Он звезда!

— Мда…Остались от козлика рожки да ножки! — мрачно подытожила баба Ксана, вздохнула, смерила племянника долгим взглядом. — Ген! Ты себя в зеркале хоть видел?! На кого стал похож, а?! Секельда ходячая! — Да ладно вам, тёть-Сан, нормально у меня всё! — вяло отмахнулся Грох. — Ну схуднул малость… подумаешь! Жара доконала, работы выше крыши. Вот я и того... подусох! Ты не переживай — зимой быстро бока наем, на печи сидючи! — Он усмехнулся было, но вышло как-то невесело, через силу. Тётка покосилась на него, поджала синеватые старушечьи губы: — Ты мне лапшу на уши не вешай, племяш! Чай не вчера родилась! Ты каждое лето ровно конь ломовой пашешь — и хоть бы хны! А сейчас?! Глянь-тко! — она подтолкнула Гроха сухонькой, но сильной ладонью к трельяжу — из туманной глубины старинного зеркала на него исподлобья уставился бледный мосластый парень. — Одёжа ровно на вешалке висит, скулы выперлись, синячищи вон какие под глазьями... В гроб — и то краше кладут! —Скажете тоже! — Грох фыркнул. —Вот и скажу! Молчать не буду! Что, небось, в городе заразу какую подцепил, а? У гомосетов своих разлюбезных... — тётка пытливо и пристально глянула. — Али влюбился? — Угу... — буркнул Грох. — Влюбился. В заразу. — Генка! — баба Ксана аж подпрыгнула. — Ты мне эти штучки брось! Допрыгаешься! Помяни мое слово! — Знаю-знаю... СПИД не спит и всякое такое! —Геннадий! Я с тобой серьёзно говорю! —Так и я серьёзнее некуда! —Ай, ну тебя, балабол! — устало отмахнулась тётка. — Садись-тко лучше снедать. Уж я тебя живо в божеский вид приведу! Чай не впервой! И она принялась за дело. На покрытом клеёнкой столе как по волшебству возникла до краёв полная миска борща со сметаной, потом жареная картошка, котлеты, грибы, маринованные огурчики, оладьи, чай на брусничном листе, яблочное повидло, мёд… — Ты ещё вареньице попробуй! — Баба Ксана пододвинула к нему хрустальную вазочку с чем-то душисто-янтарным. Грох в ответ лишь сыто икнул. Откинулся на спинку стула в изнеможении. Глянул осоловело. — Всё, тёть-Сан! Дышать не могу! Спасибо, но хватит — не лезет в меня больше! Пойду проветрюсь немного… — И то верно! — тётка скупо улыбнулась. — Разомнись по двору. Глядишь, ещё местечко для вкусностей найдётся. Вот, варенец твой любимый поспел, ватрушки… А то, мож, стопочку? Для сугреву! — она хитро подмигнула. — Не-е! Мне в рейс завтра с утра! — Грох спешно вывалился из избы. С трудом перевёл дух. Хотел было пройтись до конца огорода, глянуть, поспели ли тыквы, проверить, остались ли ещё помидоры, — тёткины «сливки» он всегда уважал. Но вместо этого лишь опустился на ступеньки крыльца: голова закружилась ни с того ни с сего, резко потемнело в глазах. Потом, правда, немного прочухался, зашарил по карманам в поисках зажигалки. Выудил из-за пазухи мятую пачку «Кэмэла», закурил. Зябко поёжился: с реки уже тянуло вечерней сыростью. Сгустились лиловые сумерки, — и в этом неясном, тихом полусвете к нему опять вернулось то странное, сумное ощущение, что грызло уже больше месяца: тоска — не тоска? Тревога? Предчувствие? Тянущей болью то и дело отзывалось под рёбрами, стягивало нутро в тугой пульсирующий узел, да так, что перехватывало дыхание порой. Грох, конечно, бодрился, виду не подавал. Шутковал даже. Но с каждым днём ему становилось всё трудней: наваливалась тяжёлая, изматывающая дурнота, слабость. А ночью — так и вовсе хоть волком вой: его мучили такие кошмары, что, очнувшись на перекрученных, мокрых от пота простынях, Грох долго не мог унять заполошно бьющееся сердце — так и лежал до утра, пялился в белёный потолок, тихо радовался, что это всего лишь сон. А началась вся эта хрень и впрямь с тех самых пор, как они погудели в клубе во время его последней городской отлучки — и там случилось что-то… Что-то нехорошее, чего он толком не помнил. Какие-то обрывки: музыка бьёт по ушам, выпивка — по мозгам; чьё-то тонкое горячее тело выгибается и дразнит. Заводит! Зубастый рот скалится, чужие пальцы нагло ласкают и теребят, шарят под одеждой, стискивают — а он лапает и стискивает в ответ, грубо сминает в горсти рассыпавшиеся по спине волосы… Шелковистые, рыжие… Густые! Длинные ноги… красные сапоги… Бред какой-то! И друзья-то ведь толком тоже ничего не могли рассказать: с кем-то был… куда-то ушёл… Что-то принял? Уж если и принял — то не по доброй воле! И это что-то продолжало в нём сидеть, как злая заноза. Отравляло. Пило его. Мучило. Так ноет застуженный зуб. Так свистит декабрьский ветер в печной трубе — когда ты остался один на всём белом свете. И некому тебя приголубить. А силы действительно таяли… Он ткнулся пылающим лбом в колени. За спиной скрипнула дверь. Тётка вышла на крыльцо, тяжело вздохнула, опустила ладонь на макушку Гроха и ласково пригладила отросшие за лето вихры. — Горюшко ты луковое, бедовая твоя голова. Пойдём-тко, племяш, буду твою хворь яйцом выкатывать. Заодно и поглядим, какую пакость ты подцепил и кому оно было надобно. Пойдём-пойдём! Не упрямься! — потянула цепкими пальцами за рукав. Хочешь не хочешь — пришлось подчиниться. Она усадила его на веранде на стул, достала из сундука гранёный стакан и церковную свечку, потом зашарила в холодильнике. — Ох, нет! Лучше свежее! — Баба Ксана всплеснула руками, метнулась через двор к курятнику, через пару минут вернулась и продемонстрировала Гроху бежевое в тёмных крапушках яйцо, сдула приставшее к нему пёрышко. — От! Ещё тёпленькое! Из-под Пеструшки взяла. Чем свежее, тем лучше кажет, говорят! — Она зажгла свечку, погасила электрический свет. — Вот теперь сиди, не подглядывай! И расслабься!