тоски, когда на руке больше не ощущаются призрачные остатки сна. Ничего, будто сна и в помине не было.       Тяжело.       Не менее тяжело оказывается изо дня в день работать, не покладая рук, и оттачивать своё мастерство. Сайно складный и внимательный, от его цепкого взгляда не ускользает ни один прохвост; красные глаза отливают твёрдым, невозмутимым металлом. Рутина приедается; жадность, гнев и скука, удавкой обнявшие загорелую шею, становятся его вечными сопровождающими.       Махаматра долго тешил свои грёзы о царстве джунглей, но собственный сон пульсирует в висках и побуждает наконец идти, идти, идти.       В этот раз Сайно решается быстро.       Тяжелее всего оказывается рассчитывать посекундно путь каждого патрулирующего границу, но Сайно умён, и он справляется с поставленной задачей.       Ночью, когда темень чернильными кляксами заползает в очи, юноша плотно закрывает за собой дверь и ступает на тёплый, начинающий остывать песок. Как шакал, пронзительным взглядом следящий за заспанной жертвой, так Сайно издалека щурится на высокого патрулирующего. Попытаться проблеском махнуть прямо по земле, опередив служащего — совсем не вариант, слишком опасно и шумно. Махаматра, конечно, это предусмотрел и заранее изучил путь, которому собирается следовать.       Долгих усилий требуется забраться на высокий песчаный храм, едва ли не оплетающийся ветвями деревьев с той стороны — до того они хорошо росли. Сайно, честно говоря, непонятно, почему эту постройку не окружили какой-то особой охраной или вроде того… одна из широких ветвей буквально упирается в окно храма на самом верхнем этаже, и непредусмотрительно относительно таких же потерявших всякий разум юношей и юниц, как сам Сайно. Но… ему же на руку. Карабкаясь на вышину храма, махаматра рассчитывает на летучих мышей, чья возня перемежает с его шорохом почти что не отличаясь. Чёрный плащ развевается на ветру и скрывает юношу от чужих глаз, сливаясь с чернилами ночи. Патрулирующие снуют по другую сторону храма, и если парень сдвинется немного вбок и вытянет шею, то сможет наблюдать их своими глазами, но ему это не нужно — он и без того в точности знает маршрут дозора границы.       Сайно искусно удерживает равновесие, когда ступает с подоконной плиты на ветвь и лишается опоры в виде песчаной стены. Аккуратной поступью юноша следует вперёд, и массивная ветка едва качается под его весом. Ветер летней ночи забирается под плащ, щекоча обцелованную солнечными лучами кожу, и прячет возню Сайно под шелестом листьев. Переход вперёд, через границу засухи, знойного светила и зыбучих жадных песков с душистыми, плодоносящими тропиками, поющими одними только листьями, занимает некоторые секунды, прежде чем махаматра упрётся ладонями в широкий ствол дерева, на ветви коего он сейчас стоит.       На данный момент… назад пути нет.       Эта мысль не пугает махаматру и он двигается дальше.       Сайно двигается довольно медленно, это объяснимо тем, что в кромешной тьме опору под ногами приходится тщательно нащупывать. Густая листва не позволяет лунному свету просочиться сквозь, и махаматра чувствует себя бесконечно тонущим в бездонном море. Спустя время он понимает, что забрёл уже далеко: оборачиваясь назад, он видит только многочисленные кроны деревьев, и нигде в просвете не видать песчаного храма.       Это время сопоставимо с вечностью, иллюзорный завес которой разбивается вмиг, когда, сделав нерасчётливо широкий шаг, махаматра вдруг перестаёт чувствовать под ногой опору. Он испуганно вздыхает, полы плаща резко взмываются вверх, пока сам юноша камнем валится вниз. Падение длится долго и это неудивительно — Сайно находился на большой высоте, прежде чем упасть, и это грозит ему многочисленными ушибами при большом везении, при меньшем — переломом шеи. Ветер свистит в ушах, и махаматра прикрывает голову руками в надежде смягчить свою участь.       Спина неожиданно встречается с чем-то пружинистым и мягким, из-за чего Сайно немного проваливается и первые мгновения просто лежит, не осознавая действительности. Опосля юноша медленно поднимается, аккуратно опираясь на руки, и оглядывается. Он упал в паутину лиан, растянутую меж двух деревьев, как недалёкие насекомые попадаются на трапезу цепким паукам.       Джунгли… удивительно добры к своему гостю.       Голова немного кружится, и юноша переводит дыхание, подбираясь на плотной сетке лиан. Он снова обводит взглядом окружение, и осознаёт, что его мастерски проделанные побег и проникновение на чужую территорию, крайне удачное падение отнюдь не случайность и даже не стечение обстоятельств. Должно быть, всё было чужой волей, исполненной чьей–то неведанной рукой.       Это осознание приходит к Сайно, когда его красные, лихорадочно блестящие глаза пересекаются с чужими, травянисто–душистыми, с таким ленивым взглядом из-под длинных чёрных ресниц; чужие глаза улыбаются, и прозрачными бликами на их дне мелькает интерес. По задней стороне шеи щекотно бегут мурашки, когда обладатель зелёных глаз гибко потягивается на широкой ветви, на одной из коих держится паутина лиан. Реальность кажется иллюзорной, потому что махаматра буквально… видит перед собой гостя своего сказочно манящего сновидения.       Расслабившись, обитатель тропиков как–то по–собачьи садится на корточки, опираясь руками перед собой и умело сохраняя равновесие. Он не предпринимает каких-либо действий, позволяя красным сверкающим глазам вдоволь себя изучить — и сам занимается тем же. Магнитят взгляд большие тёмные уши на макушке и такой же большой пушистый хвост, свисающий с ветви и покачивающийся из-за ветра. Ветер, к слову, в джунглях совсем слаб — врезаясь в широкие стволы деревьев, он просто не в силах набрать скорость. Уж точно ему не нагнать скорости биения сайновского сердца, которое, кажется, пропускает удар.       Незнакомец мелко трясёт головой, стряхивая с уха приставший мелкий листок, и махаматра чувствует себя загипнотизированным. Гость из сна подползает к концу ветви, ближе к Сайно, и размыкает губы.       Сайно вздрагивает, когда слышит чужой голос — во сне чужак был будто немым, и сейчас высокая хрипотца, доселе незнакомая, щекотно оплетает затылок и заползает в уши, избавляя голову от лишних мыслей.       — Постарайся не шевелиться, пока я не скажу.       И махаматра внимает чужому наказу.       Поверхность под телом внезапно становится толще, плотнее, и Сайно видит, как лианы вмиг разрастаются пуще, прожилки густо переплетаются друг с другом и создают устойчивое пружинящее полотно. Чужая рука подсвечивается слепящим зелёным и сжимает одну из лиан.       — Ползи ко мне. Не торопись.       Махаматре приходится встать на четвереньки, чтобы исполнить побуждение незнакомца. Он аккуратно переставляет руки и ноги, подбираясь всё ближе к своему спасителю. Когда между ними остаётся совсем ничтожное расстояние, обладатель пушистого хвоста крепко хватает Сайно за руку и тянет на себя, из-за чего они оба откидываются назад, на дерево, под его крону. Благо, что ствол был широким, и на его вышине места двоим хватает с лихвой. Хватает тем более, когда Сайно случайно оказывается на незнакомце, что ойкнул, лёжа под ним. Тут же спохватываясь, юноша поднимается и садится на пятки, подавая руку и так же поднимая спасителя.       Обитатель тропического леса кивает и усаживается перед Сайно в позу лотоса. Он внимательно изучает взглядом загорелое лицо и поднимает руку, чтобы огладить махаматру по щеке.       — Ты весь в ссадинах. — Он прав: тонкие упругие ветки хлестали Сайно по рукам, ногам и лицу, пока он падал. То, что ни одна ветвь не выколола его глаза, только в очередной раз подкрепляет иллюзию чужой воли над происходящим. — Их нужно обработать. Ты сможешь встать на ноги?       Словно зачарованный, Сайно не сразу схватывает, что к нему обращаются, и поспешно кивает. Тепло чужой ладони приятно греет лицо, и махаматра невольно льнёт к руке в перчатке.       — Да… могу.       — А во сне ты и рта не открыл. — Вполголоса неожиданно выдыхает незнакомец, прижимая уши в изумлении.       — …что? — С не меньшим удивлением вопрошает Сайно, стягивая с себя капюшон плаща. — Ты тоже мне снился.       Они как-то неловко встречаются взглядами, теперь взирая друг на друга через призму своего сна.       Им нужно время, чтобы собраться и наконец двинуться в путь — к заброшенному лесному храму, который приходится лису каким–никаким домом. Всё это время Сайно немного прихрамывает, упорно игнорируя боль в правом колене, и во все глаза разглядывает тропики вокруг себя. Ему чуждо такое изобилие запахов и цветов, он, весь закрытый, в чёрном плаще, чувствует себя кляксой, по ошибке попавшей на разукрашенный лист.       — Мы не представились друг другу. — Махаматра моргает, отвлекаясь от созерцания играющейся стайки причудливых пташек в кроне низкого дерева. — Меня зовут Сайно.       — О, точно, — кивает лис, махнув хвостом, — Тигнари.       «Тигнари».       Имя оседает в воздухе липким лакомством, сладко пахнущим и привлекающим.       — Тигнари, — юноша тщетно пытается поторопиться, чтобы не задерживать их двоих в пути, но боль в колене не позволяет этого сделать, — Тигнари, ты лесной дух, верно?       Названный, заметив неудобство Сайно, незаметно сбавляет шаг и оказывается рядом. Он вскидывает брови на заданный вопрос и мнётся, отводя взгляд в сторону.       — Да, — пушистый хвост напряжённо замирает, едва не волочась по земле, — вроде того.       — Разве вы не охотитесь на странников, чтобы убить их и затем поиздеваться над бездыханными телами?       Тигнари давится воздухом, спотыкаясь об извилистый корень древа, и теперь уже он оказывается позади.       — Чего?! …Что?       — Что? — Сайно также останавливается и оборачивается, с недоумением вскинув бровь.       — … — Новый знакомый с сомнением щурится и беспокойно виляет хвостом за спиной. Он сдаётся, выдыхая, и ступает вперёд в прежнем темпе. — Ещё немного осталось.       — Постой. — Просит махаматра, стараясь поспеть, и едва не морщится от повиснувшего в воздухе напряжении между ними. Ему оно не по вкусу, и юноша делает то, что делал всегда в подобные моменты… — Знаешь каких-нибудь одноклеточных животных?       — Что… — Тигнари выдыхает, неверяще мотает головой, но всё же отвечает, — инфузория?       — Нет, ботаник, — закатывает красные глаза Сайно, — два тигра в одной клетке.       — Тигры в клетке это не смешно, — замечает фенек, дёргая ухом.       — Понятное дело, потому что они в полоску. — юноша невозмутимо пожимает плечами и спохватывается, когда невпечатлённый Тигнари с громким «Архонт!» ускоряет шаг. — Подожди!       — Не подожду, — буркает лис, — останешься тут один со своими глупыми шутками.       Естественно, подождал. И не оставил.       Заброшенный храм, приходящийся лису обителью, выглядит… сказочно. Сайно только это слово приходит на ум, когда он видит широкий неглубокий ручей, который они переходят вброд; лестницу, обильно покрытую пушистым зелёным мхом, по коей они проходят пару ступеней, прежде чем добраться порога; поколотые каменные колоны, обвитые лозой и поддерживающие узорчатую крышу, из каждого сантиметра коей по всему периметру кишат яркие цветы и самого разного вида травы. Они ступают внутрь, и махаматра в изумлении приоткрывает рот, когда пред ним предстают кишащие зеленью внутренности храма.       Место напоминает оранжерею, полуразрушенную и тем не менее бьющуюся жизнью. Ручей, как её артерия, проходит прямо изнутри и уходит вдаль, вглубь тропиков. Мощное дерево, берущее начало снаружи, уверенно прорастает внутрь и стремится вверх, кроной поддерживая крышу храма, подобно позвоночнику. С его ветвей обильно свисают яркие, сочные плоды, мерно качающиеся из-за лёгкого, почти дразнящего ветерка. Из угла противоположной от дерева стены с шумом бьётся водопад, и капли устремляются вниз, питая ручей — словно сердце качает кровь по жилкам.       — Ого… — Выдыхает юноша, чувствуя, как его шея уже затекла в том положении, в котором он рассматривает постройку. — Впечатляет.       Тигнари позади него довольно кивает и проходит вперёд, вильнув хвостом.       — Когда человек умирает, его тело становится удобрением. Смерть порождает жизнь. Но, — он с непонятной ноткой усмехается, передёргивая плечами, — я не был похоронен в земле и не смог послужить удобрением. Так что я компенсирую это, отдаваясь храму без остатка.       В самом деле, как бы немы ни были стены, этот храм кажется отдельной жизнью, зацикленной в своём естестве и горячей, бьющейся.       Сайно понятливо кивает и опускает взгляд к лису, но видит только тёмный затылок.       — Ты не был похоронен в земле.       — Не был. — Тигнари хмурится и уходит за одну из колонн, в маленькую комнатку, неосознанно, но предельно ясно обозначив своё нежелание развивать эту тему. Он возвращается с бинтами и парой склянок, заполненных непонятными жидкостями. — Садись на ступень. И сними с себя этот дурацкий плащ.       – Он не дурацкий. — Обиженно возражает Сайно, всё же стягивая с себя плащ и аккуратно складывая его, а сам усаживается на ступень и вытягивает больную ногу.       Лис хмыкает и опускается на колени перед юношей, поднимая в руки одну из склянок.       — Как скажешь. Сейчас будет больно, — он щурит травянистые глаза и в шутливой манере бросает, — платка у меня нет, так что слёзы сможешь утереть моим хвостом.       — А можно? — Тут же загорается махаматра, будто приготовившись и подняв руки в ожидании ответа.       — Конечно же нет. — Лис фыркает и прячет пушистый хвост за спину, откупоривая склянку.       Он больше ничего не говорит, аккуратно склонив ёмкость с лекарством над особенно крупной и болезненно выглядещей ссадиной и выливая на неё немного жидкости. Сайно едва заметно вздрагивает и шипит сквозь зубы — фенек был прав, ощущения действительно очень неприятные, кожа буквально горит на обработанном месте. Колено от такого воздействия даже сводит, но юноша мужественно держится, впившись пальцами в камень ступени под собой. Он хмурится, когда на том же месте внезапно чувствует прохладу и опускает голову, чтобы увидеть, как Тигнари склонил голову к его колену и, отведя склянку в сторону, аккуратненько дует на рану. Когда он отстраняется, они пересекаются взглядами и ничего не говорят, и в таком же темпе лесной дух обрабатывает остальные ссадины.       Лис действует отточенными, искусными движениями, словно ему каждый день приходится вытаскивать из передряги несчастных дезертиров и подлатывать их. Тонкие пальцы, обтянутые тканью перчаток, точно порхают в незатейливом танце под волею Тигнари.       К концу процедур Сайно чувствует себя как заново родившимся — лекарство очень, очень жжёт кожу, будто на обнажённую рану выжали сочную, молодую мяту (он не уверен, может, так и есть); но, к его изумлению, ссадины на глазах ужасно медленно, но начали затягиваться. Это вызвало неприятный зуд на коже, и махаматра цыкает, мелко подёргивая ногами.       Тигнари с пониманием кивает и берёт в руки бинты. Он немного отходит, чтобы смочить их в водной прохладе ручья, и возвращается, так же опускаясь на колено.       — Сейчас станет полегче. — Большие глаза внимательно оглядывают раны в последний раз перед тем, как бережно перевязать каждую из них влажными бинтами, остужая зудящую кожу.       Сайно наконец выдыхает с облегчением и откидывается назад, опираясь на руки.       — Тигнари, — лис с вопросом в глазах поднимает голову и, собрав медикаменты, удаляется в ту же комнату, откуда их взял, — спасибо.       — Будешь должен. — Фенек возвращается и садится сбоку от него, хмыкнув. С довольным видом он оглядывает плоды своей медицинской деятельности и вперяет взгляд ровно в терракотовые глаза.       — О? И как мне вернуть долг? — Махаматра склоняет голову и выдерживает чужой взор.       Тигнари тут же сдаётся в гляделках и отворачивается, странно передёрнув плечами.       — Посмотрим. — Бормочет он.       Сайно не спрашивает.       — Итак, — переводит тему лесной дух, — почему ты здесь?       — Здесь? — Махаматра ухмыляется и наигранно задумывается, приставив руку к подбородку. — Ну, вроде как, сюда меня привёл один хвостатый, ушаст–       — Архонты, — Тигнари звонко хлопает себя по лбу ладонью, и юноша даже вздрагивает, — как ты оказался в джунглях?       — Иное дело. — Кивает махаматра, отвлечённо изучая взглядом окружение. — Пришёл сам.       Большие уши заинтересованно навостряются.       — Пришёл? Сам?       — Именно так я и сказал. — Кивок.       — И не побоялся бесчестных, жадных до чужой плоти духов леса? — С иронией и улыбкой на губах вопрошает Тигнари.       — О нет, — махаматра закатывает глаза, — помогите… твои уши такие острые, что я поцарапался… — приложив тыльную сторону ладони ко лбу, он наигранно хрипит, — кто бы мне помог… иначе злобный, — лис, переняв чужую игру, щурится и как-то по–животному, на четвереньках, подползает ближе, — и хищный, — Сайно приходится опереться на локти позади себя, потому что чужое лицо слишком близко, — Тигнари мною отобедает…       Клац!       Зубы клацают в сантиметре от сайновского носа и лис игриво рычит, подобая хищнику. Такая нелепость взывает у махаматры волну смеха, и он, повернувшись, плюхается спиной на траву позади себя; фенек прижимает те самые невероятно опасные уши–орудия–для–убийства к голове и подаётся вперёд, вперившись ладонями в чужие плечи. Он нависает над Сайно и виляет хвостом за спиной, готовясь снова клацнуть зубами — у Тигнари, как у настоящего хищника, чуть островатые зубы и выделяющиеся особенно острые клыки, отметил парень — как вдруг взвизгивает и отскакивает от своей жертвы.       — Эй! Так нельзя!       — Я себе разрешил. — Сайно ещё более заливисто смеётся и поднимает ладони вверх так, будто он теперь показывает свою безоружность; те же ладони, которыми он несколькими мгновениями назад абсолютно нечестно, подло и нахально сжал пушистый большой хвост.       — И кто ещё из нас злобный и страшный. — Закатив глаза, лис усаживается на пятки и собственнически обнимает свой хвост, зарываясь пальцами в длинную тёмную шерсть.       — Каюсь. — Сдаётся махаматра и переворачивается на живот, опирается локтями и кладёт подбородок на ладони.       Тигнари неодобрительно щурится, но всё же расслабляется, поглядывая на перевязки на теле его гостя — как бы те не растрепались от такой подвижности.       — Что сподвигло тебя прийти сюда?       — О, — Сайно отводит взгляд и незатейливо пожимает плечами, — джунгли всегда казались мне землёй обетованной. — Он опускает одну руку и играется со стебельком цветка прямо перед его лицом. — Я, не побоявшись гнёта окружающих, участи, которая меня ждёт в царстве джунглей из-за злостных духов, в конце концов, не побоявшись не вернуться… оказался здесь.       Сказанные махаматрой слова заставляют лиса вскинуть брови и в напряжённой задумчивости кусать нижнюю губу, царапая её острыми зубками. Он опускает взгляд к чужой руке, играющейся с растением, и отвечает:       — И как… первое впечатление?       — Как бы тебе сказать. — Хмыкает парень, поднимая к нему свой взор и вздыхая. — Я не боюсь не вернуться, потому что не желаю возвращаться.       — Не желаешь возвращаться? — У Тигнари дёргается ушко.       — Угу. — Махаматра кивает и с каким-то непонятным чувством продолжает, мотая головой. — Пустыни мне осточертели.       Тигнари почему-то выглядит так, будто такое объяснение вызвало у него невероятное облегчение, и он выпускает из рук свой хвост, мерно покачивая им за спиной.       — Вот оно что.       Лесной дух оказался довольно приятным собеседником, и Сайно с удовольствием встречает с ним рассвет за размеренной беседой. У фенека хриплый, чуть высокий голос, и иногда он обаятельно тянет «р» в словах, точно урчит. Восходящее солнце могло бы слепить им глаза, если бы не было так легко просто скрыться в широкой тени дерева.       — Тебя не хватятся утром? — Тигнари, разлёгшийся под его тёплым боком, потягивается, прижимая уши к голове, и лениво жмурит глаза.       Сайно пожимает плечами.       — В пустынях меня давно никто не ждёт.       Наступает день.       Наступает день, и махаматра пытается поднять руку, чтобы прикрыть рот, пока зевает, но запоздало понимает, что этому что-то препятствует; опустив взгляд, юноша обнаруживает, что на его руке удобно устроил ушастую голову лесной дух, обняв свой пушистый хвост и мерно посапывая.       Сайно, право, очарован, но не глуп — многочисленные сказания о жестокой сущности обитателей джунглей всё же не прошли мимо, и парень понимает, что слухи всегда имеют собственную почву; любой цветок питает корни. Тигнари не кажется кровожадным хищником–убийцей, жаждущим жестокой расправы над вторгшимся в его обитель гостем, отнюдь… лис, к его удивлению, мало чем отличается от людей, он довольно грамотен и рассудителен, но… что-то за этим определённо стоит. Даже со всей своей прозорливостью и смекалкой махаматра не может выявить это «что–то» и обезоружить Тигнари; но тёмная, запёкшаяся корочка восходящего солнца над травяным полотном в его глазах словно предостерегает, наставляет хранить дистанцию.       