Держись

Дазай всегда был непослушным. Их отношения были понятно разъяснены для них обоих, у них были правила, и Дазай... Дазай не всегда им следовал. Всё, что было разъяснено по пунктам, он не соблюдал. Чуя смотрит на помятый листок и начирканные на нём слова. Все эти пункты Дазай не соблюдал. Весь этот список был написан Чуей зря, и ему нужно было понять это изначально. Он читает их, медленно, по буквам, вслух. Так, чтобы прочувствовать каждое слово, рассмотреть каждую букву. Но не понимает. Чуя не понимает, как можно было нарушить всё из этого списка. – «Никаких нежностей». Это было понятно с самого начала, на этом должны были завязываться их отношения. Должны были. В принципе многое «должно было» быть, но в результате получилось ничего. Получилось совсем по-другому. – «Никакого общения за пределами спальни». Это было вторым, что нарушил Дазай, сразу после мягкости. Он просто продолжал звать его в кафе, а потом в бар, а потом в кино, и этих приглашений было так много, что Чуя... Что Чуя понял, насколько он сам же жалок. Он просто не смог отказать, и ему пришлось идти, и потом всё получилось само, а после они стали ходить на такие встречи чуть чаще, а потом и не чуть, и даже не чуть-чуть, и даже не «раз в неделю». А после Чуя понял, что с его собственными чувствами что-то не так. Что – он не понял. Но что-то точно пошло не так. – «Никакого флирта за пределами спальни. Никогда». Дазай нарушает это ежедневно. Он подсаживается к нему в столовой, он болтает с ним между парами, он заигрывает с ним прямо на людях, и Чуя вскоре понял, что против этого он лишь на словах. На деле Чуя флиртует с ним в ответ. На деле всё немного пошло не так. – «Только попробуешь дать понять остальным, что мы знакомы – тебе конец». Дазай этот конец должен был ощутить сразу, как только полез к нему на глазах у чуиной сестры. Но Коё не нравится, когда Чуя злится. Коё не нравится, когда Чуя ругается. Коё просила следить его за своим поведением, и только поэтому Дазай до сих пор жив. Других причин, конечно же, нет. – «Никаких чувств». Блять. Блять... Чуя зачеркнул это сразу, как только совершил ошибку написать. Это самый очевидный пункт. Самый важный. Дазай должен знать это и без чуиных записулек, и Чуя тоже. Чуя должен был понимать это в первую очередь, в самую важную и главную. Поначалу ему казалось, что всё идёт как надо. Всё так и было. Просто потом Дазай опять позвал его в кино. А потом они вдруг оказались в аквапарке. А потом Дазай рассказывал ему про виды рыб в аквариуме, а потом Чуя готовил ему на своей кухне завтрак, обед, ужин, а потом... А потом... – «Закончим универ, и мы друг другу никто». Теперь Чуя и сам чувствует – это самый пропащий пункт. – «Полное подчинение в постели». Единственное, в чём Дазай был хорош. Временами он мог игриво противиться, не подчиняясь, но Чуе это нравится. Ему нравится доводить Дазая, делать из него дрожащее безумие, подставляющееся под руки Чуи. К сожалению, из-за Дазая ему теперь нравится слишком многое. Он слишком поздно понял, что Дазай ему, вроде как, тоже нравится. И это то самое «слишком многое». Это «слишком многое» он, наверное, даже любит. Наверное, на очень неограниченное количество времени. Наверное, достаточно сильно, чтобы смотреть на него не отрываясь, а после одёргивать себя – ничего такого не было, он ничего не делал. Чуя не должен был допускать нежностей, общения, флирта, демонстрации их отношений, глупых бесполезных чувств... Он не знает, почему злится на Дазая, если сам не особо соответствовал этим пунктам . Возможно, пятому пункту в первую очередь. В ту самую, которая вроде бы важная и главная, но Чуя посмел очередь нарушить. Поменял всё местами. Натворил такого, что теперь и не исправишь. Наверное, Чуя попал. Наверное, это Чуя нарушил все пункты договора и даже тот пункт, который был зачёркнут, но который они должны были знать наверняка. Наверное, Чуя был бесполезен с самого начала. Наверное, он любит Дазая. Совсем немного. Совсем «наверное».

***

– Садись ко мне на колени. Дазай, сминая между пальцев рубашку, нетерпеливо перешагивает с ноги на ногу. От вида Чуи в нём зарождается что-то тёплое, распространяется нелепо, неравномерно – по всему телу. От голоса Чуи внутри всё жалко помирает, а снаружи он ещё, вроде бы, держится. Но это только снаружи. Внутри – бесполезный труп. Способен лишь думать о Чуе. «Осядь в моих мыслях, Чуя». «Уцепись там поглубже». «Глубже, да не стесняйся же ты». Не стесняйся, хотя бы войди. Хотя бы прикоснись, дай разглядеть тебя, дай громко прошептать твоё имя, давай моё сердце забьётся чаще, давай, давай, давай?.. Сейчас Чуя разрешил коснуться его – счастливое благословение, которым он захотел одарить Дазая. И со стороны Дазая очень глупо забирать у самого себя эти касания, ни одно из которых лишним не будет. Все мысли сходятся на жажде прикосновений, на жалком желании ощутить Чую в себе, на себе, рядом с собой. Желании подержаться за ручки. Чисто платонически, совершенно по-дружески, ни капли не любовно. И Дазай знает, что нет любви, только не со стороны Чуи к нему, только не к Дазаю, только не сейчас, не раньше, никогда. Дазай знает, что любви нет, но Чуя будет прикасаться к нему, может, осторожно, может нежно, а может Дазай не будет нормально сидеть ещё пару дней, потому что Чуя захочет наказать его. – Я жду, – выводит его из мыслей голос Чуи, тянущийся хрипотцой, растягивающийся медленно, проникающий далеко. Глубоко. – Садись ко мне на колени. Быстро. Я жду. «Я тоже». Дазай тоже ждёт чего-то от себя. От своих дрожащих разъезжающихся ног. От своего бешено колотящегося сердца. От Чуи, сидящего перед ним, что, может, сжалится над ним, подойдёт сам, сам возьмёт, сам даст. Но резкая вибрация внутри даёт понять – Чуя не сжалится. Сейчас он самый нежалостливый человек во вселенной. Сейчас он просто издевается. Чуя крутит ползунок на пульте вверх, и он точно не даст больше, пока Дазай сам не подойдёт. Колени сводятся вместе, и каждое движение заставляет игрушку внутри него давить на простату, заставляет хныкать, дрожать, шептать его имя. Только лишь его имя – больше других мыслей нет. Только Чуя перед ним. И Дазай не знает, как оказывается около него. Как он вообще смог дойти. Дополз, может? Переместился силой мысли? Неужели ёбаные телепорты уже изобрели?.. Дазай не может говорить, он не в силах прошептать до прекрасного короткое имя. Он просто не может. «Чуя». «Чу-я». «Чу-уя». «Накахара» – если нужно что-нибудь попросить. Протяжное «Накаха-ара» – если уже совсем не в силах. Дрожащее «Пожалуйста?..» – если осталось совсем немного. Если чуть-чуть, но Чуя не даёт. И сейчас ещё не время для этого. Сейчас ещё рано. Сейчас он всего лишь готов рухнуть прямо рядом с Чуей, заглушая хныканья в одеяле. Но Чуя рушит все его планы, включая на максимум. И это одно лишь мгновение. Этой секунды было мало, чтобы получить удовольствие, но достаточно, чтобы ноги у Дазая задрожали, подогнулись и упали коленями прямо на край кровати. Дазай хватается за плечи Чуи руками, намертво вцепляется пальцами в ткань, и его мысли за секунду сводятся на одном: «Нужно снять с него рубашку. Нахуй она так... так расстёгнута» «Нахуй Чуя такой... такой красивый, блять». «Нахуй выключает вибратор, чёрт...». Дазай хмурится, перекидывая ногу через бёдра Чуи, вполне уже понимая, зачем Чуя это делает. Нахуя он такой красивый. Прижимаясь к его груди, Дазай наперёд знает, что почувствует всепоглощающее тепло. Кожа Дазая холодная, Дазаю холодно, но когда он прижимается к Чуе... О, он любит прижиматься к Чуе. Чтобы грудь к груди. Плечо к плечу. Чёртово сердце к сердцу. И Дазай еле чувствует, как бьётся сердце Чуи, потому что биение равномерное, спокойное, успокаивающее. Но Чуя наверняка ощущает, как сердце Дазая – это чёртово сердце – бьётся стремительно, бьётся быстро, бьётся стучаще. Сейчас пробьёт грудную клетку, но Дазаю жалко не будет. Дазай будет только рад умереть на его руках. Хотя нет, нет. Если он умрёт сейчас, то не будет прикосновений Чуи. Не будет его улыбки. Не будет ничего, но... Но б-блять, как же приятно... Приятно чувствовать жар его тела, приятно чувствовать, как его пальцы ведут от колена вверх по бедру, приятно чувствовать жгучее дыхание прямо у шеи, сгорать, плавиться, изничтожаться. Дазай вцепляется в его рубашку ещё отчаянней и чувствует, как липучая краснота расползается по щекам. Ему так хочется снять эту рубашку, так хочется увидеть Чую обнажённым, так хочется чувствовать жар его тела. И он знает – Чуя не позволит. Чуя не разрешит, никогда, ни за что... – Сними её с меня, – усмешкой шепчет Чуя ему на ухо. Его голос – сладкая пытка. Его пальцы – холодная дрожь. Его губы – грубая мягкость, касающаяся сердца насквозь. Прямо пулей. Сразу навылет. Дазай выдыхает, и выдох его обжигает горло. Это – последний вдох. Та самая пуля навылет. Он спешно цепляется пальцами за края и тянет вниз, стараясь стянуть рукава. Чуя, сама вредность, никак не помогает. Чуя только лишь усмехается. Только лишь позволяет касаться его. Дазай чувствует, как пальцы Чуи спускаются к заднице, проводят по ложбинке и... Боже, боже блять... Он старается не застонать, когда пальцы проходят внутрь и вытаскивают вибратор, оставляя незаполненным, оставляя беспомощно раскрытым и дрожащим. – Ты такой красивый, – шепчет Чуя куда-то в шею. Дазай чувствует, как он выдыхает каждую букву. Дазай чувствует всё. – Чувствуешь, как ты сжимаешься?.. – и проводит кончиками пальцев прямо по краю. Держит Дазая на этом же крае. Не даёт переступить его. – Д-да, – отвечает Дазай, потому что если не сможет, то Чуя решит наказать. Тогда он не даст ему своих прикосновений и себя, а это последнее, что сейчас сможет пережить Дазай. – Как думаешь, ты будешь сжиматься вокруг моего члена так же, как вокруг игрушки? – говорит Чуя, и это всё, что нужно Дазаю. Дазай вдыхает. Выдыхает. Вдохнуть опять не может – жалко задыхается под руками Чуи. Он собирается мыслями, собирается ощущениями, колющимися под кожей. Колет сильно. Колет насквозь. – Да, Чуя. И он не верит, что смог сказать это без запинок. И он не верит, что следующее, что ему говорит Чуя, это: – Спиной ко мне. Дазай вновь крупно вдыхает, но делает как сказали. Он путается в ногах, путается в словах, не знает что сказать, знает, что нужно промолчать, но всё равно из его рта вырывается тихое: «Чуя» Дазай смотрит перед собой – и всё понимает. Он понимает, какую подлость совершил Чуя, он понимает, как Чуя жесток. Он смотрит и просто знает это. Чуя до жестокого прекрасен. В отличие от него самого, в зеркале перед ним Чуя отображается чем-то неземным, изящным, невозможным. В отличие от него, Чуя красив. Чуя может притягивать к себе взгляды. Чуя притягивает взгляд Дазая, а Дазай и не старается смотреть в другую сторону. Только в этой стороне он сейчас видит и своё отражение, блять, блять... Он видит в зеркале себя, сидящего на коленях Чуи и повернувшегося к нему спиной. Разглядеть большее трудно, потому что зрение кажется туманным, но он знает, что губы его дрожат. Чтобы не дрожать так сильно, Дазай откидывается назад, обратно в тепло Чуи. Жар завлекает его мирной изламывающейся реальностью, в которой Чуя хочет делиться с ним этим теплом, потому что Дазаю холодно. Потому что Дазаю нельзя мёрзнуть, ведь Чуя любит его... Но Чуя дарит ему своё тепло просто потому, что он Чуя. Просто потому, что Чуя заботлив. Просто потому, что он не позволит мёрзнуть своему... Другу?.. Другу с привилегиями?.. Привилегии эти, видимо, заключаются лишь в том, что Дазаю позволено быть в теплоте Чуи. Всё остальное ощущается грузовым якорем, не дающим всплыть, потому что чувства тянут на дно, потому что чувства эти – не слепая обоюдность. Он видит, как Чуя рукой тянется к смазке рядом с собой, и сглатывает. Член болезненно стоит, и хочется прикоснуться, хочется попросить этих прикосновений, ведь от Чуи в стократ приятней. От Чуи всё взрывается, от Чуи горит, от Чуи плавится и не верится, что он, этот восхитительный, изящный, прекрасный решил прикоснуться к нему. Он знает, что ему нельзя трогать себя, и знает, что его за это накажут. Знает, что ему понравится наказание, но как же сейчас просто хочется быть с Чуей... – Ты... – Чуя