… Расслабься, кому говорю! По головушке светлой, по спинке прямой, по животику белому, по ножкам резвым яичко катается, сглаз да хворь на него мотается, соберётся вся немочь до крупицы, откуда пришло, туда возвратится… — потёк монотонный говорок, убаюкивая… По плечам, по груди Гроха побежали мурашки. Пол под ним мягко качнулся… Куда-то поплыл… Парень вцепился в сиденье стула, чтоб не упасть. — Ну… вот и всё! — Тетка кокнула яйцо о край стакана и придушенно охнула. — Свят-свят-свят! — сбивчивым шёпотом зачастила она. — Спаси и сохрани! Грох вздрогнул, распахнул глаза, разом сбрасывая с себя морок — и остолбенел. Баба Ксана с перекошенным от ужаса лицом уставилась на стакан: сквозь стекло маячил кровавый сгусток. На полу, у самых её ног, валялась перемазанная алым скорлупа. — Это… чего такое?! Оно… внутри яйца было?! — Под рёбрами снова заныло. Грох едва не застонал. Схватился за грудь, силясь притушить боль. — Да уж не снаружи! Господи… в первый раз этакое вижу! Это даже не сглаз, не порча… Это… Ох, не сладить мне с таким! К знахарке надоть идти! — Да ладно вам! — Грох чуть ли не силой отнял у тётки стакан, напряжённо вгляделся в содержимое. — Ну желток, ну красный… Растёкся, ага. Хрень какая-то! Походу, зародыш просто. Цыплак недоделанный. А вы всполошились… Ой… Руку вдруг свело судорогой — Грох и опомниться не успел, как стакан выскользнул из вмиг ослабевших пальцев. Вдребезги! Об пол! Брызнули осколки, багровые брызги. Тётка взвизгнула, запричитала, мелко крестясь на икону в углу. Грох выругался. — Говорю, иди к знахарке, непутёвый! — напустилась на него баба Ксана. — Иначе быть беде! Сгинешь! Как мать твоя! — Да где я её тебе возьму, ведьму эту?! Та призадумалась. Нахмурилась, что-то прикидывая про себя, беззвучно шевеля губами. Наконец тихо вымолвила: — Ну… Старая Таисья хорошо ведала. И много чего могла. Только вот нет её уже… Разве что внучка… Но ведь неопытная… Нет, эта не сладит. Не по зубам ей, — тётка вздохнула. — Ладно, Ген, утро вечера мудренее. Ты иди-тко к себе, отдохни, а я завтра первым же автобусом в Липовцы съезжу, разузнаю, что да как. Там, говорят, дед один есть. Шепчет. Вроде как знахарь. А ещё в Ново-Троицком монастыре старец Амвросий — тоже хорошо отзывались о нём! — Теплая шершавая ладонь мягко прошлась по щеке. — Ты не кручинься, племяш. Уж я тебя в обиду не дам! Вместе выдюжим! Чай не впервой! Грох улыбнулся в ответ несмело: тётка и впрямь была пробивная! От сердца немного отлегло. *** Дома он даже свет включать не стал. Нашарил под ковриком ключ, отпер дверь, прошёл через кухню на ощупь. В зале повалился на диван, не раздеваясь, как был. Разве что кроссы скинул. Тяжело и горько вздохнул: — Вот же ж… дрисный кал… угораздило! — процедил сквозь зубы, сунул кулаком подушку в сердцах. Не помогло. «Мда… не впервой…» — мрачно подумалось ему. Если бы не тётка — стопудов бы уже сгинул, как пить дать. Мать его, непутёвую разведёнку, хотели лишить родительских прав, ещё когда он был классе в третьем: пила сильно. Генка смутно помнил то время: одно только сосущее чувство голода и ржавые гаражи — там он вечно ныкался, пережидая разборки пьяных гостей. Не хотелось угодить им под горячую руку. А мать вот попала… Убили… Где он тогда ночевал? Что ел? — какое-то стылое серое марево колыхалось. Не разобрать. Даже материно лицо терялось за этой пеленой, маячило размытым пятном. Красные губы… глаза навыкате… А какого цвета те глаза? А волосы? Грох поморщился, застонал: от усилий припомнить детали снова заломило в висках. «Нахрен оно мне сдалось?! Было и прошло… Быльём поросло!» А вот тётка чёткая оказалась во всех смыслах! Как живая, встала картинка перед глазами: невысокая крепенькая бабка-колобок в допотопном пальто и резиновых сапогах вихрем ворвалась в детприёмник, на ходу стягивая с головы цветастый платок. Прошла решительным шагом, отодвинула плечом воспетку. — Это кто вам дал право моего племянника без спросу в детдом забирать?! Да, опекунство оформляю! И хочу его забрать! Да, немедленно! Нечего ему в вашем клоповнике делать! — Она опустилась перед ним на колени, обняла за плечи, притиснула к себе. Генку обдало запахом жареных пирожков, кислой капусты, ещё чего-то съестного. Он ткнулся лицом в колючую тёткину кофту и заревел — впервые за долгое время. Подвывал, тёк соплями, а тётка и не думала отстраняться. Лишь баюкала и гладила его по спине загрубевшей от работы ладонью. Что-то ласково, неразборчиво шептала в самое ухо… А потом вдруг спросила: «Ну что, милок, поедешь ко мне в Дивнозёрье? Там Машка-коза, курочки есть. Молочко парное… Хочешь со мной жить?» — вот с этого-то момента его воспоминания и начинались. Простая деревенская жизнь. Тёткины морщинки-лучики в уголках глаз, георгины под окнами, запечённая в костре картоха, рыбалка, летние зори, футбол с пацанами на старом выгоне… И даже школа ему не была особо в тягость, хоть учёба сперва и не ладилась. Не раз и не два ходила тётка к директору на разговор, увещевала педсовет: «Ну дерётся, ну хулиган, ну спит на уроках… Так сирота ж ведь круглый! Чего вы от него хотите?! Зато руки золотые! Вы ему задания дайте. Скамейку там выстругать али починить чего — безотказный же! Всегда можно к человеку подход найти!» Да, она и впрямь смогла: Генка со временем успокоился, подутих, перестал кидаться с кулаками чуть что. Потом и друзья появились. Дэн, Гошка, Евген. Тоха… Да, вот с Тохи-то всё и началось! И с фильма того дурацкого… Грох усмехнулся в темноту своим мыслям: тётка ведь тогда спалила их на сеновале. За… кхм... экспериментами. Ну поорала, ну отхлестала мокрым полотенцем по спине. Но ведь не выгнала! Толерантная, блин. Хотя вряд ли знает такое слово. Просто любит. Любым. Несмотря ни на что… Он вздохнул. Подмял под себя подушку, завернулся в плед. Не помогло: в открытую форточку тянуло сквозняком. «Холодно, блин! Конец августа… осень скоро… Надо дрова покупать… — Грох нехотя поднялся, прошлёпал к окну. — : «Харэ уже спать нарастапашку!» — и остолбенел. В полуночном небе прямо над верхушками соседских яблонь висела комета. Тревожная