Всегда Сайно внимал наставлениям, доверял себе, уважал язык собственного тела; чужие советы он принимал к сведению. Он был крайне собран и расчётлив, и сейчас, прогуливаясь по тропическому лесу — будучи уже некоторое время сожителем лесного духа, он начал понемногу запоминать окружающую его местность — махаматра не понимает, в какой момент позволил так себя распустить. Распустить до той степени, что сейчас он безропотно подчинился проделкам лиса, и теперь буравит взглядом каждое деревце в поисках Тигнари. Фенек, видно, в одиночестве точно сходил с ума от скуки; иначе его резвость с Сайно и детское предложение сыграть в прятки не объяснить.       Сейчас это предложение Сайно осмысливает как не самое справедливое, потому что у лиса было безоговорочное преимущество — привыкший жить в джунглях, он петлял по кронам деревьев только так, пока махаматра, пришедший с равнинных пустынь, подобным преимуществом, естественно, не обладал.       Махаматра ускоряет шаг и щурится, пытаясь поймать взглядом, может быть, торчащие из-за кустарников уши, или свисающий пушистый с дерева хвост, но всё тщетно. Он, хмурясь, складывает руки на груди и вздрагивает, когда перед ним, внезапно опустившись, вверх тормашками с крепкой ветви свисает Тигнари и заливисто смеётся. Не давая опомниться своему сожителю, лис притягивает к себе Сайно и… оставляет на губах того невинный, почти детский поцелуй. В изумлении распахивая глаза, парень не успевает хватиться лиса, когда тот уже лукаво улыбается ему напоследок и вновь скрывается в вышине деревьев.       Всё ещё глупо хлопая глазами, Сайно поднимает руку и кончиками пальцев прикасается к своим губам, словно пытаясь словить то эфемерное ощущение чужих на них. Через нервные окончания ему будто бы передался лисий задор, и он, хмыкнув, с новой волной энергии спешит сквозь многочисленные деревья и лианы, полный решимости догнать фенека.       Много времени это не отнимает. Вероятнее всего, дело в том, что Тигнари уже остановился на тенистой полянке, усевшись на пенёк и по–детски качая ногами в ожидании сожителя; но Сайно хочет верить в то, что хоть немного, но его собственные усилия помогли ему найти ушастого. Юноша выглядывает из-за широкого листа и невольно заглядывается, точно очарованный: лесной дух (определённо заметивший Сайно — большие уши не дадут никому остаться незамеченным) держит персик зайтун, сначала перебрасывая его из руки в руку, а затем впивается в душистый бархат зубами, надкусывая. Это немного неаккуратно, и по тонкому бледному запястью ленточкой скатывается капля сладкого сока; Тигнари, сначала пройдясь языком по ряду зубов и чудом не оцарапав его о клыки, поднимает руку и проводит языком по внутренней стороне запястья, слизывая сладость.       Сайно почему-то тушуется, найдя это зрелище… девственно–извращённым, и решительно направляется к лису, теперича не пытаясь скрыть своё присутствие. Травянистые глаза искоса уже наблюдают за ним, и, не медля, махаматра обхватывает его запястье, не встречая сопротивления, отводит в сторону, вместо этого прижимая к чужим губам свои собственные.       Во рту сладко, почти приторно, поцелуй нарастает быстро, и языки влажно сталкиваются; Сайно поднимает вторую руку, чтобы безболезненно сжать чужие тёмные волосы на затылке, приподнимая голову лиса и не отпуская из своих оков, а Тигнари даже мычит от удовольствия в поцелуй.       Персик с глухим стуком из ладони лиса падает оземь.       Щёки у обоих покрываются румянцем, щекотливо расползшимся по коже; дыхания скоро начинает не хватать, отчего лесной дух тут же кусает чужие губы, царапает их своими клычками, и, получив свободу, сбито дышит.       — Поймал. — Шепчет махаматра, проведя языком по губам и слизывая капельки крови из-за маленьких ранок, оставленных острыми клыками.       — Поймал. — С лёгкой улыбкой кивает лис и смеётся.       Смеётся так искренне и просто, подобно шелесту листьев, потревоженных игрою ветра. Словно совсем беззаботен и не обременён.       У Тигнари нет ничего за спиной, ничего, что он уже оставил или оставил бы после себя.       Душа его наполнена скверной, скверной хищного, мерзопакостного существа; сердце его точно эпицентр увядания заражает органы, связанные с ним жилками-сосудами, и медленно, мучительно медленно и извращённо больно эта скверна достигает самых краёв, всё больше пятная зелень его глаз запёкшимся красным. Такой оттенок бывает, когда тело, задушенное лианами-щупальцами, теряет тонус и отпускает из себя всю кровь; кожные ткани, не выдерживая напора, рвутся; и тогда лианы щекотно покрывают бордовые ручейки. Малая часть крови капает вниз и разбивается о древесные корни, совсем незаметно пятная их.       Лис есть только сейчас и здесь.       Дух леса мелко вздрагивает и смаргивает привидевшееся наваждение; резко притягивая к себе махаматру, он глушит кошмары давно прошедших дней в их третьем поцелуе. Положив ему руку на сердце, фенек шепчет в самые губы.       — Холодно, — он проводит рукой по оголённой из-за открытой одежды груди и повторяет, — здесь холодно внутри. Ты ведь пришёл сюда за теплом.       — За теплом. — Вторит Сайно. — Я убежал от рутины.       Мирно закончившийся день позволит им утонуть в детских нежностях, в коротких улыбках и глазах друг друга.       Они возвращаются в свою обитель и устраиваются рядом, на одном широким футоне с множеством одеял и подушек — интересно, каким образом Тигнари устроил подобное здесь; в комнатке, из самого заметного помимо спального места, были столик подле изголовья футона и деревянная конторка. Дыхание замедляется, и они проваливаются в сон.       Тигнари холодно.       Холодно, даже зябко — он чувствует себя так, будто его из колючих льдов вынули мгновение назад, не дав обсохнуть пушистому хвосту и большим ушам, и выставили на широко открытое пространство с продувающим ветром. Вокруг ни души, и даже с хищническим зрением лис не может увидать ничего дальше вытянутой руки. Холодно, страшно. В потешной попытке согреться и создать хотя бы иллюзорное чувство защищённости, он сворачивается на жёсткой поверхности клубочком, обнимая собственный хвост, и поджимает уши к голове, чтобы не слышать свист морозящего черепную коробку ветра. Холодно, страшно и больно. Больно, словно вокруг его шеи вдруг удавкой оборачиваются зловещие лапища джунглей и давят, давят, сжимают тонкую шею своими когтистыми уродливыми пальцами; в горле встаёт тяжёлый, слишком большой, чтобы его можно было стерпеть, ком, и Тигнари раскрывает рот в немом крике. Он поднимает руки к своей шее и, в попытке избавиться от фантомного ощущения чужих убийственных объятий, царапает кожу собственными когтями, царапает, раздирая её до жгучей боли, до тех пор, пока кровь бордовой шторой не польётся, подобая колье, с его шеи; комком оказывается сгусток потушенного огня, который, получив свободу и соприкосновение с воздухом, вдруг разгорается и скользит по всему телу лесного духа.       В дичайшей агонии Тигнари судорожно выгибается, всё его тело ломит, и он брыкается, брыкается и рычит, когда животное существо, кровь, кровь застилает ему глаза, уже наполнив глотку через дыры в шее, попадает в уши и отправляет за границу беспамятства.       — Тигнари!       Поначалу глаза слепит и лис жмурится, болезненно мыча и ворочась. Он беспокоен, но стоит чужой руке прикоснуться к его плечу, как лесной дух тут же подбирается и щурится, в один миг оказавшись у противоположной стены. Всё расплывается, расплывается и зловеще темнеет; Тигнари поджимает уши в оборонительном жесте и опускает голову.       — Тигнари, — человек перед ним хмурится и остаётся на месте, только лишь подняв руку, словно приглашая вернуться к себе, — что с тобой?       Что со мной?       В глазах вновь темнеет, и лис рычит, пуша хвост. — Тигнари, — терпеливо повторяет хриплый, уверенный голос, — ты со мной?       Тигнари — это он?       Он не успевает отвлечься на мысли, поддаваясь бесконтрольному страху, когда человек делает шаг в его сторону и опускается на одно колено, чтобы быть на одном уровне с ним, забившимся в угол.       — Я — Сайно, — негромко говорит человек, — ты меня помнишь?       Сайно?       Кто это?       Издавая утробное рычание, лис скалится и обнажает клыки, мельтешит хвостом за собой и невольно пушит его. В голове бьют инстинкты и они же велят ему нападать — подавшись вперёд, он прижимает тело врага к земле, но, потеряв всякий разум, не рассчитывает собственные силы, и на один миг мир перед глазами переворачивается; теперь он сам прижат к земле.       Страх и кровь бьют в висках, и лесной дух одичавшим зверьком бьётся под чужим телом, но бьётся недолго — Сайно, на секунду прицеливаясь, ударяет ребром ладони точно по виску и тело под его руками обмякает.       Тигнари открывает глаза.       Вместе с этим он ощущает ноющую боль по всему своему бренному телу, особенно сильную и нестерпимую в висках. Медленно картинка перед глазами обретает чёткие очертания и он приподнимается на локте, замечая недремлющего Сайно, что не моргая совой сидит у порога в позе лотоса.       — Рано ты сегодня. — Бормочет лис, подавляя желание рухнуть обратно на постель.       Сайно, немного медля, переводит на него взгляд своих терракотовых глаз и отвечает.       — Кто рано встаёт, тому лис благодарен.       — За какие такие прелести, балда? — Тигнари фыркает и всё же полноценно садится, поднимаясь на руки. Он морщится от непонятной боли и разминает шею. — За то, что отпинал меня всего ночью?       — Я во сне не ворочаюсь. — Хмыкает махаматра и поднимается на ноги, чтобы переместиться и сесть за спиной у лиса. Ничем не выдавая собственных недоумения и любопытства, он поднимает руки и аккуратно опускает их на острые плечи лесного духа. — Должно быть, продуло.       — Меня, одетого как капусту, продуло, а почти полностью оголённого тебя — нет? — Не пытаясь вырваться, фенек расслабляется под чужими массирующими прикосновениями, скользящими от ноющих плеч до шеи.       — Я привык к ветру, — снова хмыкает Сайно, мягко разминающий его мышцы, — в пустынях, в отличие от джунглей, его ничто не сковывало.       Тигнари вздыхает.       — И то верно.       Ничего выходящего из рамок вон всю оставшуюся неделю не происходит. Некоторое время уходит у махаматры на то, чтобы прийти к осознанию — лис собственной выходки в помине не помнит; Сайно произошедшего не упоминает.       Не упоминает, но любопытство, ставшее только сильнее из-за загорающихся порой странным красным отголоском глаз, берёт вверх.       И в один из дней до последующей полной луны Сайно спрашивает.       — Быть духом, — он поднимает руку, чтобы не щуриться из-за выглядывающих из-за листвы лучей солнца, — каково это?       