открывает бутылку со смазкой. – не будешь отводить взгляд от зеркала. Ноги Дазая дрожат, когда Чуя проводит от колена до середины бедра. – Н-но... Шёпот Чуи затыкает его. Чуя в принципе любит затыкать его: своими губами, пальцами, кляпом... Но шёпот его всегда был лучше всего. – Просто смотри, как я тебя трахаю. Дазаю нравится, что единственным способом заткнуть его, были слова Чуи. Чуе просто надо было сказать хоть слово, и Дазай бы уже молчаливо растёкся перед ним, подчиняясь всем его приказам. Приказы Чуи Дазаю тоже нравятся. Он... Он в принципе любит ставить рядом со словом «нравится» Чую. Чуя об этом не узнает, но ему и не нужно. Того, что между ними, и так достаточно, чтобы Дазай был счастлив. Он не совсем понимает, что вообще такого между ними, но... Но что-то происходит. Того что между ними хватит на целое Солнце – слишком жарко. Того что между ними будет достаточно, чтобы растопить Дазая к чертям. Того что между ними будет достаточно, чтобы Дазай запутался в непонятности и неизвестности, без цели найти выход обратно. Выхода он не видит. Видит лишь через затуманенный взгляд своё отражение, но то, что между ними, стирается. Изначально этого было мало, потому что между ними была пара сантиметров, но теперь Дазай чувствует чуины прикосновения. Он в принципе так много чувствует, так хочет почувствовать больше, но знает, что Чуя будет усмехаться и не давать, улыбаться и не поддаваться. И Чуя никогда не поддавался. Дазай давно пытается поменять правила их игры, старается, чтобы Чуя понял. Но Чуя не понимает. Чуя умён, он хорошо различает чувства Дазая, но он не понимает. Чуя ничего не понимает. Сколько бы Дазай ни старался, Чуя не поймёт, у него не получится, Чуя не замечает... Выводя его из мыслей, Чуя щипает его за задницу. Это больно, это резко, это горит прикосновением, и Дазай задыхается от удовольствия. Его гордость тихо съёживается, уходит на задний план и отправляется в дальнее путешествие сразу, как только Чуя появляется в поле зрения. Как только Чуя прикасается к нему, у Дазая больше нет выхода – только подчиниться. Он подставляется, до дрожи в сердце жмётся к нему. Ноги у него тоже дрожат, и Чуя это заметил. Чуя замечает все его реакции, но не чувства, блять, блять... – Не сжимайся так, – шепчет Чуя, и Дазай чувствует эти слова выдохами на своей спине. Между ягодицами проходят пальцами, нанося смазку, и Дазаю приходится вздрогнуть от этого ощущения. Смазка неприятно холодит разгорячённую кожу. Чуя не даёт ей стечь вниз, сразу собирая на палец и входя внутрь Дазая. Дыхание его резко сбивается, выбивая стон из глубины чёртовой грудной клетки. Он замирает, стараясь ощутить небольшие движения в себе глубже. Стараясь чувствовать Чую. – Как это ощущается? – усмешкой спрашивает Чуя, направляя палец дальше и довольно вслушиваясь в сбитые вдохи. – А, Дазай? Дазай... Дазай не знает. Он жмурится и делает пресловутые «вдох-выдох». «Выдох-выдох-выдох». «Выдохвыдохвыдох», пока внутри не осталось кислорода, пока не образовалась пустота. Пока не изничтожилось всё, что было внутри, оставив одну лишь оболочку. Он не знает, как это описать. Его разум опустошён, пока палец Чуи заполняет, растягивая, и это не поддаётся описанию. – Я чувствую твой палец... – Чуя сразу добавляет ещё один, и... И надо ведь быть таким. Таким жестоким. Таким прекрасным. – Б-блять, Чуя, пожалуйста... Ты так растягиваешь меня, так... Мне приятно, Чуя, мне очень приятно. Я хочу сжимать тебя в себе, Чуя. Можно?.. П-пожалуйста?.. Я... Я так хочу тебя, Чуя. Чуя кусает его плечо, оставляя краснеющий след, и это, видимо, – его ответ. Это лучший ответ, которого Дазай не ожидал. Это тот ответ, которого он жаждал. Дазай успевает обрадоваться, пока не слышит его следующие слова. – Ну, Дазай, ты ещё не заслужил. Блять. Так нельзя, это неправильно. Несправедливо настолько, что Дазаю остаётся только кусать губу и жмуриться. Значит – ответ Чуи был ложью. Значит – он просто захотел укусить его. Значит – он просто захотел почувствовать Дазая. Значит – Дазай может лишь застонать и покраснеть от этого осознания, от того, что Чуя просто хочет его. – Пожалуйста, Чуя?.. – Что? – усмешкой спрашивает Чуя. Дазай сглатывает неловкость, осевшую в горле. Неловкость не проталкивается, застревая посередине и не давая дышать. Или это просто Чуя, ведущий пальцами по спине и выбивающий воздух одними прикосновениями. Он чувствует, как пальцы поднимаются на грудь, трогая соски и сжимая. Дазай вновь хочет укусить губу, чтобы не издать позорный стон, но ему нужно говорить. Дазай заслужил. Он хочет доказать это. – Можешь... – начинает Дазай, но Чуя оттягивает сосок, и Дазаю ничего не остаётся, кроме как задыхаться дальше. – Можешь меня?.. – Слушаю?.. Но по касаниям его Дазай чувствует – не слушает. Слушает Чуя лишь его стоны и удушливые вдохи. Будет слушать и предсмертные хрипы, если не перестанет касаться, потому что – много. Потому что каждое касание – горит и плавится. Потому что – невозможно. Потому что – Дазай не может. Другой рукой Чуя ведёт ниже, проводя по бёдрам, спускаясь к промежности, и Дазай точно знает – не может. Он вздрагивает, когда Чуя касается яиц и гладит, сминает их в руке. – Трахни себя на моём члене, Дазай, – слышится его довольный шёпот рядом с ухом. – Или не сможешь?.. Дазай знает, что не сможет. Дазай знает это, но всё равно мотает головой, показывая, что да, всё он может. Он всё сделает. Он не сможет, но... Но вестись на шёпот Чуи всегда было так легко... Дазай заводит руки за спину, выгибаясь в позвоночнике, и старается направить член в себя. Головка приятно растягивает, но Дазай знает, что дальше – больше. Дальше Чуя не выдержит и толкнётся в него сам. Дальше Чуя собьётся на отчаянный и резкий темп. Дазай представляет это, наперёд ощущая движение в себе, чувствуя сжатия пальцев, заранее зная, о чём будет шёпот Чуи, и... И ему не хочется?.. Он не хочет этого контроля. Он не хочет резкости и спешного ритма, будто от громкости стонов зависит их жизнь. Ему просто хочется быть с Чуей. Просто быть. Без игры в маленькую жестокость, после которой о нём всё