ярко-оранжевая звезда с длинным лохматым хвостом-росчерком. Гроху отчего-то стало не по себе. Он торопливо захлопнул форточку, задёрнул штору, но вернуться в постель не успел: в стекло кто-то поскрёбся. Потом стуканул — легонько, будто кончиками пальцев. — Ге-ен! А Ген! — прошелестело чуть слышно. — Можно к тебе? — Кто там? — Грох отодвинул край занавески. На него уставились яркие, будто светящиеся в темноте глаза. Блеснули в улыбке зубы. Знакомая такая лыба. Наглая. Хищная. — Ты кто? Хули припёрся? — Я звезда! Неужто не признал? Ну так что? Пустишь? Гроха будто током прошибло. Он вдруг разом всю, до последней детали, вспомнил ту жаркую ночь в клубе: как танцевали, как насмехался над ним этот вот, рыжий, как они потом на задворках… Грох пригляделся: да, так и есть — всё тот же блядский прикид, будто из порнушки какой сбежал этот шибанутый поц. Ага, и прямиком к нему в сад заявился! Через забор! Вот как был, в кожаной сбруе, колечках-сеточках, блестящих заклёпках. Тьфу, пакость! Извращенец хренов! Стоит тут, переминается в лаковых ботфортах своих. Холодно, видать, ему, полуголому. Ну да, чай, не июль уже на дворе! «И шпильки, стопудов, в грязи увязли — не для наших мест такая обувка!» — Грох невольно ухмыльнулся. Страх как рукой сняло. — Я ж соскучился по тебе! Изголодался! — продолжал елейным голоском упрашивать настырный звездец. — Да ла-адно! — ухмылка его разошлась ещё шире. — А в дверь постучаться тебе слабо, а, полуночник? Как все нормальные люди! — Так я ж не человек! Я звезда! — О! Ну да, это меняет дело! — Грох фыркнул. — Чо, в натуре так приспичило? Невмоготу? — Да-а! — парень выстонал, стрельнул умоляюще шальными своими зенками. В самую душу, стервец, заглянул. И тут Грох не выдержал! Резко отдёрнул штору — да так, что взвизгнули железные кольца по гардине, с треском распахнул окно и, ухватив незваного гостя за плечи, рывком втянул его в комнату. Сграбастал, стиснул, наваливаясь, вжал в стену — тот лишь придушенно охнул, попытался было что-то сказать, но Грох не дал — заткнул ему рот поцелуем. «Потом! Потом… Всё потом!» — а сейчас не было ничего, кроме жгучего желания, ударившего в голову, и стояка, распирающего штаны. Порыкивая, Грох целовал, по-звериному лизал и прикусывал всё, что подворачивалось: мочку уха с длинной серьгой-подвеской, тонкую гибкую шею, выпирающие ключицы, соски… Тёрся ноющим хером. Потом опустился на колени — на этот раз на парне была уже не юбка, а короткие кожаные шорты со шнуровкой по бокам, но это дела особо не меняло. Грох рванул молнию, нечаянно выдрав собачку вместе с замком. Тихо чертыхнулся под нос. Стервец лишь придушенно хохотнул, подался бёдрами вперёд, будто умоляя продолжить. Грох выпростал его член, длинно лизнул — и вдруг разом вобрал его, всасывая; огладил ладонью гладкие прохладные полукружья ягодиц, сунулся пальцем в горячую щель между ними, раздрачивая, растягивая её… Мальчишка выгнулся. Гортанно и жалобно вскрикнул, заскулил, царапая ему плечи ногтями и… спустил Гроху в рот! Блядь… *** Утром ни в какой рейс он, разумеется, не поехал. Просто не в состоянии оказался. Хорошо хоть неустойку платить не пришлось: заказчиком был Михалыч, дядька с соседней улицы. Грох набрал его номер, принялся вяло извиняться заплетающимся языком, но тот даже не дослушал, оборвал на полуслове: — Да ладно тебе, с кем не бывает! Сам молодым был, понимаю прекрасно. Ась? Арматура? Да и хрен с ней! Чай, не прокиснет и места не пролежит. Как сможешь — так и привезёшь! Забей! А с бодуна это... рассол хорошо помогает. Если что — заходи, налью, — Михалыч хохотнул. — Хошь — рассола, а хошь — покрепче чего, на опохмел! —Не-не, спасибо! Я так... дома отлежусь! — Грох отбил вызов, прикрыл измученные глаза. На свет смотреть — и то было больно! Его мутило. Сил не было даже руку поднять, не то что... Во рту пересохло, голова раскалывалась. И впрямь как после недельного загула! Но ведь не пил же он! Ни капли спиртного в рот не брал! Откуда тогда?! А что если... от внезапно нахлынувшего осознания по шкуре продрал мороз. Что если это его… выпили?! Он лежал на полу один. Абсолютно голый. На руках, бёдрах и животе подсыхали белёсые корочки, неприятно стягивая кожу. —Ма-ать честная! — изумлённо выдохнул Грох. — Неслабо так я удрочился! «Или... не только я?» — сипло прошептал он через четверть часа, всё-таки умывшись, натянув штаны и разглядев свою физиономию в зеркале: на шее, на груди, на плечах темнели лиловые отметины. Спина была расцарапана — будто кошки её драли!.. — Мда уж… Леопард — воин джунглей. Пиздец ходячий! — мрачно заключил Грох, принялся рыться в шкафу, отыскивая водолазку. Краем глаза заметил, как в углу что-то блеснуло. — Оп-па! А вот это уже зацепка! — Он с трудом, превозмогая боль, наклонился, поднял с пола серебристую собачку от замка-молнии. — Хм… Выходит, не сон? — он криво усмехнулся, машинально сунул находку в карман. Затем торопливо оделся, прикидывая,: отправиться ли ему сейчас к тётке или всё же в продмаг? Выбрал второе, рассудив, что баба Ксана могла ещё и не вернуться из Липовцев, а дома — хоть шаром покати! А, кроме еды, нужен и стиральный порошок, и мыло, и посудное средство вон закончилось почти! Бумага, опять же, сортирная… «Раз уж выдался нечаянный выходной — надо хоть дома прибраться, шобло перестирать. А после обеда глянуть, чего там с ремнём генератора у «Газели»: просто ослаб или пора менять уже. Ещё не хватало встрять посреди трассы с поломкой! Аккумулятор подзарядить…» — размышляя так про себя, он неспешно шагал по деревенской улице, подставлял лицо последнему летнему солнышку. Мимо протарахтел мотороллер-муравей с культиватором в кузове, весело бибикнул, притормозил. — Здорово, Генка! Как жизнь? — Седой вислоусый дед лихо сдвинул на ухо кепку с найковским логотипом. — Путём, дядя Семён! А