Тигнари останавливается.       — Почему ты спрашиваешь?       — Мне интересно. — Пожимает плечами махаматра и опускает на него взгляд. — Поведай мне о жизни лесного духа. — На беспокойно дёрнувшееся ухо он мягко добавляет. — Я хочу знать всё, что ты готов рассказать. Остальное мне не нужно.       — Мне не нравятся твои темы для разговоров. — Обиженно бормочет лис и отводит взгляд в сторону, всё же отвечая. — Хорошо. Но никаких вопросов, пока я рассказываю. И после моего рассказа тоже.       — Я так и сказал.       Фенек фыркает и присаживается прямо на землю, откидываясь на широкий древесный ствол позади себя. Сайно не медлит и опускается рядом, голову устраивая у того на коленях.       — Дух леса, — лис запускает пятерню в светлые волосы и перебирает их, словно отвлекая себя самого от разговора, — это то, кем я не выбирал становиться. Им не рождаются, ты… становишься жертвой чужой воли. Пугающе сильной. И ты живёшь — нет, существуешь, потому что ты уже давно мёртв — оставив самоистязания со своим бездыханным телом. Тело, — он на секунду запинается, — тебя никто не хоронит. Душа не может найти покоя на грани между жизнью и смертью, просто не в силах отличить мёртвое от живого. Так происходит, пока тело не будет скрыто с её глаз. До тех пор, пока это не произойдёт, душа не находит себе покоя, и… обращённый медленно теряет всё человеческое.       Сайно, всё это время успокаивающе поглаживавший лиса по ноге, хватается за этот пазл и почти полностью восстанавливает картинку в голове. Он хочет кое-что уточнить, но не может, однако Тигнари и сам добавляет.       — Непонятно, сколько времени у тебя есть на спасение собственной души. Избавиться от тела сам ты не можешь, ведь это противоречит естеству жизни и смерти. Так что ты просто хватаешься за любую соломинку здравого смысла, пока утопаешь в своей сущности.       С ветки над ними падает лист и, танцующе покачиваясь, опускается махаматре на бок и Тигнари хмыкает, смахивая его.       — Я оказался обращённым слишком много лет назад — однажды я просто сбился и перестал считать, больше не найдя в этом смысла. Мои уши и хвост… — лис задумывается, будто вспоминая что-то, — после обращения они стали почти чёрными, такими, какие они есть сейчас. Раньше они были светлыми. Ох, и ещё лесной дух не может покинуть джунгли, пока его душа не обретёт покой. — Он кивает сам себе и больше ничего не говорит.       Сайно берёт фенека за запястье и подносит его руку к своим устам, оставляя поцелуй на внутренней стороне ладони.       — Спасибо.       Тигнари почти не открывает рта весь оставшийся день.       Есть ещё кое-что, что узнаёт махаматра из беспечных разговоров с лисом, проводя бесчисленные дни бок о бок с ним.       — Тебе идёт. — Фенек поправляет светлые волосы Сайно, бережно придерживая заправленную ему за ухо небольшую аккуратную падисару. Причудливый шлем лежит подле колен махаматры.       — Там, откуда я, не было таких цветов. — Парень улыбается и поворачивает голову, проведя носом по бледному запястью.       Травянистые глаза загораются искрой, и Тигнари, улыбаясь, шепчет.       — Я знаю.       — В самом деле?       — Я тоже был рождён в пустынях. — Он игнорирует вопросительный взгляд терракотовых глаз и отвлекает Сайно поцелуем.       «Недаром мои уши и хвост раньше были светлее, верно?» — шепчет лесной дух в губы махаматры.       Тигнари так близок, физически они непристранно соприкасаются, но ментально? Ментально — лис так далёк.       Сайно часто называли угрюмым, хмурым или, напротив, слишком несерьёзным — не было той золотой середины, которая пришлась бы по вкусу окружающим. В противовес ему… фенек лёгкий, точно ветер, словно в теле его нет ни одной косточки, а за спиною величаются пернатые крылья.       Жадность, жа–адность, гнев, много гнева, скука, одна только банальщина вокруг — это всё ему сейчас так чуждо, а Сайно уж и сам медленно начинает забывать, каково это.       Тигнари словно целиком состоит из животрепечущего секрета, из такого, коим делиться ни с кем не хочется, хочется только спрятать его под своим боком и не показывать никому; лесной дух точно проводник в иной мир, понятный ему одному, он так отвлечён от всеобщего. Сайно не медля принимает его руку и ступает в чуждый ему мир.       Только метафорически, конечно.       Не иначе, потому что сейчас он скептически смотрит на валяющегося средь грибов, веснушками разросшимися по поляне, Тигнари, и не понимает, что он упустил.       — Это расслабляет. — Фенек умиротворённо выдыхает и переворачивается на спину, раскинув руки и ноги так, что теперь лежит аки звезда, ненароком упавшая с неба.       — Сомнительное удовольствие. — Вскидывает бровь Сайно и складывает руки на груди, прислонившись к дереву.       — Какой ты скучный. — Лис, закатив глаза, прикрывает их и потягивается. — Не будь угрюмым.       — Угрюмым?       Тигнари не обращает внимания на вопрос и продолжает о своём.       — Ступай, сейчас же, повеселись. — Из-под век пьяно блеснули мутной бордой глаза, цепляя внимание махаматры. — Не медли, ведь конец уже близок. — Отвернувшись в противоположную от юноши сторону, лесной дух гладит оказавшийся перед собой цветок по лепесткам и срывается на надломленный шёпот. — Я это чувствую.       Тигнари… действительно словно внезапно приобретённым шестым чувством ощущает, как медленно, сквозь пальцы, уползает его человечность. Животное существо всё ближе подкрадывается к нему, вея отвратительным холодком. Мгновений становится всё меньше, и лис не тот, кто позволит пройти им мимо и напрасно растаять на глазах.       До самого сна Тигнари сдерживает рвущийся наружу крик.       Солнце вновь поднимается.       — Сайно, Сайно. — Сейчас лис лучисто улыбается и торопится вперёд, за лохматым вьючным зверем, что грузно переступал с лапы на лапу и следовал прямо по тропе. — Маршируй со мной и вьючным зверем. — Тигнари оказался прямо позади животного и, замедлившись, начал подражать его походке.       Махаматра хлопает глазами и выдыхает удивлённый смешок.       — Зачем, Тигнари?       Лесной дух тут же оборачивается, прекратив подражание, и неожиданно становится серьёзным в лице. Он даже немного хмурится и с укоризной смотрит на Сайно, и такой непонятный упрёк заставляет юношу на долю мгновения почувствовать стыд за собственный вопрос.       — Никогда не спрашивай, зачем. — И Сайно присоединяется.       После всего этого… Сайно не дурак, и однажды он всё же спрашивает.       — Ты хочешь того, чтобы я избавился от твоего тела. — Это даже и на вопрос не похоже, махаматра не знает хотя бы тени сомнений.       По ногам бежит приятный холодок из-за опущенных в ручей стоп. Сидя на земле у кромки воды, парень откинулся назад с опорой на руки и вперил взгляд в высокий потолок обители.       Тигнари за его спиной, сидящий в позе лотоса и доселе придирчиво изучавший какой-то найденный непонятный цветок взглядом, от неожиданности вздрагивает и выпрямляет расслабленные до этого уши.       — Ох. — Он выдыхает и отводит взгляд, пушистый хвост за спиной поник. — Я надеюсь, ты не думаешь, что я только поэтому поддерживаю нашу связь. — Отрицать не было смысла, так что лис перешёл сразу к не дающему ему покоя вопросу.       — Разве я могу думать о чём-то подобном, — весело хмыкает Сайно в ответ, поднимая ноги из воды и полностью усаживаясь на землю, чтобы оказаться лицом к лицу с лисом. По влажной коже ветер гуляет щекотливо и приятно, — когда ты так млеешь от поцелуев.       — … — Тигнари не знает, радоваться ему сейчас или возмутиться, но расползающийся по его щекам румянец решает сам. — Я передумал, — он фыркает и отворачивает голову от махаматры, дабы не пересекаться с ним взглядами, — не надеюсь.       Короткий смех раздаётся ему в ответ, опосля Сайно словно по щелчку становится серьёзным и оказывается совсем рядом.       — И почему ты медлишь с этим? — Хрипотца чужого голоса бархатисто отдаёт по ушам и фенек в растерянности вскидывает брови, когда махаматра скользит рукой по его предплечью вверх и сжимает плечо, непривычно сверкая терракотой глаз.       — А ты бы согласился? — Пытливо щурясь, лис выдерживает его взгляд и сам подаётся вперёд, рисково сокращая расстояние между их лицами.       В первую секунду осмысления услышанного махаматра почти желает ответить: «Если ты скажешь, зачем это освобождение нужно тебе», он бы интонацией выделил последнее слово, но вовремя в его голове звоном ударяют слова Тигнари: «Никогда не спрашивай, зачем».       — Да. — Просто отвечает Сайно.       Тигнари вдруг как-то рвано выдыхает и с непонятной нетерпеливостью притягивает парня ближе к себе, ладонью огладив его по затылку и аккуратно запустив пальцы в волосы. Не сопротивляясь — напротив, поддерживая его порыв, махаматра поднимает руку с острого плеча на линию челюсти, чтобы приоткрыть рот фенека и сразу же проникает языком внутрь. Он давит сильнее, сминая персиковые губы; Тигнари от такого напора мыкает и уже опирается на локти позади себя, пока второй рукой Сайно поддерживает его под поясницей и помогает аккуратно опуститься.       Поцелуй получается влажным; Сайно отстраняется на пару сантиметров, чтобы перевести дыхание, и взирает на также сбито дышащего и покрасневшего лесного духа под собой. Смуглая рука проскальзывает под многоточисленные ткани и остаётся на впалом животе, на что Тигнари удивлённо вздыхает.       — Неужели лесным духам не надобно питаться?       — И правда, стоило тебя съесть ещё тогда. — Лис фыркает и дёргает ухом, из-за чего серьга на нём тоненько звякает.       Сайно на такое почему-то ухмыляется и играет бровями, склоняясь ближе.       — Ты можешь сделать это прямо сейч–       — Балда! — Тигнари шипит и затыкает парня поцелуем, резко подаваясь вперёд.       Не решаясь возразить, махаматра давит сильнее и лису приходится полноценно лечь на траву под собой; одну руку парень поднимает, чтобы переплестись пальцами с Тигнари и прижать его ладонь к поверхности. Вторую руку он поднимает к большим ушам и зажимает фенека, почёсывая мягкую шёрстку и случайно — намеренно — царапая язык о его клычки. Такая ласка заставляет Тигнари промычать в чужие губы от удовольствия и зажмуриться. Уши рефлекторно поджимаются, и звяканье серьги заставляют лиса опомниться; он сжимает свободной ладонью плечо Сайно, пытаясь отстранить его, но так ничего не выходит, так что фенек вдруг больно кусает того за нижнюю губу. Махаматра, тут же отпрянувший, прикладывает руку к своему рту и удивлённо вскидывает брови; Тигнари, получивший свободу, закрывает ладонями лицо и мотает головой.       — Пока мы не зашли слишком далеко, — бормочет он, не открывая лица, — остановимся.       Сайно в непонимании хмурится и аккуратно обхватывает тонкие запястья, отодвигая их, чтобы увидеть раскрасневшегося Тигнари с полуприкрытыми глазами.       — В чём дело?       — Пока моя душа беспокойна, мне лучше не… — он мнётся, отводя взгляд в сторону, — не испытывать... особенно ярких всплесков эмоций. Я не уверен, что это не может быть чревато.       — Вот так ты это называешь. — Хмыкает махаматра и гладит лесного духа по щеке, внушая спокойствие. — Хорошо, мы не будем испытывать сегодня особенно ярких всплесков эмоций. — Он вторяет нравоучительным тоном и комично–энергично кивает, закрепляя свои слова.       Тигнари закатывает глаза и немного поворачивает голову, чтобы оставить невинный поцелуй на внутренней стороне ладони парня. Такая детская невинность вводит махаматру в растерянность, и он опускается на траву сбоку от лиса, сразу же притягивая того к себе в объятия.       — Я хочу освободить твою душу.       Уткнувшийся носом в сайновскую шею, лис распахивает глаза и прижимается теснее.       — Это потребует много времени. Хотя бы потому, что я ушёл далеко от того места, где, — он запинается, — осталось тело.       — Мы поторопимся.       — Мы поторопимся, — кивает фенек, переходя на надломленный шёпот, — пока я не потерял себя.       Махаматра нежно гладит Тигнари по затылку.       — Даже если потеряешь, — слабо улыбается он, — я помогу тебе в поисках.       И Сайно действительно помогает.       Они не решают медлить и покидают храм с рассветом, поднявшись под песни птиц.       Путь к назначенному месту долгий, но Тигнари помнит его удивительно точно, будто зудящей раной чужой рукой тропу выгравировали на стенке его черепной коробки. Лучи солнца тают и воскрыляют снова и снова; с каждым днём лесному духу казалось, словно мир вокруг них двоих замедляется, а ткань реальности под гнётом его существа всё ничтожно истончается.       Они много, много разговаривают, и часто Сайно обнаруживает, что лишает себя прежних убеждений и внимает соображениям Тигнари.       — Не существует времени, которое можно убить. — Мотает головой лис, срывая с ветви два персика и протягивая один махаматре. — Время убьёт тебя быстрее.       — Вот как. — Задумчиво тянет Сайно, принимая лакомство и перебрасывая его из одной руки в другую. — А если просто выбросить время на ветер?       — Не существует такого времени. — Смеясь, повторяет Тигнари. — Существует только момент.       Лесной дух и пустынный скиталец дремлют утром, ночью пробиваясь сквозь паутину упрямых ветвей; они, порой, не спят день или два, и иногда Сайно кажется, что их путешествие никогда не закончится, но он отбрасывает эту мысль, когда видит целеустремлённость пушистого партнёра.       «Ко множеству лун на западе», — объясняет Тигнари их путь: «к счастью».       Иной раз они останавливаются и лис выглядит предельно серьёзным и настороженным. На немой вопрос в терракотовых глазах фенек щурит очи, тёмный хвост за его спиной беспокойно качается.       — Аранары. — Это не даёт махаматре никаких объяснений, и Тигнари, взяв его за запястье, тянет к узкому молодому деревцу, шевеля ушами. — Я их слышу. Как только поднимется луна, — до полнолуния оставались считанные минуты, — аранары затянут свою песнь.       Сайно, всё ещё не понимающий чужой настороженности, с недоумением вскидывает бровь и послушно прислоняется к дереву.       — Которую тебе не стоит слушать… не связанным по рукам и ногам. — Добавляет лесной дух, улыбаясь уголком губ и поджимая уши от нелепости ситуации. — Аранары влекут неведающих странников своим пением и губят их.       Сказки о причудливых аранарах не обошли стороной и пустынные земли махаматры, он понимает, о чём — о ком — говорит Тигнари, но о подобных проделках слышит впервые.       — Оказаться погубленным грибным чудаком из детских сказок? — Неверяще усмехается парень. — Избавь меня от этого.       — Это я и собирался сделать. — Урчит Тигнари, тут же улыбаясь шире и лукаво, едва обнажая острые клыки. — Подними руки и не медли.       Махаматра слушается, покорно поднимая руки, но всё ещё не понимая зачем; все его незаданные вопросы оказываются исчерпанными, когда Тигнари с нажимом обхватывает его запястья, прижимает к стволу дерева, и по коже из-за внезапной щекотки пробегают мурашки: лесной дух, по-прежнему улыбаясь, только слабее, обвил смуглые запястья из ниоткуда выросшими лозами и приковал Сайно к стволу таким образом. Он сам дёргает за лианы пару раз, чтобы убедиться в их прочности, и наконец опускает взгляд, сталкиваясь им с поражённым взором махаматры.       — Только попробуй пошутить. — Предупреждает он и опускает руки на плечи Сайно, поглаживая.       — Не буду. — Кивает юноша, не решая испытывать лесного духа. — А ты?...       — Я? — Хмыкает лис. — Я мёртв и безразличен к песням аранар.       «Слушай внимательно и ты никогда больше не ошибёшься», — вещают тонкие, слишком высокие для людей голоса, растягивая гласные и пуская их лететь по ветру вместе с шелестом листьев: «несись по течению песни без стихов», — Сайно в непонятно откуда взявшейся сонливости полуприкрывает потяжелевшие веки, не упуская из виду стоящего перед ним лесного духа, что постоянно то сжимал, то разжимал его плечи, будто напоминая о реальности: «ты попадёшь туда, где сводятся концы с концами».       Борда сайновских очей затуманилась, и пальцы его, доселе сжимавшие лозы на запястьях, сейчас безвольно расслабились, только непривычно ясной и сочной зеленью огоньками пред ним блестят глаза Тигнари, который положил ладони на щёки Сайно, приподнимая его голову. Лис выглядит спокойным, когда прижимается к чужим тонким губам своими, сминая их; он жмётся сильнее, и лозы на поднятых запястьях на мгновение загораются зелёным светом. Свет будто проникает внутрь махаматры, скользнув вниз по его венам, и вбивается в голову с ясностью и травяной свежестью, оставляющей горечь на языке, которая быстро смывается в мягком поцелуе.       — Пойдём со мной, — шепчет Тигнари в его губы и усмехается, — брось грибных чудаков. Пойдём же, обнимем мой скелет.       Сайно, как по щелчку опомнившись, вдруг морщится от пульсирующих ощущений в висках и протрезвевшим взглядом взирает на лесного духа.       — Ужасно. — Хрипло жалуется он, пытаясь высвободить руки. — Никогда больше.       — Никогда больше. — Смеясь, кивает лис. — Будешь слушать только моё пение.       И Тигнари действительно поёт, затягивая песни о прошедших днях и звонко перемежая шелест листвы. Махаматра не без удовольствия слушает и иногда мычит под нос что-то в ритм чужому пению, забывая, что большие уши позволяют лису услышать даже такие тихие звуки; но лис вида не подаёт и только улыбается, глядя в полюбившиеся глаза.       По мере их продвижения Тигнари стал реже петь, да в целом реже подавать голос, как-то неестественно робко притихнув. Сайно, опять же, не дурак, и он может примерно понять, с чем это связано, но спросить всё же считает нужным.       — Чем ближе я к телу, — отвечает Тигнари, потупив взор, — тем беспокойнее душа, ведь парадокс становится более явным.       Тогда Сайно понимает и ничего не говорит на порой нетрезво блестящие ржавчиной глаза, когда лесной дух теряет контроль на считанные мгновения.       Тигнари даёт волю животным инстинктам, раздирающим его изнутри, когда в своём пути они сталкиваются с пустынниками: группа разбойников становится препятствием на их пути и не собирается уходить, нахально преграждая им дальнейшее шествие. Один из них, самый здоровый, с басистым издевательским смехом, склоняется к лесному духу и с надменным снисходительством треплет его по ушам. Сайно, заметив, как хищно блеснули лисьи глаза, приготовился к бойне и тут же материализовал посох, но, по правде говоря, Тигнари превзошёл все его ожидания: животное существо внутри него, только и ждавшее любой провокации, что послужила бы зажённой спичкой, брошенной в стог сена, проламывает последнюю стену ясности и лис утробно рычит, прижимая уши к голове и ускользая от прикосновения мозолистых грубых рук. Он скалится, обнажая клыки, сжимает руки в кулаки и в них вдруг теплится зелёный свет.       Стремительно и ловко, словно ленты змей, с деревьев спускаются лозы и собственнически хватают в свои тесные объятия всех, окроме здоровяка, разбойников, лишая их любой возможности пошевелить хоть какой-нибудь конечностью. Тигнари даже слова не говорит, когда рвано поднимает руки и сжимает толстую шею разбойника, впиваясь в загорелую кожу когтями.       Сайно реагирует мгновенно, когда громила, не ожидавший такой крепкой хватки от тонких бледных рук, пытается пнуть Тигнари ногами в живот или куда побольнее; он тут же оказывается рядом и, резко вытянув руку, оплетает материализованными электро–лентами ноги врага, почти как лис обездвижил остальных разбойников.       Махаматра довольствуется мелькнувшим на долю секунды в осоловелых глазах удивлением и думает, что вот, это его лис, отголоски его Тигнари, спрятанным за загадкой джунглей.       Не позволяя себе больше отвлечься, лесной дух сжимает пальцы сильнее и когти вспарывают толстую, грубую кожу, когтями на больших пальцах он впивается в шею над ямкой меж ключиц; ныне безвольный разбойник в его руках судорожно дёргается и пытается издать какие-то звуки, но выходит только нелепое бульканье, и Тигнари не желает больше терпеть этого зрелища, подаваясь вперёд и, впившись в глотку зубами, попросту открывает кусок плоти и встряхивает головой, отбрасывая мясо в сторону.       Разбойник обмякает.       Сайно устраняет следы элементальной магии, заставляя ленты испариться, и равнодушно наблюдает за тем, как здоровое тело шмякается на пол с глухим стуком и больше не двигается. Он оборачивается, чтобы таким же равнодушным взглядом обвести задушенных лозами остальных пустынников, словно мухи в паутине.       Невольно в голове всплывают сказания о проделках озверевших лесных духов, это, на самом деле, почти что живой пример, но… это всё ещё не то, верно?       Тигнари… непревзойдённо силён. Он тот, кого не стоит недооценивать.       И сейчас Тигнари выглядит действительно дико, по–животному дико: глаза всё ещё пьяно поблёскивают, тонкие пальцы на руках подрагивают от напряжения — или от испытанных ощущений, но не это отнимает преимущественную часть внимания. Его лицо… с подбородка обильно стекает кровь, пятная цветастую одежду, и на одеяниях такого вида бордовые пятна выглядят естественно; доселе персиковые губы окрасились в ужасающий — привлекательно ужасающий, кажется Сайно — красный, и зубы, клыки его также запятнаны.       