равно заботятся, а дальше они засыпают в объятьях друг друга, мелко целуя губами в губы. Без слов, от которых всё сворачивается внутри от стыда. Хочется со словами, от которых хочется зарыться в одеяло и визжать от радости, и от которых щёки краснеют липуче, но приятно. Но Дазай смотрит на зеркало, разглядывает себя, нелепо ожидающего чего-то, слепо ждущего, а за собой – Чую. Он решает, что может потерпеть. Бёдра дрожат, и сесть полностью не получается, но Дазай старается расслабиться и принять в себя больше. Он вцепляется пальцами в ноги Чуи и уверен, что после появятся краснеющие следы. И следы эти будет видеть только Дазай. Только Дазай вновь проведёт по ним пальцами и только он сможет смотреть на них, скрывая довольную улыбку. Запрокидывая голову, Дазай пытается смахнуть с глаз мешающиеся волосы. Или он пытается не застонать. Или ему просто приятно – Чуя не может этого увидеть. Дазай чувствует пальцы Чуи на талии, и это значит... Блять, нет, нет, не сейчас. Сейчас Чуя выжидает, захочет ли Дазай этого. Захочет ли Дазай, чтобы Чуя опустил его силой. Это безмолвный вопрос, на который Дазай всегда даёт довольный согласный ответ, расслабляясь и отдаваясь его прикосновениям. И Чуя никогда не признается вслух – ведь он совершенно точно никогда не сделает подобного, нет конечно, Дазай подтвердит – но он всегда ждёт ответа и всегда спрашивает безмолвием. Их позиции не предусматривают такого – всегда есть стоп-слово. Всегда можно сказать, когда слишком, и всё прекратится, замедлится, исчезнет лёгким вопросом: «Что-то не так?» Но сейчас только начало. Ничего ещё даже не было, нечему прекращаться. И именно сегодня Дазая воротит от обычной резкости и привычной жестокой отчаянности в движениях и словах. Дазай слишком поздно понимает, что сегодня ему не хочется. Ему не хочется этой грубости. Сегодня она не впихивается в их движения, сколько бы Дазай ни старался. Сегодня она не хочет приниматься телом Дазая. Сегодня... Сегодня ему просто хочется нежности. Он знает, что нежность эта не будет исходить от Чуи по той причине, по которой Дазай хочет. Чуя заботится о нём всегда, Чуя аккуратен, Чуя прекрасен, этой причине имя не «любовь». Дазай не знает, как назвать эту причину. Он не знает, что между ними, но знает, что к Чуе у него не просто дружба. К Чуе у него совершенно другое. К Чуе у него краснеют щёки и глупо бьётся сердце. К Чуе ему хочется прикасаться и сразу одёргивать руку, когда он замечает. К Чуе у него много всего. К нему у Чуи дружба. Есть шесть букв разных слов и глупая нежность, но шесть букв чувств Чуи не станут шестью буквами чувств Дазая. И дружбу эту не переложить в любовь. И дружбой любовь Дазая не станет. Хотя бы один раз Дазай хочет позволить себе красивую иллюзию того, что Чуя его любит. Что все его прикосновения наполнены дрожащей в воздухе любовной нежностью, а слова – облечённые в буквы чувства. Он хочет представить, что Чуя действительно считает его красивым. Что весь его шёпот про бёдра Дазая правда. Что шрамы его не безобразны. Что Дазай действительно хороший. Что Дазай будто создан для него, потому что одна душа в двух телах, потому что движение в движение, потому что – любовь. – Чуя, Чуя... – сбито шепчет Дазай, но всё теряется в его собственном хныканье. – Я... Можно мы сегодня?.. Чуя приостанавливается, поднимая его со своего члена, уже зная, что Дазаю нужно именно это. И говорить становится легче, потому что теперь прикосновения не пекут таким смущением. Теперь они не жгутся приятной терпкостью. Теперь на их месте прохладная пустота. – Дазай? Дазаю не нравится эта пустота. За пару секунд она приедается, становится въедливой, проникающей под кожу. За пару секунд Дазай понимает: без прикосновений Чуи – смерть. – Мне... Сегодня мне не хочется... Он не договаривает, он не в силах продолжить, и смотрит, как Чуя моргает, стараясь разглядеть, что ему не понравилось. – Понял, Осаму, – шепчет он, осторожностью целуя его щёку. Дазай сразу чувствует на своей талии руки, прижимающие к горячему телу позади. Он ещё чувствует, как его утаскивают на середину кровати. Чувствует, как укладывают рядом, но это уже полуобморочное состояние, предсмертное. Дазай боится дышать, потому что Чуя. Потому что всему этому имя – Чуя. Обнимает его Чуя. Целует в плечо тоже Чуя. Касается его Чуя, Чуя, Чуя... И Дазай сам, на последнем издыхании, произносит: – Чуя?.. – Что ты хочешь, Осаму? – чувствуется его дыхание у плеча. – Нам закончить на этом? Нет, нет, Дазай хотел совсем не этого. Это – последнее, что входило в его планы. Самое последнее из возможного. Он хочет ещё, просто без грубого шёпота, без быстрых прикосновений, без резких движений внутри него. Просто... Просто... – Просто можешь быть сегодня... – он сглатывает слова, надеясь, что Чуя не поймёт, для чего он на самом деле просит подобное. – нежным?.. Дазай чувствует поцелуй в кончик носа и пальцы, касающиеся рёбер. Он хочет вдохнуть резко, хочет задохнуться, но всё, что ему остаётся – смотреть. – Сказал бы раньше, – тихо усмехается Чуя. Но это не упрёк, это – тихая просьба. И все его касания сейчас – слабая молитва. И все его касания – почтительное преклонение. И все его касания – любовь. Он гладит его плечи, плавно спускаясь ниже. Он целует его шею, и поцелуи эти граничат с острожными укусами. Он опускается ниже, он заставляет обхватить свои плечи руками и прошептать имя. «Чуя», – когда сжимает сосок и чуть оттягивает. «Чуя», – когда ведёт по бедру пальцами, спускаясь к колену. «Чуя», – когда мимолётное касание, когда глаза в глаза, когда нежность с осторожностью. Безмолвие – когда целует его, потому что неотрывно, потому что даже вдохнуть нельзя – сразу смерть. И Чуя так близко жмётся к нему, что нельзя между двумя телами втиснуть ничего. Ни ожидания, ни время, ни неловкость, без которой Дазай льнёт к нему. Между ними было много чего. Они пробовали много чего. Было связывание – на Дазае прекрасно смотрелись толстые верёвки, обхватившие по всему телу. Будто змеи оплели его и решили утащить к себе, будто водоросли опутали, а дальше Дазай может только