вы как? — И я помаленьку. Вот… Племяш агрегат выпросил — везу ему. Он же как поднялся — картоплю сажать уже не хочет. Сперва домину отгрохал, теперь вона с города энтого... лошадного дизайнера притащил. — Э? Ландшафтного, может? — Грох фыркнул. — Может, и ландшафтного, — покладисто согласился дед. — А по мне так один хрен — трата денег. Говорит: буду планировку участка делать, потом — газон постелю, растения посажу всякие… заморские. Слушай, Генка, а ты это… грузоперевозкой же занимаешься? — Да помаленьку. Вожу, что попросят… — Во! — дед просиял. — Я тогда твой телефончик Валерке-то дам, а? Он как раз спрашивал, у кого можно грузовик нанять, чтоб с питомника деревья да кусты привезти. В Ильском питомник-то. Знаешь Ильский? — А как же! Я там сено закупал, комбикорм. Оптом. Можно и кусты, без проблем. Доставлю всё в лучшем виде, не сомневайтесь! — Вот и славно! Мне-то на этом дрыщпаке несподручно, а в твою «Газель» точно влезет! Слушай, а ты чего зелёный такой? — дед пытливо глянул, сдвинул кустистые брови. — Захворал, что ли? — Ага. Животом маюсь и коноёбит всего третий день, — почти не соврал Грох. — О! Дык это же ротовирус, мать его ети! В августе самый сезон! Небось, помидоры немытые с грядки лопал, а? — Всё может быть… — Ещё как! — Семён сочувственно покивал. — То-то я и гляжу, одет ты тепло, не по погоде. Температура, значитца. Морозит тебя! Ты давай, паря, лечись! Попусту по деревне не шибайся. Лучше отлежись денёк-два, микстуру какую прими, а там, глядишь, племяш тебе позвонит. Ладно, не буду задерживать, бывай! — Дед махнул рукой на прощанье, мотороллер потрюхал дальше, чадя и подпрыгивая. А когда шум движка смолк и сизый дым рассеялся, Грох услышал вдруг песню. И остолбенел. Звуки флейты царапали — а женский голос, высокий и тёплый, ласкал. И задевал что-то сокровенное. Настало время говорить о красных башмаках, О модных башмаках, Удобных башмаках, О рыжих колтунах, О грозных колдунах, О том, какая глупость — смерть и страх… — Да ла-адно! — поражённо выдохнул Грох, а пальцы его машинально стиснули то, что лежало в кармане. Доказательство. Я тот, кто танцевал в твоих оковах, Тысячелетия вдали от дома… Будто под гипнозом, он перешёл через дорогу, остановился у небольшого палисадника: сквозь штакетник на улицу глядели пушистые астры; за ветвями рябины угадывался некрашеный сероватый фасад и резные наличники. Музыка неслась из распахнутого окна. Девчонка — вернее, молоденькая совсем девушка — в простом ситцевом платье старательно намывала стёкла, усевшись прямо на подоконник. Две длинные чёрные косы свесились в сад. — Разрежь меня, разъешь меня, запомни: над океаном бой так близко к дому! — выпевала она в унисон записи. И чей-то ещё голос, хрипловатый и низкий, вторил ей из гущи ветвей, унизанных багряными гроздьями. — Остовы кораблей, скелеты тварей, Взрывалось небо надо мной шарами! Но этот, второй, отчаянно фальшивил и в ноты не попадал. И не разглядеть его было толком. Сколько Грох глаза ни напрягал, так и не понял, чего там в листве: шерсть? перья? человек? зверь? Что-то рыжее… Зато девчонка показалась ему смутно знакомой. Грох пригляделся — и впрямь! — Тайка! — нерешительно позвал он. — Григорьева! Та обернулась. Чуть нахмурилась, тоже явно что-то припоминая. А потом вдруг просияла улыбкой. — Гена? Рохлин? Ты?! Он почувствовал, что краснеет: фамилию и связанную с ней детскую ещё погонялу ой как не любил. Вот Грох — совсем другое дело! Звучит! Не то что это… «ро-охля». Тьфу, блин! — Да ладно тебе! — девчонка рассмеялась, будто прочитав его мысли. — Не парься! Заходи лучше в гости — будем чай пить! Сто лет ведь не виделись! Ты хоть помнишь, как на первом звонке меня на плече нёс, а я в колокольчик звонила? Грох помнил. Ещё как! Это для мелкой Григорьевой тот звонок был первым, а он, Генка, в том году заканчивал девятый, последний класс в их сельской школе. Те, кто хотел дальше, в одиннадцатый, отправились в город, а он тратить время не стал: сразу поступил в сельхозакадемию на механизатора. Бесплатно, по квоте — как сирота. Потом армия. Потом этот бизнес с перевозками… Вон, даже на дом скопить удалось! Не бог весть что, но и не совсем развалюха… Ну, тётка помогла, конечно. Без неё бы не вытянул. Так вот и живёт… — А ты как? — пытливо глянул он. Тайка потупилась. Ковырнула носком половицу. —Да по-всякому… — Не обижает никто? — Не! Ты что! У меня помощников много! И друзья. В обиду не дадут. — Слушай… А ты же вроде с бабушкой жила? — Грох нахмурился, припоминая. — Баба Тая, да? Как она? — Ушла… — тихо уронила Тайка. И снова на лицо её набежала тень. — Блин… извини… — Грох совсем стушевался, торопливо увёл разговор в сторону. — Тай, слушай, а чего это у тебя играло? Ну про рыжего колдуна, сапоги красные. — М? — она встрепенулась. — Это же «Мельница». Хелависа. Недавно новый сингл вышел. Нравится? — Не знаю… — Грох поёжился. — Напомнило… кое-кого. А называется тема как? — «Кащей». — Девушка беспечно пожала плечами. Он так и сел. — Чо, в натуре?! — Да. А что тут такого? — Знаешь.. ко мне… чувак один приставал… Ночью, — неожиданно сам для себя выпалил Грох. — А может, и не чувак даже! Не знаю… Он… Один в один как в песне этой. Рыжий, патлатый, в красных сапогах. Странный! Даже страшный немного… А наутро я заболел. И почти ничего не помню. И, кроме меня, его толком никто не видел, даже не верят, что он был. Да я и сам сомневался, если честно. Мало ли, что приглючилось! Но как музыку твою услышал — будто ёкнуло что-то… Вот я и пришёл… — Та-ак. — Тайка вдруг стала деловитой и собранной, ни дать ни взять — их поселковый доктор. Даже потрогала ему лоб прохладной ладонью. Зачем-то пощупала пульс. — И давно это началось? — Ну… месяца полтора как. Я тогда в город ездил. А потом начал чувствовать себя плохо. Худею вот… Кошмары по ночам. Сил