Никто из них не произносит ни слова, и махаматра подрывается, когда коленки у Тигнари вдруг подкашиваются, и ловит его в свои объятия.       Оставшиеся полдня лесной дух, истощённый собственной сущностью, почти не может поднять ног, так что Сайно с готовностью берётся за заботу: он относит Тигнари на руках к ручью неподалёку, чтобы бережно умыть его лицо и руки, опосля посадив лиса себе на спину и продолжив путь до заката таким образом.       Ночь проходит, и сон позволяет Тигнари восстановить силы.       Света меж густой листвы проникает всё меньше, и пока тьма окончательно не прикрыла собою землю, Тигнари неловко спрашивает.       — Разве тебя не отталкивает мой истинный лик?       Сайно, только поднявший руку, чтобы убрать с пути лиса широкий лист, тут же останавливается и хмурится, обернувшись в непонимании.       Тигнари тоненько вздыхает и поясняет.       — Я зверь. Без толики разума. Тебе наверняка отвратно от этого?       Сайно удивлённо хмыкает и поднимает руки, чтобы положить их на щёки Тигнари и притянуть к себе.       — Ты не зверь. Ты это ты. И, — он выглядит серьёзным, и только терракота его глаз мерцает лаской, — ты мне нужен.       Изумлённо вздохнув, фенек поджимает ушки и подаётся вперёд, оставляя детский поцелуй на сайновских губах.       — Твоя красота никогда не пугала меня. — Снисходительно улыбнувшись, внушает махаматра и продолжает поцелуй, поглаживая большими пальцами бледные щёки.       В осквернённом, медленно загнивающем существе Тигнари остаётся мало места для светлых чувств; если собственная любовь под гнётом звериной воли в нём слабеет, то любовь Сайно заполнит чашу за них двоих, ещё вылившись за края и смыв скверну с потаённых створок его внутренности.       Когда они подбираются к назначенному месту предельно близко, Тигнари чувствует себя скованным по ругам и ногам. Колени сводит, правда, он держится из последних сил, и в голове бьёт набатом. Глаза застилает пелена, хочется пасть оземь и бездумно выть, но, Архонты, он так близок.       — Быстрее. — Шепчет лесной дух и, затрачивая последние остатки сил, резко отодвигает в сторону ветви высокого кустарника пред ними двумя.       Вид обнажается, и Сайно приоткрывает рот от изумления.       За занавесом из кустарника предстаёт большая, широкая поляна, обильно и высоко заросшая кустами, травами, грибами, цветами, фруктово–сладкий запах забивается в нос и, не спрашивая позволения, оседает в лёгких; высокие деревья, окружающие поляну, словно крепость, кажутся ничтожно маленькими по сравнению с исполинским древом в самом центре этого всего.       В голове невольно всплывают мысли о жизни, дышащей здесь: если вся эта растительность — жизненно важные органы; деревья, окружающие поляну — защищающие органы рёбра; могучее древо, оплетённое лозами, как по центру — позвоночник этой жизни, а широкая и густая крона — мозг, то что является сердцем?       Ответ приходит сам собой.       На одной из ветвей, особенно тщательно оплетённой лианами, повиснув, от гуляющего по поляне ветра качается сердце.       Когда Тигнари говорил о теле, что он оставил далеко позади, Сайно, честно признать, представлял медленно гниющие ошмётки жизненных тканей и обломки костей, копошащихся и несущих смрадом в ногах червей; он представлял даже девственно чистый, белёсый скелет, который ему предстоит стереть в порошок, но?       Дыхания в лёгких начинает не хватать, когда Сайно осмысляет картину.       На ветви, щедро оплетённое зелёными объятиями тело висит, как тряпичная кукла, как марионетка, и махаматра замечает действительно светлый пушистый хвост — того же цвета, что и яркая прядка в чёлке Тигнари. Та же обувь, те же одеяния, ничто не вызывает вопросов, если…       Сайно сглатывает.       …если не поднимать взгляда.       Ожидаемых светлых ушей на голове нет. Головы, на самом деле, нет. Там, откуда должна начинаться шея, берёт начало сочный, душистый стебель, а на его окончании, нескромно раскрывшись, благоухает большой, яркий и пылающий жёлтым огнём лотос нилотпала.       Лотос нилотпала, махаматра знает, славится тем, что цветы его светятся, подобно луне, и распускаются только поздней ночью.‎ Но цветок, занявший место головы на бренном теле Тигнари, светился сейчас, на фруктово–розовом рассвете, что, должно быть, символизировало питающий в этом месте корни парадокс.       Тигнари сам по себе миниатюрный, но его тело, безвольно висящее на одной из косточек исполинского древесного позвоночника, теперь кажется совсем крохотным и хрупким.       — Так это правда. — Изумлённо выдохнув, Сайно смотрит на многочисленные лозы, обвившие кости древа и одну, видно, особенно упругую, что толстокожей змеёй обернулась вокруг прочного ствола лотоса, заменяющего шею, и держала тело повешенным.       «...Одна особенно крепкая лиана вкрадчиво лентой оплетает шею, точно змея, и плотно обвязывает собою ветвь сверху. Остальные зелёные ленты постепенно покидают тело странника, и он оказывается подвешенным на страшном расстоянии от земли; руки дёргаются в попытке освободиться, но толстая ветвь лишь едва качается, а могучее дерево стоит, плотно впившись в землю корнями, как хищник впивается клыками в жертвенную плоть. Через время путника покинут силы, его тело так и останется висеть, как богатейший плод природы».       Сказания совпали с реальностью.       Глухой стук сбоку от него заставляет оторвать взгляд, и махаматра видит, как Тигнари, в конец потерявший всякий стержень в ногах из-за усилий, которые он прилагает на то, чтобы сохранять человеческое хладнокровие, рухнул, дрожа, на коленки. Он с силой сжал зубы, и это отдалось в и без того гудящую голову неприятными ощущениями в висках. Лесной дух даже не может говорить, он никак не пытается прокомментировать открывшийся им вид и даже не поднимает взгляда, теперь уже уперевшись лбом в землю.       В таком положении казалось, будто Тигнари застыл, словно молящийся, пред собственным телом, и молит о пощаде прошлого себя, молит об избавлении от мук прошедших дней, молит бездыханное тряпичное тело, что словно распятое свисало высоко над ним и насмешливо качало лепестками лотоса, так, будто это обозначало снисходительную улыбку.       Сайно не признаёт мольб по умершим и делает то, что должен был, как поклявшийся прокладывать путь потерявшему себя Тигнари.       Звенящей пружиной в воздухе повисает звук электрической стихии, когда махаматра вызывает взрыв стихий; он не медлит и протягивает руку, направляя точёные, словно лезвия, ленты приговора, и бездушно — на самом деле, великодушно — измельчая висящее трупное тело до едва зримых частиц.       — Больно! — Из состояния аффекта Сайно выводит вдруг плачущий, дрожащий голос. — Больно, больно, больно! — Тигнари вмиг заливается слезами и крупно дрожит, сжав ладони так, что впился когтями во внутреннюю их сторону буквально что раздирая кожу. — Мне больно! — Он свернулся калачиком на земле, зажав собственный хвост между ног и поджав уши; лесной дух бьётся в настоящей агонии, и Сайно не сложно понять: каждое прикосновение к телу Тигнари ощущает на себе.       Сайно не даёт воли чувствам, не сводя взгляда с сердца поляны, и не отпускает руки́, с ужасающей хладнокровностью продолжая превращать тело в порошок.       — Мне бо–ольно! — Тигнари рыдает и извивается, трётся о землю, пытаясь избавить себя от убийственного зуда по всему телу и режущих ощущений, от которых прошибает током до распушившегося хвоста.       Больно, больно, больно, больно, это так больно!       Сайно резко опускает руку, заставляя элементальную магию схлопнуться с повиснувшим в пространстве звоном.       Освобождение Тигнари: лотос нилотпала оказывается бездушно сорван непоколебимым махаматрой.

♡

      Тигнари потерял сознание опосля всего, и махаматра не может его в этом обвинять. Он провёл некоторое время на поляне, сидя на земле подле безмолвного лиса, чтобы собраться с разбежавшимися мыслями и перевести дух — фенек бы его за такое выражение хлестнул хвостом по ногам. Размышления не собирают много времени, и Сайно, восстановив силы, поднимает Тигнари на руки и двигается в сторону дома.       Ему удивительно везёт и на обратном пути он не сталкивается ни с какими препятствиями, которые могли бы задержать. Единственное, что отдавалось тяжестью в груди при каждом шаге, было абсолютно расслабленное тело в его руках. Тигнари не подавал никаких признаков сознательности весь обратный путь, и оно, в принципе, не мудрено: пережить такую боль – слишком много для одного него.       Тигнари не приходит в сознание даже тогда, когда Сайно бережно опускает его на футон в их обители и укрывает тонким одеялом. Два дня махаматра заботливо кружит вокруг лесного духа, время от времени смачивая персиковые губы намоченным в ручье платком.       На третий день после возвращения домой Тигнари просыпается.       Сайно вздрагивает, когда чувствует копошение на другой части кровати, и смаргивает сон, приподнимаясь на локте.       — Тигнари?       В ответ он слышит только согласное измученное мычание и видит через силу открывшиеся травянистые глаза. Тигнари пытается что-то сказать, но жажда в горле этому препятствует, и он морщится, взявшись за горло. Сайно тут же схватывает и удаляется на пару минут, чтобы после преподнести лису пиалу, наполненную родниковой водой.       — Спасибо. — Тихо благодарит Тигнари, испив воду до последней капли и слизнув влагу с губ.       Сайно склоняется, чтобы, отодвинув в сторону пряди чёлки фенека, ласково поцеловать того в лоб.       — Как ты себя чувствуешь?       Красноречивый взгляд любимых глаз отвечает лучше любых слов и махаматра с сочувствием улыбается, тыльной стороной ладони поглаживая бледную щеку.       — Солнце, — шепчет он, — набирайся сил.       Тигнари, всё-таки, лесной дух, и это делает его более выносливым, чем остальных, и помогает ему оправиться быстрее.       Однажды Сайно, возвращаясь в обитель с корзиной, полной сладких фруктов, не застаёт партнёра внутри. Он тут же ставит корзину на поверхность под ногами и широким шагом следует в комнатку, ожидая увидеть Тигнари там — в такое время он обычно грелся под солнечными лучами снаружи, но всё же стоило проверить — и не видит его. Точнее, видит, но не совсем Тигнари.       На подушке, свернувшись пушистым клубочком, лежит самый настоящий фенек.       В неверии пытаясь сморгнуть, как ему кажется, видение, Сайно не добивается успеха и аккуратно приближается к футону. Тёмная, почти чёрная шерсть, отливающая изумрудом, не оставляла сомнений — это есть Тигнари, видимо, в его настоящем обличии.       