тонуть, тонуть, тонуть... Дазаю нравилось чувствовать трение и боль от верёвок. Ему нравилось чувствовать возбуждение от того, что он не может двигаться, что он не может коснуться себя, что он не может коснуться Чуи. Чуя же касался его сколько угодно, и это было чем-то прекрасным, чем-то незабываемым. Было на публике, когда могли увидеть, заметить, понять – но Чуя следил за ситуацией. Дазай же следил за тем, чтобы держать лицо обычным расслабленным выражением. Не хмуря брови, не кусая губу, не выстанывая чуино имя. У него тогда получилось. И Чуя вознаградил за это. Был обожённый воск, капавший между ними, смешивающийся со вздохами и дрожью. Мешавшийся своим свечным запахом с запахом квартиры Чуи, с ароматом его шампуня, с прохладным ветром из открытого окна, бьющего по разгорячённой коже. Воск скатывался, проводил по изгибам мускулов, стекал беспорядочно, застывал полосами. И это была картина Джексона Поллока, на которую Чуя смотрел с довольной усмешкой. Он смотрел на свой шедевр. Между ними было всё. От ночей, когда Дазаю было плохо и когда Чуя заматывал его руки в бинты, до ночей, когда Дазай помогал Чуе, даря утешение в... В совершенно обычных вещах. В тех вещах, которые обычно делают парочки. Тех, которые оборачиваются неумелым тортом на столе. Тех, которые хранятся на телефоне фотографиями в кафе. Тех, которые находятся в памяти, тех, которые с объятьями на кровати и осторожными поцелуями в лоб. – Как ты хочешь? – шепчет Чуя ему в губы. – Осаму? – На тебе? – вопросительно отвечает Дазай, наклоняясь к нему и вновь соединяя свои губы с его. Чуя кивает, улыбаясь в поцелуй, и Дазай эту улыбку смазывает, переносит себе на губы, сам улыбается так, чтобы Чуя точно почувствовал. – Помочь? – спрашивает он, и это то же насмешливое «Сможешь, Дазай?», сказанное другим тоном, разложенное иными буквами. Дазаю хочется ощутить его руки на себе, хочется, чтобы они касались везде, и поэтому ему только и остаётся – кивнуть. Он поднимается и садится на бёдра Чуи, чувствуя, как его руки поддерживают за талию. Руки свои Чуя не убирает даже после того, как Дазай ёрзает задницей, пристраиваясь. Даже после того, как Дазай наклоняется и вновь целует. Даже после того, как Дазай прикусил его губу. Дазай резко выдыхает ему в рот, когда пальцы поднимаются выше и гладят грудь, переходя на плечи и прижимают к телу, обхватив их. И руки Чуи везде. Дазай не успевает привыкнуть к ним на плечах, а они уже спускаются. Дазай не успевает вздохнуть, когда пальцы сжимают его соски, а они уже на животе. Они гладят шрамы, и только тогда Дазай успевает тянуще простонать. – Чуя... – шепчет он, задыхаясь, умирая, возрождаясь. Он опирается руками на грудь Чуи и тоже старается облапать – бессовестно, бесстыдно, так, чтобы Чуе было приятно. Пусть у него плохо получается, потому что касаний Чуи больше, но... Но он старается. А ещё Чуе нравится. – Делай что хочешь, Осаму, – бормочет он с довольной улыбкой. И это нарушение их правил. Это несоответствие пункту номер семь. Это – запрещённый приём. Чуя любит пользоваться подобными приёмами, всегда обезоруживая, всегда действуя не по правилам. Он прекрасно знает, что у Чуи были правила. Их было немного, легко запомнить каждое из них. И также легко было нарушать их. Легко было проводить с ним время. Легко было рассказывать Одасаку про «глупого Чиби, у которого классные руки, красивые глаза, мягкие губы... Фу, отвратительно...». Легко было касаться его, целовать, шептать что-нибудь в ночи. Легко было влюбиться. Хотя нет. Сначала он влюбился – а потом всё остальное. Потом он звал его в кафе, отпуская шутки про свидание. Потом он поздоровался с его сестрой. Потом он писал ему, а потом оставался на ночь, а потом ел завтрак, приготовленный Чуей, а потом... А потом... – Больше, Чуя... Он нарушил каждое правило Чуи. И главное, чтобы он не узнал об этом. Главное, чтобы не о правиле, нарушенном первым. И Чуя не узнает. Чуя не заметит, как и всегда. Чуя не поймёт, потому что чёртово правило номер четыре. Но, пока Чуя касается его так нежно, пока щёки его краснеют, пока глаза с такой преданностью смотрят на Дазая, то... То Дазай просто позволяет себе представлять это. Дазай обхватывает его щёки ладонями, представляя. Дазай целует его, представляя. Чуя отвечает на поцелуй, и разум Дазая не смеет надеяться на большее. Разум Дазая в принципе вещь странная, потому что решил вырубиться в самый неподходящий момент. Кожа его словно подожжена, но он хочет ещё. Хочет сгореть. Хочет расплавиться. Хочет, чтобы своими тонкими, сильными руками Чуя вылепил из него что-то прекрасное. Дазай углубляет поцелуй, ощущая, как руки Чуи спешно гладят его ноги. Как бёдра сжимают, как он стонет в поцелуй и сразу отстраняется, чувствуя резкое желание сделать большее. – Тебе хорошо, Осаму? – спрашивает он, наперёд зная ответ. Гул одобрения, издаваемый Дазаем, столь же сладкий, сколь и нуждающийся. Чуя эту нужду в прикосновениях понимает. Вас принимает районный суд по делам обделённых. Ваша жалоба будет рассмотрена в ближайшее время. Но Вы можете никуда не уходить, оставайтесь с нами. Присядьте поудобней, расслабьтесь. Отдайтесь процессу и нашему адвокату. Он Вам понравится. И Дазаю нравится. И отдаться он готов. Непонятно только, процессу или адвокату, а может это и вовсе одно и то же. – Можешь войти в меня пальцем? – сходу шепчет Дазай. И пусть он раскрыт, пусть Чуя тогда растянул эту растяжку на растянутые минуты, пусть ему вибратора хватило, но пальцев Чуи – нет. Чуя кивает, позволяя рукам подняться выше и провести кончиками пальцев по прохладной коже. Смазка отыскивается рядом, и, обильно выдавив гель на пальцы, Чуя приступает лишь тогда. Он осторожно сминает ягодицы и раздвигает, пока касаясь только входа. Чуя будто специально ждёт чёртового выдоха и зажмуренных глаз Дазая, чтобы войти глубже, почти не встречая сопротивление растянутых мышц. Дазай сразу дёргается и глухо стонет, проезжаясь своим членом по члену Чуи. Не решается сделать подобное ещё раз, хотя хочется, хочется чтобы Чуя толкнулся и задал темп. Хочется чтобы касался, чтобы глубже, чтобы