нет. А ещё тётка моя на яйце вчера гадать чего-то удумала — и оно красное стало. Ну то, что вытекло из скорлупы. Как кровь совсем. — Ого! — девушка поражённо выдохнула. Уставилась на него напряжённо распахнутыми глазами. — Ген… это же очень и очень плохо! — Вот и тёть-Сана так сказала! Мол, врачи уже не помогут — надо к знахарке. Только где её возьмёшь?! Мож, всё-таки в больницу, а? Мало ли… — В больницу успеешь. Ты лучше скажи, что за чувак. Опиши поподробнее. Чего он хотел от тебя? Просил что-нибудь? Что говорил? Грох потупился. — Ну… пацан один… Крезанутый. На дискотеке с ним познакомились… Кхм… В клубе. Он… чудной какой-то. Одевается как фрик и вообще… — А ты уверен, что пацан? — Тайка хмыкнула. Грох едва не поперхнулся. — Ну да… Хотя хаер у него до жопы аж, да! И шмотки… Срам один! Девка — и то не всякая такое наденет! Не знаю, Кощей оно там или кто, но выглядит прям вот по тексту: сапоги по самое не хочу, патлы, все дела… — он почувствовал, что краснеет. — Не, ваще не секу, чего ему так приспичило! —Значит, бывают и парни… — тихо, будто про себя, вымолвила Тайка. — Хотя! Чего это я! Конечно же! — Она встрепенулась, выскочила из-за стола и, схватив с полки книгу, принялась торопливо листать её, что-то отыскивая. Наконец раскрыла на середине, сунула Гроху под нос. — На вот! Читай! В книге были стихи. Чуть вечернею росою Осыпается трава, Чешет косу, моет шею Чернобровая вдова. И не сводит у окошка С неба тёмного очей, И летит, свиваясь в кольца, В ярких искрах длинный змей. И шумит всё ближе, ближе, И над вдовьиным двором, Над соломенною крышей Рассыпается огнем. И окно тотчас зашторит Чернобровая вдова; Только слышатся в светлице Поцелуи да слова. А. Фет Грох думал, что краснеть уже больше не сможет, но теперь и щёки и его, и уши, и шея будто бы раздулись — как от пчелиных укусов, вовсю полыхали огнём. Со стыда он не знал, куда глаза деть. — «В ярких искрах длинный змей…» — поражённо, будто зачарованный, нараспев повторил он. — Точно! А ведь вчера, перед тем как этот хрен в сапогах пришёл, я в небе комету видел. Оранжевую. И мне от неё стрёмно сделалось! А в старину, говорят, метеоры за драконов принимали. Если ничего не путаю. А он сказал, что звезда! Ну, тот хрен! Тайка всплеснула руками! — О! Тогда точно перелестник! Как есть! Летавец! Как же я сразу не догадалась, что тут к чему! Просто запуталась — я ведь думала поначалу, что летавицы — девы. Хотя парни тоже ведь есть… Но… они же вот, как у Фета, к женщинам… — А я гей, — обречённо уронил Грох. — Наверное, в этом всё и дело. Но учти: будешь трепаться про меня — урою, так и знай! Я не шучу! — Ещё чего! — Тайка надула обиженно губы. — Кто кого любит — вообще не мои проблемы. И выдавать чужие секреты — опять же, не мой стиль. Своих вон хватает! — Смотри мне, малая! — Он всё же чуть оттаял, помягчел, потом пошарил в кармане, выложил перед Тайкой выдранный из застёжки замок. — Вот. Вещественное доказательство. А то я поначалу сам думал, что с глузду съехал и блазнится мне. Нихрена! Был мальчик! И ещё вот! — осмелев, он оттянул ворот водолазки, демонстрируя цветистые пятна засосов. — Ого! — Да уж… Разукрасил — и свалил. А я — как выжатый лимон. Чуть не сдох утром! Вот тогда и подумал: может, он чёрт какой… или вампир? Ну, как в ужастиках. Тайка хихикнула. — Скорее, инкуб. Дух-искуситель, который слетает на землю падучей звездой, принимает человеческий образ и вступает в связь со своими жертвами. Он ведёт себя как любовник, но от его посещений люди сохнут и умирают. —Мда… Весёленькая перспектива… — Грох сник. — А отвадить как-нибудь эту хрень можно? Ну там, травки какие попить… слова пошептать… Знаешь? — он с надеждой глянул на бывшую однокашницу. — Знать-то знаю, — девушка вздохнула. — Вот только получается, что эта сущность давно уже тебя жрёт. С ним одним только заговором не сладишь. А то, что поможет, в наших краях не растёт. — М? — Туя. *** Грох поначалу нервничал: ожидал, что городская дизайнерша окажется гламурной фифой с накачанными губами и акриловыми ногтями. "На каблуках, в кружевах и со стразами! — в красках представил себе и содрогнулся. — И как себя с такой вести?! Я ж облажаюсь, как пить дать!» — мрачно думал он, подруливая в шесть утра к условленному месту. И помрачнел ещё больше, поняв, что никакой дамочки там и в помине нет. Только какой-то голенастый парнишка в ветровке и заправленных в берцы рабочих штанах меланхолично сшибал репьи вдоль остановки. Заслышав шум грузовика, обернулся, просиял во все тридцать два, откинул со лба косую тёмную чёлку. И тут Грох с изумлением понял, что никакой это вовсе не пацан, а девушка! Сухощавая, коротко стриженая. Она подхватила с земли рюкзак и размашисто зашагала к машине. —Доброе утро! Это с вами я в питомник еду? — Если в Ильский, то со мной! — Грох невольно улыбнулся в ответ. От сердца отлегло. И ещё больше он повеселел, заметив серебряное кольцо на большом пальце: «Хех! Выходит, свои!» —Лера! — рукопожатие у той оказалось по-мужски крепким, решительным. — Геннадий! — Очень приятно! — Взаимно! «А нормальная чувиха! Стопудово из наших! Небось, тоже в Тётке отрывается, — внезапно развеселившись, подумал Грох. — Вот, оказывается, про какого Валерку тогда дед говорил!» — Кофе будете? — Она устроилась на сиденье, вытянула из рюкзака объёмистый термос и пакет с пряниками. — Не откажусь! Поладили они быстро. Через пару километров уже травили вовсю анекдоты, будто были сто лет знакомы. И доехали хорошо, без пробок. Питомник оказался большим: чуть ли не до горизонта тянулись ряды садовых растений в пластиковых контейнерах. «Это чтобы приживались лучше при пересадке! — Грох даже без пояснений смекнул. — Вынул из горшка — и корни не потревожил. Ишь! Система! И полив проведён! По уму сделали!» — Как солдаты на плацу! И сорняков не