Лис на приближение шевелит ухом и тут же пробуждается, вскочив на все четыре лапки. При виде Сайно он прижимает большие уши к голове и тоненько пищит, энергично виляя хвостом.       — Тигнари… — Изумлённо произносит Сайно, опускаясь на футон рядом. Он протягивает руки к фенеку, прикасаясь к лоснящейся блестящей шерсти, и ласково, с трепетом поглаживает.       Ответный писк заставляет махаматру поморщиться, но он всё же смеётся, поднимая лиса на руки так, чтобы усатая мордашка оказалась на одном уровне с его лицом.       — Ты такой крохотный.       Розовый шершавый язык резво проходит по его губам и переходит на щеку, из-за чего Сайно искренне улыбается и едва сдерживает в себе умиление.       — Такой мягкий, — махаматра немного опускает ли́са, чтобы прижать того к груди и мягко обнять, — солнце.       Фенек то ли скулит, то ли урчит, когда Сайно почёсывает его под подбородком и гладит пушистый животик; лесной дух мягко кусает его пальцы и прижимается теснее в объятия.       Как оказалось, в таком обличии Тигнари легче переносить боль.       Сайно его понял и не стал говорить что-то против — ещё бы, когда засыпать в обнимку с меховым, урчащим даже во сне комком очаровательности и мягкости оказалось так приятно, так хорошо.       После этого проходит неделя, прежде чем у Тигнари получается убедить Сайно, что сейчас, когда всё на своих местах, он в порядке и уже может вести привычный образ жизни. Сайно внимательно наблюдает за ним, всегда рядом, чтобы подать руку помощи или словить, если фенек оступится, и подобная забота заставляет лисье сердце трепетать.       Но в какой-то момент это кажется слишком… просто слишком.       — Ты уверен, что оправился полностью?       — Архонты, Сайно, — лис закатывает глаза, — давно уверен. Я не цветок, чтобы быть столь хрупким.       Сайно не согласен: на его коленях, терпеливо покачивая хвостом, воцарился самый настоящий и душистый цвет, чувственный и чувствительный. Сам Сайно, в таком случае, самое жадное и собственническое насекомое, привлечённое нектаром.       Однако он всё же признаёт, что гиперопекает Тигнари последнюю пору, и наконец позволяет им обоим расслабиться, устроив ладони на мягких и бледных бёдрах, уже обнажённых от свободных одеяний, пока у него самого под спиной для удобства навалены подушки.       Физически они максимально близки друг к другу и чувствуют жар чужой кожи на себе, ментально? Ментально они сплетены воедино и никогда уже не расплетутся.       — Что ж, — вкрадчиво начинает он, сминая мягкую кожу под руками, — тогда мы оба можем испытать… особенно яркие всплески эмоций, если ты понимаешь, о чём я.       — Сайно–о! — Недовольно тянет фенек и наклоняется, обрывая махаматру душетрепечущим поцелуем.       Некоторое время занимает, чтобы избавить Тигнари от оставшихся верхних одежд, и Сайно заинтересованно изучает ладонями его жилистое, тонкое тело, сжимая руки на талии и щекотно ведя пальцами по впалому животу. Тигнари самого такая ситуация не устраивает и он поспешно и немного неаккуратно помогает махаматре избавиться от собственных одежд. Не то чтобы многое поменялось, но теперь лис чувствует справедливость! Сайно из-за этого коротко смеётся и тут же послушно замолкает под колющим взглядом фенека.       — Что насчёт…       Тигнари, предугадывая его вопрос, хватает с прикроватного столика прозрачный флакон с приятно пахнущим маслом и вручает парню в руки, нетерпеливо ёрзая на его коленях. Он немного приподнимается, обхватывая член Сайно и направляя его в себя, но не насаживаясь: вместо этого он просто давит, промычав, второй рукой царапая грудь махаматры, о которую опирается.       — Тигнари. — Шипит Сайно и притягивает к себе, заставляя лечь на него сверху; лис подчиняется и задирает хвост, призывно виляя им.       — Не тяни, ну. — Ноет фенек и тут же прерывается, когда чувствует, как горячие ладони сжимают его ягодицы и раздвигают их, а палец касается кольца мышц.       По коже пробегаются мурашки и Тигнари рвано вдыхает ртом, сжав плечо махаматры под собой и царапая его когтями. «Расслабься, это всё ещё я», — слышит он и отвлекается на это, когда Сайно вводит внутрь один палец. Ощущения непривычные, и лис как-то затихает, из-за чего махаматра вскидывает бровь.       — Тебе больно?       Тигнари отрицательно мотает головой и жмурится, когда Сайно вводит палец до конца.       Он хотел этого, давно хотел и до сих пор хочет, и сейчас, когда его душа завершила должный путь, освободив ушастого обитателя джунглей из своих оков, Тигнари наконец-то может позволить себе чувствовать, чувствовать всё, что только получится.       Он точно не собирается отказываться. Не после стольких лет!       — Не вижу на твоём лице тех самых ярких эмоций. — Хмыкает парень, поглаживая внутренние стенки фенека и испытывая его. — Солнце, — зовёт он, и Тигнари открывает глаза, встречаясь с ним взглядами, всё ещё тихонько и загнанно дыша, — всё в порядке. — Махаматра второй рукой гладит заднюю сторону шеи ли́са и притягивает к себе для поцелуя, когда аккуратно добавляет второй палец.       Тигнари мыкает в его губы, трогательно поджимая ушки. Сайно выглядит непоколебимо уверенным и спокойным, и это внушает спокойствие и ему тоже; которое бесследно обрывается, стоит махаматре проникнуть пальцами особенно глубоко и надавить — по телу тут же пробегает дрожь, и лис сильнее впивается в его плечо когтями.       — Сайно! — Он задирает хвост трубой, сжимаясь на пальцах, и дрожаще выдыхает.       — Понял. — Бархатисто смеётся махаматра и повторяет движение, заставляя Тигнари, прикрыв глаза, издать негромкий стон.       Сайно начинает непрерывно толкаться пальцами в него, надавливая на внутренние стенки и то сгибая, то разгибая пальцы; от новых ощущений Тигнари поначалу немного теряется, но опосля растворяется в удовольствии, за которым даже не замечает, когда махаматра добавляет третий палец; только чувствует, как давление изнутри стало сильнее и теперь ещё пуще распаляет.       — Это так… — он срывается на скулёж и елозит, не находя себе места, — нгх–х..       Когда Сайно чувствует, как лис сильнее сжимается на его пальцах, он толкается ещё пару раз, из-за чего Тигнари плавится; вынимает пальцы из разгорячённого тела и фенек не успевает возмутиться, когда махаматра гладит чистой рукой его по спине, побуждая к действию.       — Ты готов.       Душно, Тигнари душно, и он ёрзает, пытаясь вернуть те приятные ощущения, но ничего не получает и из-за этого обиженно хнычет.       — Солнце. — Шепчет Сайно.       Тигнари послушно поднимается, выпрямляя руки, и тяжело дышит.       — Сайно, — лесной дух упирается руками в его грудь и приподнимается, напрягая бёдра, — Сайно…       — Я здесь. — Успокаивает его парень и направляет член, когда Тигнари, беспокойно виляя пушистым хвостом, медленно насаживается.       Сайно сам хрипло выдыхает и второй рукой сжимает мягкое бледное бедро, не позволяя лису резко опуститься и навредить себе.       Такая бескорыстная любовь, безграничные забота и поддержка кружат голову лесному духу, и он, слабо улыбнувшись партнёру, постепенно и аккуратно опускается по самое основание.       — Мг–хх, — Тигнари жмурится и царапает смуглую грудь под собой коготками, силясь привыкнуть, — Са–айно…       Тигнари чувствует себя странно заполненным, и нельзя сказать, что это неприятно — он близок к своему удовольствию, но пока фенек может только ныть и сжиматься на члене Сайно, полностью ему доверяясь.       — Всё в порядке. — Успокаивающе отзывается махаматра и, щекотно скользнув пальцами по коже, опускает руку на чувствительный копчик, чтобы провести по нему ногтями, поверхностно царапнув и заставив Тигнари вдруг прогнуться, заскулив.       — Мм–м! — лесной дух, прогнувшись, позволил члену надавить внутрь себя под другим углом, там, где приятнее всего, и, сам не ожидавший этого, громко ахнул, чувствуя, как глаза от ощущений заслезились.       — Умница, — Сайно немного опускает руку к основанию хвоста, где растёт очаровательный пушок, и почёсывает, одновременно с этим подмахнув бёдрами, — ты молодец.       Тигнари жмурится, и сам не понимает отчего — от неожиданно приятных, очень приятных ощущений или от того, как загорелись его щёки в ответ на простую похвалу.       Сайно везде: проник в его мысли своими терракотовыми глазами и обосновался там, ровно как обосновался в джунглях, своими мягкими светлыми волосами, которые Тигнари полюбилось заплетать в косу, своими крепкими, цепкими руками, что доводили лесного духа до исступления прямо сейчас. И его хриплый, уверенный и обычно твёрдый голос звучит так мягко, произнося ласковые слова, из-за чего лис чувствует себя по правде особенным; нежное слово дождём щекотно проходится по саду мыслей Тигнари, поглаживая капельками лепестки каждого цветка.       Дыхания в лёгких не хватает, но лесной дух, тем не менее, сам приподнимается на члене, напрягая бёдра. Прозвучавшее в следующий момент в пространстве их комнаты «ты такой хороший» заставляет его резко, со шлепком кожи о кожу, опуститься на член вновь.       — Сайно! — Несдержанно стонет Тигнари и поджимает большие уши к голове, и его хвост беспокойно мечется, когда смуглая ладонь то потирает основание, почёсывая, то мягко, с чувством сжимает его. — Это так…       — Так хорошо. — Заканчивает за него махаматра, кивая, и помогает Тигнари двигаться, второй рукой сжимая мягкую кожу бедра так, что опосля там расцветут синяки как маленькие нераскрытые падисары.       — Да, да… — Дрожаще выдыхает лис и наконец-то подстраивается под единый ритм, поднимаясь и опускаясь на члене внутри себя.       Лесной дух почти самозабвенно скачет, постоянно срываясь со сбитого дыхания на звонкие стоны, и большие уши на его голове покачиваются в такт тому, как он бесстыдно ублажает себя членом махаматры.       Сайно сам хрипло стонет и руку, ту, что игралась с хвостом, перемещает на низ впалого живота и надавливает. На такое действо Тигнари отзывчиво и громко стонет, по несдержанности сильно царапнув смуглую кожу когтями, из-за чего парень шипит, но признаёт собственное удовольствие от этого.       Фенеку невероятно жарко: и от силы, с которой Сайно сжимает его кожу, сминая её в своё удовольствие; и от ощущения того, как горячая плоть трётся о его внутренние стенки, заставляя дрожаще сжиматься, раздразнивая махаматру; в особенности от мыслей о том, что лис наконец-то дорвался до близости со ставшим ему близким пустынным странником, до любовного расцвета цветов его желаний.       