больше, и... И... Блять. Дазай сам не понимает, как ему теперь хочется – всего слишком много. Слишком много, и поэтому Дазай решает – нужно больше. – Чуя... – срываясь на стон, шепчет он. – Ещё, пожалуйста, Чуя... Чуя послушно добавляет ещё один палец, сразу направляя вглубь и слушая довольный всхлип. – Молодец, Дазай, – шепчет Чуя с лёгкой улыбкой. – Ты такой хороший, такой красивый... Дазай хочет посмотреть куда-то за Чую, потому что знает – если их взгляды столкнутся, он резко отведёт глаза и покраснеет неловкими пятнами смущения. Дазай знает это, но всё равно смотрит, поддаваясь на этот голос, этот тон, почти любовный, такой нежный. Чуя говорит так, будто видит перед собой что-то прекрасное, восхитительное, невероятное. Что-то, от чего дыхание задерживается, от чего шёпот превращается в нечто низкое, рокочащее, желанное. Дазай смотрит ему в глаза и понимает – он не может дышать. Дазай смотрит на его губы и понимает – он хочет наклониться. Дазай продолжает смотреть на эти мягкие губы, и в голове упрямо прокручивается: «Я должен наклониться» И он, видимо, так долго думал об этом, так неприкрыто смотрел, что выходит так, что это Чуя приподнимается на локте и тянет лицо Дазая к себе. Он целует его долго, целует вдумчиво и глубоко, и, когда отстраняется – смотрит ему в глаза. И это тот взгляд, который может раздеть. Даже при условии, что они оба обнажены. Разденет до души, но оставит рядом одеялко, подожжёт костёр и обнимет, грея своим жаром. И от костра будет не так горячо. Хоть весь одеяльный завод привези – взгляд всё равно горячее. – Я... Я хочу сесть на твой член, – тихо сообщает Дазай. И таким голосом сообщают о смерти. Таким голосом приносят похоронную телеграмму. Таким голосом читают молитву в последний путь. Таким голосом пьют за счастливую смерть и поднимают бокал, выпивая до дна. – И не сомневался, Осаму, – таким же тихим смешком отвечает Чуя. И Дазай неосторожно залипает на этот смех, влипает так, как ни в одно болото. Он отвлекается, засматривается, заслушивается, и это, видимо, был хитрый план, который... Пальцы вдруг выходят из него, и Дазай не ожидал этого. Он громко выдыхает и сжимается вокруг пустоты, но поздно. Теперь поздно – сам захотел. – Презерватив? – говорит Чуя, посматривая в сторону, где они лежат. Но Дазай сразу мотает головой. Ведь что такое безопасность против желания почувствовать Чую? Что такое двенадцать букв против того, что Дазай давно пытается изничтожить, но что растёт только больше. Растёт это чувство, стоит лишь посмотреть на лицо Чуи. Растёт оно, стоит лишь Чуе прошептать имя Дазая. Растёт оно, стоит лишь ему стоять рядом, только лишь существовать. И Чуя делает намного больше – он целует, он шепчет, он находится рядом, близко, до невозможности близко... Дазай глубоко вдыхает перед тем, как сделать это. Они проходили подобное сегодня, только теперь руки лежат на талии не давлением – сейчас это поддержка. Сейчас это обещание нежности, улыбки, дружеской любви. Дазай смотрит на Чую сверху вниз и видит в его глазах нежность. Переводит взгляд на губы – бессовестная улыбка, да как он вообще смеет так улыбаться... Смотрит куда угодно, но не на Чую, потому что боится увидеть дружбу. Боится её проявления. Не то чтобы происходящее между ними похоже на дружбу... Но они бы назвали это дружеской выручкой. Дружеская помощь. Дружеские поцелуи, дрочка, проникновение. Всё это объединяет обширное слово «друзья». Губа дрожит от обиды, но сразу кусается, и Дазай надеется, что если Чуя и заметил, то подумал на дрожь возбуждения. И Дазай возбуждён сильно. Он обхватывает пальцами член Чуи и направляет его в себя, запрокидывая голову, как только головка исчезает внутри. Чуя заворожённо смотрит, как его глаза раскрываются, распахивая длинные ресницы. Чуя в принципе любит заворожённо смотреть на Дазая, но ему об этом знать необязательно. Совсем не нужно. Медленное растяжение всегда было приятным, и Дазай даже не старается сдержать протяжный стон, который множится в груди Чуи, отражаясь от полой пустоты. И разум Дазая сейчас тоже пустота. Он не знает о чём думать, потому что мыслей слишком много, потому что мыслей – целый Чуя. Только лишь мысли о том, как Чуя растягивает его. Только лишь мысли о том, что Дазай даже не сел до конца, даже не наполовину. Только лишь о лице Чуи, на котором выражение чистого удовольствия, расходящегося волнами по телу. Толкаться внутрь Дазая Чуя себе не позволяет, лишь беспомощно сжимает пальцы на его талии – ждёт, когда тот привыкнет и будет готов. И Дазай ведь готов, ему осталось лишь сесть, лишь привыкнуть к заполненности, лишь совсем немного. Щёки краснеют сильнее, а сердцебиение будто распространилось по всему телу. Дазай царапает грудь Чуи, не зная, за что ещё ухватиться, и старается ниже, пытается глубже. – Чувствуешь, Осаму? – хрипло спрашивает Чуя. Дазай на это старается сфокусировать зрение, сморгнуть удовольствие, отвлечься от приятного растяжения и сместить его на то, что в тысячу раз приятней. «Что я чувствую?» «Что конкретно?» «Что конкретно из всего, что я чувствую?» Найти что-то определённое – задача непосильная. Сейчас это невозможно, потому что Дазай извивается, шепчет имя Чуи, чувствует всё, что можно, и это так обезоруживает... – Ты почти опустился, – шепчет Чуя, слабо усмехаясь, сразу откидывая голову назад, когда Дазай сжимает его в себе. – Ещё немного, давай. Ты ведь можешь, м? И Дазай может. Теперь Дазай действительно может, потому что руки Чуи прекрасны, руки Чуи управляют этим миром и в первую очередь маленьким миром Дазая. Всё кажется правильным, нужным, совершенно обычным. Всё, кроме... – Прикажи мне что-нибудь?.. – вопросом просит Дазай, и неуверенность просачивается в голосе – ведь это он хотел нежности. Что ж... Видимо, Дазай нарушит и свою собственную просьбу. И даже не будет сожалеть, как и обо всех остальных. – Не смей... – Чуя резко вдыхает, стоит лишь Дазаю неосторожным движением погладить его живот. – Осаму, не смей касаться меня. И это жестоко. Это жестоко, и именно поэтому Дазай хмурится. Непонятно даже – от слов Чуи или от движения внутри