видать! Ухаживают, значит! — уважительно хмыкнул Грох, вышагивая вслед за Лерой. Та достала из рюкзака планшет, сверилась со списком, принялась вязать на ветвях красные метки-ленточки. Вспомнился давешний разговор с Тайкой. Грох покрутил головой, озадаченно разглядывая пушистые метёлки, пики, кочки и зонтики всех мастей. — Лер, слушай, а эти… туи здесь есть, ты не в курсе? — О! Да сколько хочешь! В Ильском вообще шикарный выбор хвойников! И туи, и тисы, и можжевельники. Сосны, пихты, ели... Смотри, есть туи восточные и западные... — она повела его вдоль зелёного ряда. — Вот «Смарагд», «Ауреа», «Брабант», «Вудварди»... — девушка на ходу тыкала пальцем в колонны, конусы и шары. Были и совсем уж чудные штуковины в виде чупа-чупсов, ярусных пирамид и спиралей. Грох вытаращился. — Это что же... оно вот так вот штопором и растёт?! — Нет, конечно! — Лера прыснула. — Это вроде скульптуры! Она сперва догоняется до нужной высоты, а потом выстригают фигуру. Хочешь — спираль, хочешь — конус, призму... что угодно! Хоть человека! — Хренасе! Искусство! — уважительно присвистнул Грох. Обошёл по кругу, любуясь. — Ну потом зарастает, конечно, приходится стричь, форму поддерживать. — И ты чего — умеешь так? Сама? — Конечно! Одними проектами сыт не будешь, — та хмыкнула. — Приходится и сажать, и ухаживать, и химобработку делать... — Вот блин... я думал, дизайнеры только картинки рисуют и понты перед рабочими гнут. А ты, смотрю, шаришь. — Ну так... с переменным успехом... — Лера пожала плечами. — Так какую тебе тую? Выбрал уже? — Да хрен его знает... — Грох стушевался, растерянно заморгал, подавленный разнообразием флоры. — Мне только веточку сказали привезти. На лекарство. — О! Тогда давай разных. У меня тут как раз в теплицах подруга на размножухе работает. Она тебе живо начеренкует! Будет весь ассортимент! А ты пока на погрузочную площадку подъезжай — туда сейчас уже наши растишки свозить начнут. *** К Тайке на следующий день он ввалился с видом победителя. — Во! Зацени гербарий! — протянул ошарашенной девушке пушистый веник. — Какие хошь тебе туи! Всех сортов. Глянь, какая эта, с белыми кончиками, клёвая. И салатовая тож ничего! Ну так что? Будешь лечить, а? Прогонять моего змея? Та не ответила, но хвойный букет взяла, зарылась лицом, вдыхая смолистый дух. Улыбнулась мягко. — Садись. Горюшко! — один в один тёткина интонация вышла! Грох послушно плюхнулся на стул. От нечего делать принялся разглядывать печку, пучки сушёных трав под потолком. Тайка повесила на окно тяжёлую связку лука, задёрнула занавески, на дверь накинула крючок. А сама встала у Гроха за спиной и зашептала-запричитала нараспев: — Ты, звезда падучая, с неба ясного скатившаяся, возьми назад прелестника‑перелестника, уходите прочь, возвращайтесь, откуда явились, без обиды-жалобы, без любви наведенной, свет отдайте солнцу красному, месяцу ясному, зарнице вечерней… *** Подействовал ли тот заговор, или просто так звёзды сошлись, но никаких ночных гостей с тех пор у Гроха больше не было. Спал он крепко, ел за двоих — даже раздался чуть-чуть против прежнего. Баба Ксана нарадоваться не могла на племянника. Однако на всякий случай перестраховалась — притащила к нему и попа, и знахаря-деда: дом почистить. А потом ещё и сама обошла три раза вокруг с зажжённым пучком какой-то вонючей травы. Грох во все эти шаманские штучки особо не вникал: знай мотался по району, развозя заказы всем желающим. От звонков отбоя не было. Порой даже ночевал прямо в машине — благо места хватало: двухкабинник же! «Газель» свою Грох нежно любил. Была она не новая, но бегала шустро. И ещё ни разу не подводила его. Напротив, спасла! Однажды зимой попал в переделку: двигатель заглох посреди дороги и ни в какую не хотел заводиться. За бортом –40, ночь. И тогда Грох взмолился: «Ну давай! Выручай, родная! Дотяни! Немного осталось!» — и когда повернул уже безо всякой надежды ключ зажигания, мотор вдруг чихнул, рыкнул надсадно — и заработал! Обороты, правда, неслабо так плавали. Дотянул — и впрямь «на одном крыле», а потом надолго встал на ремонт. Но это было именно что чудо: поломка оказалась настолько серьёзной, что особо нечему уже было там заводиться! Грох так и не смог найти объяснения, зато к машине проникся нежностью и берёг как зеницу ока. Чуть появлялась лишняя копейка — вкладывал: чинил, обновлял, подшаманивал. В прошлом году так и вовсе модернизировал топливную систему и, единственный в Дивнозёрье, ездил теперь на газу. Сплошная экономия получалась! И вроде всё теперь хорошо: и денег скопил, и хворь прошла, и работа спорится… Вот только нет-нет да и царапало Гроха неясной памятью, зыбкой осенней печалью: в сумерках, на грани яви и сна блазнились ему шалые звёздно-серые глаза, густо подведённые чёрным, золотые космы по плечам и жадный смеющийся рот. «Не придёт уже больше. Отвадил! — и от этой мысли становилось ему почему-то не радостно, а тоскливо. Видать, не до конца вышла заноза из груди! И он крепче сжимал подаренный Тайкой амулет. — Не свидимся. Жаль…» Украдкой поглядывал в ночное окно — то ли страшась, то ли желая вновь увидеть комету. Но там лишь полнеющий день ото дня месяц одиноко качался на ветвях в окружении тусклых звёзд. А потом не стало и их: область накрыл циклон, принёс облака и затяжные дожди. И внезапную встречу. *** — Да ла-дно! — Грох сперва глазам своим не поверил, когда углядел сквозь струи дождя поникшую узкую спину, облепленную длинными рыжими прядями, будто мокрым плащом. — Что, погодка нелётная, а, змей? — Он догнал парня, переключился на первую передачу и медленно поехал рядом с ним. Летавец искоса зыркнул, ускорил было шаг, но поскользнулся, едва не растянулся в грязи. С трудом удержал равновесие. — Сволочь ты! — назидательно сказал Грох, высунувшись в окошко кабины. — Но я на тебя зла не держу, учти. Каждый выживает