Мягкие, узкие бёдра мелко дрожат, когда Тигнари двигается особенно резво, сбившись с темпа; Сайно притягивает его к себе и влажно целует, так, что звуки шлепков кожи о кожу теперь перемежают причмокивающие звуки, и этого вкупе с обжигающими, сводящими с ума прикосновениями, с чувством приятной заполненности, так много, что лесной дух тоненько скулит в чужие губы и содрогается, изливаясь на живот Сайно и сильно сжимаясь на члене. Махаматра под ним сцеловывает его скулёж и сам сдавленно простанывает, прижимая Тигнари к себе теснее и также содрогнувшись.       Даже когда член Сайно выскальзывает из него, лесной дух чувствует себя заполненным из-за его горячего семени и блаженно мычит, уперевшись лбом в острые ключицы под собой.       — Тигнари, — почти что мурлыча, тянет Сайно, — ты такая умница.       Фенек не контролирует то, как счастливо завилял его хвост за спиной после этих слов и просто угукает, не поднимая головы. Из него всё вытекает, стекая по внутренней стороне бёдер, и из-за этого он ёрзает.       — Хотя мне кажется, — как ни в чём ни бывало продолжает Сайно, — что проживание особенно ярких эмоций следует закрепить.       — О чём ты… — Лениво интересуется Тигнари и ойкает, когда махаматра с лёгкостью поднимает его и помогает встать на ноги — в коленках есть небольшая слабость, но Сайно со своей заботой не позволит ему упасть — и мягко толкает к конторке.       Тигнари невольно заглядывается, как по рельефному, смуглому животу стекает его сперма, и такой контраст сеет в ушастой голове странное удовлетворение; но Сайно не позволяет ему долго хлопать глазами, повернув фенека и заставив его опереться на конторку локтями.       До Тигнари доходит и он нещадно краснеет, когда осознаёт открытость подобной позы, но жар чужого тела, прижавшегося сзади, срывает любые здравые мысли-сорняки с корнем в его голове.       Коленом Сайно шире разводит тонкие ноги, и лис без возражений слушается; парень нахально опускает руки на бледные ягодицы, с удовольствием сминая кожу в руках.       — Сайно! — фенек вздрагивает, оборачивается и получает утешительный поцелуй в щеку.       — Такой красивый в моих руках. — Довольно выдыхает махаматра, и его слова затмили любые возмущения затихшего Тигнари.       Пушистым хвостом Тигнари всё равно как-то рефлекторно пытается прикрыться, и парень терпеливо успокаивает его тёплыми, любовными поцелуями, расцветающими на коже маленькими падисарами. Теперь убедившись, что фенек не противится, Сайно раздвигает его ягодицы и сверкает глазами, когда видит, как из отверствия ли́са вытекает его сперма, пятнающая кожу бёдер. Он собирает её пальцами, заставив Тигнари мыкнуть из-за щекотных ощущений, и ведёт так по коже, поднимая руку к разработанному кольцу мышц.       — Сайно, ты… — лесной дух захлопывает рот, промычав в сжатые губы, когда махаматра, собрав свою сперму пальцами, ввёл их внутрь и снова заполнил ею Тигнари.       Из-за изобилия смазки это порождает хлюпающие звуки, и лис опускается с локтей грудью на конторку, руками прижав собственные уши к голове. Сайно на такое мягко смеётся, в противовес этому совсем не мягко надавив своими пальцами на комок нервов внутри Тигнари.       — Ещё… — Тихо, чтобы не сорваться на стон, просит лесной дух, пытаясь подмахнуть бёдрами. После пережитого этого оказывается слишком мало и он призывно задирает хвост и прогибается в пояснице, раскрывая Сайно всего себя.       Сайно что-то мурлычет себе под нос про то, какой Тигнари прелестный, красивее любого цветка, заставив нижнего тоненько проскулить, и продолжает ритмично толкаться пальцами, ублажая лесного духа и пропуская мольбы мимо ушей — только затем, чтобы воздать это всё потом сторицей.       Тигнари теряет разум от подобных подразниваний и робко опускает одну руку к своему животу, скользнув по нему кончиками пальцев, и едва он успевает прикоснуться к низу живота, как Сайно перехватывает запястье и аккуратно заводит за тонкую спину. То же самое он делает и со второй рукой, из-за чего фенек прижимается щекой к холодному, контрастно холодному дереву конторки и стонет от ощущения чужой силы. Секундой позже он чувствует, как его запястья стягивает туже, надёжнее, и понимает, что махаматра связал их фиолетовой элементальной лентой.       — Сайно… — лис хнычет и ноет, безрезультатно пытаясь усилить ощущения, и махаматра наконец-то оказывается снисходителен.       На мгновения Тигнари чувствуют неприятную, противную пустоту внутри себя, и почти собирается заныть ещё пуще, когда чувствует, как Сайно притирается к нему.       Сайно, по правде признать, медлит, не в силах просто перестать рассматривать вид пред собою: точёный, жилистый и трепечущий Тигнари, широко расставивший свои узкие ноги, призывно задрал хвост и сейчас беспокойно хнычет, умоляя взять себя под хвост, где у него всё влажно, подрагивает и сжимается, раздразненное прикосновениями; тонкие запястья надёжно перевязаны, обозначая полную покорность лесного духа и ограничивая его в самоублажении.       Щекотной тяжестью внизу живота ощущается мысль о свободном, безграничном в своём мире духе леса, что сейчас тает в его руках, точно согретый прикосновениями пластилин, и отдаётся целиком, признавая гибкую покладистость.       — Са– мгх–ха! — Тигнари громко, пронзительно стонет, когда махаматра с наскока входит в него до основания и замирает, плотно прижавшись; в таком положении он беспрестанно давит на простату, и фенека просто ведёт, он не силится даже закрыть рот и ноет, не находя себе места.       — Солнце, я здесь, — Сайно не совершает толчков, только склонившись к тонкому телу под собой и прижимаясь поцелуями к линии позвоночника через тонкую бледную кожу, — ты так хорошо справляешься.       Почти плаксиво хныча, Тигнари снова, Архонты, снова нещадно покрывается румянцем и едва слышно скулит, но Сайно его слышит и наконец с силой толкается.       — О–ох, — сдавленно стонет лесной дух, вскинув брови домиком, — Са–айно…       Сайно ритмично толкается в него, проникая ах–как–хорошо глубоко и раздвигая мягкие внутренние стенки; он любовно гладит бока и, одной ладонью сжимая узкую талию, второй стекает на ягодицу и с силой сминает, на что Тигнари вновь скулит. Скулёж становится громче, когда большим пальцем махаматра поглаживает там, где их тела соединяются, и ощутимо давит.       Фенека от такого ведёт, он представляет, как со своим членом махаматра введёт в него и пальцы, растягивая до предела, и подобные картинки расплываются из-за кристальных слёз, скатывающихся по румяным щекам от чувствительности.       — Архонт… — высоко стонет лис, и без того стараясь не сжиматься так сильно.       — Приму за комплимент. — Усмехается Сайно и мычит от удовольствия из-за тисков дрожащих мышц вокруг его члена.       Пушистый хвост перед лицом будто приглашает, и махаматра поднимает одну руку, чтобы сжать его, почесать и тут же услышать отзывчивого и звонкого Тигнари, который сам, лёжа грудью на прохладном дереве конторки и дрожа из-за контраста температур, мерно покачивается из-за ритмичных толчков.       Чувствуя, как приближается к пределу, Сайно наклоняется вперёд и сжимает зубы на задней стороне тонкой шеи, руку с талии подняв к основаниям пушистых ушей и потирая там, вкупе с этим не переставая стимулировать основание хвоста и вбиваясь с особенной силой.       Лесной дух надломленно стонет и крупно вздрагивает, отпуская себя одновременно с Сайно, снова заполняющим Тигнари своей спермой.       Они некоторые секунды сбито дышат и ничего не говорят, пока махаматра не выходит с постыдным хлюпающим звуком, позволяя семени уже в большем количестве вновь соблазнительно потечь по бледной коже. Заглядываясь, он поднимает руку, прикасается к тонким запястьям Тигнари, растворяя элементальную ленту в воздухе, и помогает тому подняться с конторки.       — Я так горжусь тобой. — Произносит Сайно и целует в тёмную макушку, крепко обнимая фенека, оказываясь его опорой. Он опускает одну руку, сжимает бледную ягодицу, на что смазка сильнее потекла из горячего нутра.       Тигнари дрожаще стонет и в смущённом бессилии зарывается лицом в грудь махаматры.       Сайно с греющей лисье сердце заботой доводит лесного духа до ручья снаружи комнатки и умывает его, чистит под хвостом, и Тигнари всё это время прячет лицо у него между плечом и шеей, рвано дыша. Уже на руках он относит поплывшего и разомлевшего ли́са на кровать, устраивается рядом и укрывает их обоих тонким одеялом. Притягивая фенека ближе к себе, махаматра довольствуется раздавшимся тихим урчанием и прикрывает глаза, устроив подбородок на тёмной макушке.       Разнеженный Тигнари будет крепко объят пушистыми лапами сна, и проснётся он позднее махаматры, лениво взирающего на него со своей половины футона. Лесной дух хочет прижаться ближе и продолжить спать, но поднимает поникшие ото сна уши востро, когда видит пролежи сомнения в терракоте любимых глаз.       — О чём ты думаешь? — Вполголоса спрашивает фенек.       — … — Сайно мнётся, отводя взгляд. Он до сих пор не может похвастаться той же открытостью, раскрепощённостью, что и Тигнари. В джунглях, рядом с ним, его маленький островок замкнутости и недопониманий стремительно тонет в волнах тепла и беззаботности, подгоняемыми течениями жизни. Это есть тот запретный плод, которым вожделел Сайно всю свою сознательную жизнь, и он вполне рад довольствоваться этим, но…       …Освобождение Тигнари вызывало у него противоречия. В конце концов, лис с болью и неприязнью отзывался о том, что оковы собственной души не дают ему свободы, не позволяют покинуть душистые и благоухающие джунгли.       Ныне, когда оковы стёрты в прах, ничто не мешает ему избавить себя от мира, воцарившегося вокруг них двоих.       — Ты уйдёшь?       Тигнари также медлит и хмурится, пытаясь подобрать слова.       — …куда?       Сайно вздыхает и переворачивается на спину, вперяя взгляд в потолок.       — Сейчас, когда ты свободен, — он неопределённо взмахивает рукой, — ты волен оставить джунгли.       — Ох, — осознаёт лесной дух, — ты об этом. — Он почему-то улыбается уголками губ и тихо, будто это секрет, говорит. — Ты прав. Рок для меня был в том, что я был прикован к обетованной для себя земле, а не оставался тут по собственным думам, понимаешь? Я не хотел продолжать чувствовать себя обязанным этому месту. Да и, в конце концов… — Он подползает ближе, лукаво сверкая зеленью глаз и улыбаясь уже шире, — Я, не побоявшись гнёта окружающих, участи, которая меня ждёт в царстве джунглей из-за злостных духов, в конце концов, не побоявшись не вернуться… — Сайно сам улыбается, узнавая собственные слова, сказанные при их первой встрече, — пришёл сюда сам.