него. Скорее всего и от того, и от другого, и от ещё чего-нибудь, потому что приятно, так приятно, очень-очень-очень... Когда Дазай опускается полностью, то сразу чувствует, как головка почти попадает в простату. Он выгибает спину, запрокидывая голову назад и жмуря глаза до белого цвета, стремительно меняющегося на чёрный, а после на серый, а потом Дазай не может различать цвета, потому что Чуя толкается сам. Воздух выбивается вместе со стоном, вместе с отчаянной протяжностью имени Чуи, вместе со всем, что было в разуме Дазая. Воздуха в принципе не существует в пространстве между ними потому что душно, потому что нет времени вдыхать – только задыхаться. Вот только задыхаться он и может, приподнимая бёдра и резко опускаясь. Он ловит что-то ответное от Чуи, который совершает небольшое движение, толкаясь навстречу. И движение это Дазай встречает довольной улыбкой. Каждое такое движение чувствуется ярко, вспышками, раскалённой лавой, текущей и смывающей всё. Устраивающей пожары, которые только усиливаются вспышками, обжигающими кожу, яркость... А яркость слепит глаза. Дазай ослеплён. Руки Чуи вновь сжимают его бёдра, поднимаясь беспорядочными поглаживаниями. Он сжимает до слабых покраснений, и они оба знают, что сжать чуть сильнее, – и останется след, который Чуя мог бы осыпать поцелуями завтра. Дазаю нравится внимание Чуи, которое всегда даёт чувствовать себя значимым, желанным, и, если Дазай забудется, то и любимым. Он всегда надеялся забрать больше его внимания: через громкие слова, глупые шутки, раздражающие прикосновения, показывающие, что не умеет Дазай ни черта привлекать внимание. Привлекать внимание – это для Чуи. Дазай лишь только раздражает. Только и может, что лезть под руку, выводя одними словами. Но когда Чуя смотрит на него, улыбаясь легко, улыбаясь удовольствием, Дазай может на секунду поверить, что Чуя что-то чувствует к нему. Что вся его нежность не берётся из нежности ко всем живым существам. Что... Что сердце его бьётся так же стремительно, как бьётся сердце Дазая, когда он видит Чую. Чую, который точно ничего к нему не чувствует. Но Дазай чувствует. Сначала ему казалось, что он болеет, и только рядом с глупым слизняком. Потом до него дошло, что этим симптомам не дано вылечиться таблетками. А дальше всё собиралось в густой ком, а потом они напились на одной вечеринке, а после проснулись вместе, а после... А после Дазай в который раз оказывался в одной постели с Чуей. И не только в постели. Они вообще много где были и даже не для того, чтобы потрахаться. Это были просто прогулки. Просто прогулки, которые Дазай в отвратительную, очень ужасную шутку называл свиданиями. И всё это время Дазай предательски чувствовал: «Я люблю его», пока однажды слово «любовь» не стало перманентно относиться к Чуе. Дазай любит его. Он любит Чую. Он смотрит вниз, на его лицо, на губы, из которых вырываются грешные стоны, на глаза, прикрывающиеся в удовольствии, на щёки, покрасневшие, горящие румянцем, мягкие, когда к ним прикасаешься губами, и Дазай так любит всё это. Он так сильно любит Чую. Блять. Блять, он так хочет поцеловать его. Дазай любит целовать Чую, но он может потерпеть. Чуя приказал ему, Чуя вознаградит его, и поэтому Дазай может и хочет дождаться окончания его губительных прикосновений. Даже если с каждым из них он действительно будет умирать. Прикосновения его смертельны. Убивают получше всяких ядов. Лучше клинков. Лучше выстрела в самое сердце, совершенно насквозь. Убивают они за секунду, обычным касанием кожи к коже. Дазай даже не успевает понять, когда пальцы Чуи спускаются ниже, обхватывая член, и, двигаясь синхронно толчкам, подносят к долгожданному оргазму. Дазай даже не успевает понять, когда вспышка удовольствия мелькает перед глазами, снося всё, что было в разуме. Дазай не понимает, когда он толкается в руку Чуи последний раз, когда громко стонет, когда... Когда с губ срывается самая большая ошибка. – Я... Я люблю тебя, Чуя!.. И Дазай не понял, что он сказал. Он ничего не понимает, только лишь крупно дышит, ожидая конца Чуи, который тот пытается догнать резкими толчками. Пытается приглушить стон укушенной губой, на которую заворожённо смотрит Дазай. Он ничего не понимает. Он услышал, но не понял то, что сказал дальше Чуя, слишком близкий к оргазму. – Я тоже, Дазай, – бормочет Чуя. – Я... Я так люблю тебя. Жалко, что он не разобрал эти слова сразу. Хорошо, что сердце его не остановилось, только услышав их. Дазай чувствует последний толчок, совершаемый Чуей, и сразу же в нём разливается густая жидкость, как в груди разливается на медленные звуки низкий стон Чуи. Первые секунды, пока он отходит от оргазма, двигаться совсем не хочется. Двигаться равносильно смерти. Двигаться нельзя, и поэтому Дазай заваливается на грудь Чуи, растворяясь в жаре, исходящем от его тела. Он привычно обхватывает его за спину, притягивая к себе, а может и сам прижимается к нему. Вдыхает лёгкий запах пота, который они сейчас смоют в душе, как только спадёт посторгазменная дымка. Дазай так любит подобные моменты. Дазай так любит утыкаться в грудь Чуи, пока его ответно обхватывают за плечи и тянут ближе, чтобы зарыться носом в волосы. Дазай так любит Чую... Стоп. Стоп... Блять. Блятьблятьблятьблять... Дазай любит его, но по какой причине Чуя теперь тоже знает об этом? По какой причине Чуя замер и почти не дышит?.. Неужели Чуя решил умереть?.. О, тогда это будет прекрасное двойное самоубийство, ведь, вот удача, Дазай сейчас хочет того же. Как же им, блять, повезло. Какое везение. Блять. Блять. Краснота приливает к щекам, приливает ко всему телу, не желая отлипать. Сердце стучит, сердце бьётся о грудную клетку и пробьёт её сейчас бесполезной грудой с кучей обломков. Руки начинают дрожать, и Дазай, чтобы скрыть это, вцепляется в спину Чуи ещё сильнее. Скрыл, блять. Блять. Осознание приходит медленно, выстрелом в голову, раной в груди, истекающей чем-то болезненным. Теперь Чуя всё поймёт. Дазай тоже понял, что сказали его губы, он лишь не может понять, почему Чуя прошептал то же самое. Почему, почему, как, да почему, блять... – Чуя, – глухо