как может, ага. Ну чего встал?! Давай, залезай! Подвезу тебя, куда надо. Чай не июль — простудишься ещё! Захвораешь! Ты только это… обувку свою сними — нечего мне в салон глину тянуть. Вон налипло сколько. Снимай-снимай, говорю! Кинь в кузов! Заодно и дождём обмоются. Глядишь, чище будут. Мальчишка прикусил губу. Глянул недоверчиво: явно что-то обдумывал про себя, не мог решиться. Тушь и подводка у него растеклись, сбегали по щекам чёрными ручейками-дорожками. Грох фыркнул. — Ты с этим раскрасом на дэт-металлиста похож! — А от тебя туей воняет! — не остался в долгу летавец. — И ещё луком! И соляркой! Мужлан! — Не пизди! — Грох закатил глаза. — Я уже год как на метане езжу! Про соляру и думать забыл. Ну не хочешь — как хочешь. Пердахай себе пешком, раз уж так нравится! А я поехал! Но только он собрался выжать сцепление, как парень запрыгнул на подножку, распахнул дверцу кабины и принялся стаскивать раскисшие, облепленные грязью ботфорты. Под ними обнаружились шлюшьи чулки в сеточку. Чёрные, с плотным ажурным верхом-каймой. Грох хмыкнул. — Куда тебя нелёгкая понесла, болезный?! Переждал бы… — Меня выгнали. Отовсюду. И так это прозвучало потерянно и обречённо, что Грох даже не нашёлся что сказать. Вместо этого пошарил под сиденьем, вытянул старую куртку, накинул парню на плечи. Выкрутил регулятор печки до упора. Ноги обдало упругим сухим жаром. — Ммм! Хорошо! — Летавец стянул полы спецовки, заворачиваясь в неё, как в кокон. Вытянулся блаженно на сиденье. — То-то же! — Грох усмехнулся. — А ты не хотел! Струи дождя заливали лобовое стекло, поскрипывали дворники, кабину мерно покачивало на ухабах — и разомлевший нечистик начал было клевать носом. — Слушай, звезда! — окликнул вдруг его Грох. — А как тебя звать-то по-настоящему? Тот встрепенулся. — А меня ж не зовут! — Снова хитрая усмешка на замурзанном лице. — Я сам прихожу! Так что… не твоего ума дело! — Ну и ладно! — покладисто согласился Грох. — Значит, будешь у меня Леська. —Чё-о? Это ещё почему?! — Ну смотри! Ты у нас кто? Перелестник. Так? — Ну, допустим, — парень меланхолично пожал плечами. — «Пере» — фигня. Главное — «лес». Лес — похоже на Олесь. А это всё равно что Сашка. Опять же, тебе подходит. Потому как имечко и мужское, и женское. — Хах! Да ты у нас прошаренный, смотрю! — летавец хохотнул. — Долго гуглил? — Обижаешь! Сам допёр! Ну согласись ведь — звучит! Ответить тот не успел. Над головами раздался треск и свист падающей сосны. — Твою ж мать! — Рефлексы сработали молниеносно: Грох ударил по газам, яростно выкрутил руль, выводя машину из заноса и пытаясь удержать её на дороге. Не вышло. Грузовик закрутило, повело юзом по скользкой осенней грязи. Летавец вскрикнул: его швырнуло грудью на приборную панель. Огромный пласт размокшей, набравшейся влагой земли не выдержал тяжести, стал оседать, утягивая за собой «газель» вместе с её пассажирами. Снова треск. Скрежет покорёженного металла. Резкая химическая вонь. — Прыгай! — заорал Грох. Перегнувшись через сиденье, он распахнул дверцу с пассажирской стороны. Выпихнул парня под дождь. А потом сиганул сам. *** — Мда. Нормально так встряли. И телефон, как назло, разрядился — эвакуатор не вызовешь. Вот же ж… Дрисный кал! — Он обошёл грузовик вокруг, оценивая степень пиздеца. Степень была превосходная! «Газель» вместе с куском дороги утянуло в придорожную канаву. Колёса увязли в грязи по самые диски. И это ещё полбеды! Через пару метров начинался обрыв. Повреждений, правда, особых не было — не считая помятого борта и разбитой фары. Но газовый баллон! Полуоторванным креплением он зацепился за здоровенный пень-выворотень, ухвативший машину, как капкан. Толстые растопыренные корни коряжины упёрлись в колёса и в днище кузова. — Пиздец насадился! По самое не хочу! Благо, пустой был! — Грох яростно сплюнул. Босой летавец переступал рядом с ноги на ногу, поджимая зябнущие пальцы. Вокруг валялись переломанные сучья упавшей сосны. — А ножовки у тебя нет — перепилить? — с робкой надеждой спросил вдруг парень. — Да откуда?! — Ну… вы, селюки, такие… запасливые. Грох только отмахнулся — как от назойливой мухи. — Мда… И впрямь — хоть зубами грызи. Хорошо хоть трос захватил. А ведь, если её не вытащить, земля может ещё сильнее просесть. Утащит нахрен с обрыва. А если баллон рванёт — тогда вообще кранты! — Жалко… — нечистик обхватил плечи руками. Его уже ощутимо потряхивало. — Жалко у пчёлки в попке! — огрызнулся Грох. — Ладно! Где наша не пропадала! Раз помощи ждать неоткуда — будем сами выплывать. Подсобишь, а, чудо? — Сам ты… Говори, чего делать надо! — Ну, поначалу — создать упор. Ищи камни, толстые ветки, суй под колёса. В первую очередь под задние — чтоб её вниз не стянуло. Затем Грох слегка приспустил шины и вытащил буксировочный трос. Одним концом привязал к дереву с противоположной стороны дороги, другой намотал на переднее колесо. Закрепил. Летавец тем временем, задыхаясь и оскальзываясь на грязи, таскал и таскал к машине здоровенные булыжники. Сноровисто совал под колёса, не обращая уже внимания ни на ссаженные пальцы, ни на полосующий по плечам дождь. —Мож, хватит? — сипло выкрикнул он. — Ну давай глянем! — Грох забрался на сиденье, повернул ключ зажигания, выжал сцепление и надавил плавно на газ. По кузову прошла ощутимая вибрация. — Выручай, девочка! Мотор заревел. Стропа начала наматываться. Веером полетели брызги из-под колёс. Машина чуть тронулась, выдираясь из грязевого плена, но коряжина держала крепко. — Суй ещё камни! — заорал Грох. Вывернул руль вправо, до упора, газанул ещё, раскачивая корпус. — Е-есть! Давай! Жми! Она снялась с веток! И он дал! …Когда наконец выбрались из ловушки на относительно твёрдую землю, Грох остановился, заглушил мотор и ткнулся пылающим лбом в сцепленные на руле пальцы. — Ёб твою мать… Ёб твою мать! — повторял