говорит он, и голос его эхом отражается в том месте, где должно быть сердце. – Ты... «Я». «Это я, и что я должен ответить?». «Это я, и я не знаю, почему сказал это?». «Потому что наша дружба нуждалась в более высшем названии?». «Потому что так делают все друзья, знаешь?». «Потому что мы лучшие друзья, самые-самые, лучшие-лучшие?». «Потому что я действительно люблю тебя, Дазай?». «Потому что я никогда не умел врать в подобном, но ты и так всё наверняка знаешь?». Дазай не знает о его чувствах. Не знал. Не должен был знать. Но теперь они тут. Теперь они разгребают всё, боясь увязнуть ещё больше. Только дело в том, что уже поздно. Увязли они давно, по самую шею, пытаясь задохнуться. И, раз Дазай осмелился нарушить тишину, то это должен сделать и Чуя. Иначе сейчас его очередь отвечать, а Чуя не готов, Чуе нужно предупреждение заранее и время для подготовки речи. У Дазая же всегда получалось легко говорить. Слова его всегда лились стремительным потоком, снося всё на своём пути. Слова его были меткими, правильными, всегда находили нужну точку и от неё уже начинали свой рассказ. Он мастер ораторствовать, мастер орального... И... И ведь не до последнего сейчас, не до его недоразвитого юмора, но Чуя хихикает, пряча смешок в волосах Дазая. Как вовремя. – Чего ржёшь? – недовольно бормочет Дазай, пытаясь исчезнуть в Чуе ещё больше, пытаясь стереть себя с лица Земли. Самоуничтожиться у него не получается, и это подтверждает Чуя, обнимая своими руками всё крепче. С этими объятиями крепнет их румянец – их щёки, их предательские щёки краснеют всё сильнее. – Потому что... – Чуя тихо усмехается, но это в последний раз. Честно, он обещает, что больше смеяться не будет. Больше никаких тупых шуток посреди признания. – Потому что я люблю тебя, Дазай?.. Дазай ворочается на его груди, поднимая голову и приближая к лицу Чуи своё. Близко. Вплотную. Настолько, что не остаётся между ними места, настолько, что нельзя впихнуть смущение между двумя телами. Чуя боится выдохнуть, смотря прямо ему в глаза и не смея отводить взгляд. Он не знает, какими словами сейчас откажет ему Дазай. Он не может представить, на какие буквы Дазай разложит своё желание прекратить то, что между ними. А между ними... Чуя не знает, что между ними. И Дазай вряд ли догадывается – в подобных вещах они оба неудачники. В подобных вещах они чайники, бесполезно кипящие, напрасно исходящие жаром, приятно перегревающиеся, пока смотрят друг на друга. Тяжело быть неудачниками, у которых всё впервые. Тяжело быть чайниками, когда энергия кончается – хотя тогда они начнут делиться друг с другом. – Глупый слизняк, – он тяжело выдыхает ожиданием прямо в губы Чуи. – Для низких Чиби меня зовут Осаму. – Для бинтованных скумбрий, я – Чуя. И они сталкиваются губами, отчаянно целуясь, потому что всё очевидно. Потому что не Дазай – Осаму. Потому что не слизняк – Чуя. Потому что всё понятно по прикосновениям, и в этот раз Дазай чувствует, что не нужно ему представлять любовь в глазах Чуи – всё это время она и была ей. Потому что любовь – это любовь, без переменных, без сокращений. И из-под корня выйдет нужное, расходящееся поцелуями по всему телу, звенящим шёпотом в комнате. Дазай нелепо улыбается, стараясь скрыть улыбку, а мысль: «Чуя любит меня» просачивается в разум и разъедает. Они смеются в поцелуй, и в этот раз не потому что «ораторский», не потому что у Чуи недоразвитый юмор, а потому что они идиоты. Идиоты в любви, падающие и забывающиеся друг в друге. «Никаких нежностей» Дазай тянется к щеке Чуи и целует мелко, быстро, зажимает её между зубами, игриво кусая, пока Чуя фыркает. Отодвинуться Чуя не старается. Он и слова сказать не может. «Никакого общения за пределами спальни» Они не знают, что будут делать, когда оденутся. Когда используют всю горячую воду и будут греться друг об друга, делясь теплом через поцелуи. И у них этого тепла много. «Никакого флирта за пределами спальни» Они успеют пофлиртовать везде. В спальне всё же больше, потому что есть в этом что-то личное. Принадлежащее только им. «Только попробуешь дать понять остальным, что мы знакомы – тебе конец» Скрывать давно уже нечего. Все итак всё знают через шутливые крики, через оскорбления, через их постоянные прикосновения, маскирующиеся под удары. Все давно знают, что они знакомы. Все давно поняли, что это больше, чем обычное знакомство. Просто они не знают таких подробностей – им и не надо. «Никаких чувств» Тут всё понятно. Тут они сами поняли, что немного проебались. Что изначально это был самый неправильный пункт, который один прослушал, а второй чтил, соблюдал, бдил, а потом раз – и целует Дазая. А потом два – и шепчет ему на ухо: «Я люблю тебя, придурок» А после три – «Я люблю тебя, Чуя». А дальше четыре, пять, десять, пятьдесят – и вместе. «Закончим универ и мы друг другу никто» Чуя изначально понимал – брехня. Соврал он в этом пункте. Написал такую невыполнимую ложь, которую нужно теперь возмещать поцелуями. Поцелуев этих Дазай требует много, придётся восполнять с утра и до конца жизни. И Чуя не против. Он готов потратить столько времени, сколько Дазаю потребуется. (Дазаю потребуется много) «Полное подчинение в постели» Этот пункт они, пожалуй, не тронут. Незачем к нему прикасаться – их устраивает. Эти пункты не были созданы для Дазая, всегда вольного в своих чувствах по отношению к Чуе. Он никогда не старался скрыть, никогда не пытался отстраниться, всегда сближался, приближался, был так близко... У него только подчиняться выходило неплохо. Это он выполнял с усмешкой на лице, со стоном на губах. Но всё остальное... Нет, Дазай на это не подписывался. И исполнять не собирался. Правила вообще, казалось бы, не созданы для Дазая. Так повелось ещё со времён создания вселенной. Так было всегда. Чуя и сам не следовал правилам, придуманными им же. Правила, если честно, такая бесполезная штука, которая изначально и не была создана для них двоих – они ведь одно целое. Одна душа в двух телах, чёрт возьми. Довольно улыбаясь, Чуя разрывает бумагу с пунктами и выкидывает её. Она им не нужна. Правила им совсем не к лицу.