и повторял он. Неожиданно понял, что напряжена была каждая мышца, каждая клеточка его тела. И напряг этот выходил из него только сейчас: парня трясло. Летавец, мокрый до нитки, грязный, как прах, пытался оттереть с лица коричневые разводы. Зубы его то и дело постукивали. — Нахрен такие приключения! — сдавленно прошептал он. — Но ты, чувак, крут! Серьёзно! — Он вскинул на Гроха сияющие, как звёзды, глаза. Тот стушевался. — Лесь… это… Я чего сказать-то хотел… Раз тебе некуда идти — оставайся! Я ж всё равно один живу. Если хочешь, конечно! — Да куда уж я теперь от тебя денусь! — как-то обречённо уронил тот и бросил непонятный взгляд за плечо, в сторону кузова. — Буду с тобой, ага. Пока сам не выгонишь. —Только жрать меня даже не думай, учти! *** Баба Ксана козырьком приставила ладонь к глазам, разглядывая возившуюся в огороде парочку. Один точно был Генка, непутёвый её племяш: растелешившись до пояса, он мерно всаживал вилы в картофельную грядку, выворачивая пласты жирной земли, пронизанные корнями и золотистыми клубнями. Мускулы ходили на блестящей от пота спине. Второй, худощавый и рыжий, мелкий, как подросток, едва доставал ему до плеча. Генкина тельняшка и подвёрнутые до колен камуфляжные штаны болтались на нём — большие, не по размеру, едва не падали. Но парнишку это не волновало. Он сноровисто выколупывал картофелины из земли, собирал в клунки уже подсохшие, утаскивал к летней кухне. Баба Ксана залюбовалась: экий проворный! И работа спорится, аж в руках горит, и сам — будто светится весь! «Ишь! Огонёчек какой! Или это девчонка всё ж? — она углядела вдруг выпавшую из-под кепки косу, развернувшуюся по спине длинной змеёй. Нахмурилась было, потом махнула рукой. — Ай! Кем бы ни был — всё Генке помощь. А то живёт — бирюк бирюком! Негоже это — одному куковать!» — А вот кому свежих пирожков? — радостно заголосила она, распахивая калитку. Оба обернулись на голос. — Драсьте! — пробасил неуверенно незнакомый пацан. «Значит, всё-таки хлопец!» — Баба Ксана усмехнулась. Племянник был неисправим! *** Тайка-ведьмочка перестрела его у колодца. Глянула пристально, подбоченилась, а потом вдруг прямо спросила: — Ну и где ты его сапоги держишь, колись! Грох хмыкнул: ни тебе «здрасьте», ни «как дела?» — сразу с места в карьер! — В сундуке, под замком. А ключ — вот он, на шее! Завсегда теперь со мной! — он вытянул из-под ворота серебряную цепочку. — Да ты прямо Кощей у нас! Ключ в ларце, ларец в яйце, яйцо в утке, утка в зайце… Заяц в шоке! Так ты что, знал, выходит? — Тайка выразительно выгнула бровь. — О чём? — Грох прикинулся было дурачком, но потом лишь рукой махнул. — Ну… поначалу — нет, ясен пень. Случайно совпало. Я ж по запаре его обувку в кузове чуть было не увёз. Это потом уже смекнул, что к чему, когда этот говнюк мелкий ко мне ночью чуть ли не на коленях подлез. Отдай, мол, говорит. Что хочешь для тебя сотворю. Любые богатства достану! Хоть луну с неба! Ага, щас. Не надо мне ничего. Ну разве что огород к зиме перекопать. Но это ж так… Мелочи. Я вон лучше у деда Семёна культиватор попрошу, сам всё сделаю. А этот… Для души пусть живёт. Прикольный он, чертяка! Запал я на него, понимаешь? Безо всякого приворотного зелья! Просто потому, что он есть. Тайка нахмурилась. — Но ведь это же… не добровольно. Ты его, получается, типа любишь. А сам в заложниках держишь?! На привязи! Как собачку какую! Он же не уйдёт никуда без обуви! У летавиц вся сила в волшебных сапогах! Это… это же рабство! Грох опешил. — Как собачку, говоришь?! Как раба?! — Кровь отхлынула от лица. Он аж задохнулся. Глаза застил гнев, но лишь на секунду. — Ну-ну! — процедил он сквозь зубы. В сердцах пнул ведро, опрометью кинулся домой. Шарахнул дверью, рывком сдёрнул с шеи цепочку с ключом. Отпер здоровенный амбарный замок. Красные сапоги лежали, завёрнутые в чистую тряпицу. Сверкали, как новенькие. Грох выхватил их. — Эй! Звездун! Подь сюды! В двери в тот же миг показалось остроносое бледное лицо. Серые Леськины глаза распахнулись в недоумении. Грох швырнул в него свёртком. — На! Убирайся! Пошёл нахер отсюда! Пока я не передумал! Живо! Мальчишка остолбенел. Но лишь на секунду. Вспыхнул, как маков цвет, просиял, мигом натянул сапоги. Вжикнула молния, щёлкнули каблучки. По полу пробежал ветерок, взметнул мелкий сор. И исчез. Всё. Поминай как звали… — Вот и сказочке конец… — пробормотал Грох. Потерянным, потухшим взглядом уставился в угол. — А я ему хотел показать, как в двигателе клапана настраивать… И за клюквой сходить, за грибами… И вообще… — Он яростно теранул рукавом глаза. — Вот же ж… сука… — Через силу сглотнул вставший в горле ком, прижал ладонь к саднящей груди. Давно она так не болела! — А вот тут я ни при чём! Это у тебя невралгия межрёберная. Или остеохондроз. Ты лучше к врачу сходи, проверься. А то я в ваших человеческих болячках не секу, — раздался за спиной ехидный хрипловатый голос. Грох аж подпрыгнул. — Ты-ы?! Вернулся?! Забыл чего?! — Ага! Тебя хрен забудешь, гада такого! — Широкий рот оскалился в беспечной усмешке. — Сперва забирает, потом отдаёт. Стыда нет! — Ага! И совести тоже! — Грох не верил своим глазам. Своему счастью. Внутри золотистой волной разливалось ликующее тепло, затапливало его до краёв. — Ну нет так нет, — Леська меланхолично пожал плечами. — Айда лучше дроволёт твой чинить, пока светло. Там же не только клапана — трамблёр скоро навернётся! И бендикс. Ты вообще слышал, как она у тебя заводится?! Эй! Ну ты чего! Эй! Договорить он не успел: Грох сграбастал, сжал его в объятиях. И тихо прошептал в самое ухо: — Пошли! А вечером — в баню! А потом… А потом была ещё целая жизнь! И небо, и звёзды, и загаданные желания. А потом… Настало время говорить о доме и войне, О взорванной луне, Немыслимой цене, О шорохе лавин, О яде редких вин, И не забыть, конечно, о любви!