Спектакль

За окном пасмурно и прохладно, время от времени тихо падает не указанный ни в одном прогнозе погоды снег, но центральное отопление и качественное половое покрытие отлично компенсируют все эти недостатки. Ноющая боль в мышцах, вызванная  длительным пребыванием в не самой удобной позе, не даёт полноценно сосредоточиться на собственных ощущениях, однако Костя всё так же воодушевлён и готов идти до победного: слишком долго он ждал сего действия, чтобы сейчас так легко от него отказаться. Как бы он ни старался дышать ровно и не вздрагивать каждый раз, когда слышал за спиной тихие, размеренные, будто излучающие спокойствие и уверенность шаги, у него из этого не получалось ровным счётом ничего. Беспомощность, пусть и не абсолютная, даже, можно сказать, искусственная, вместе с чувством стыда за свою излишнюю наготу и открытость приносила какое-то неправильное, но от осознания этой неправильности ещё более сладкое, почти приторное удовольствие. Екатеринбург уже был возбуждён донельзя, хотя главная часть их изумительного, не требовавшего генеральной репетиции спектакля ещё даже не началась. Желания подчинять и властвовать, как Костя и предполагал, у него не возникло, зато им полностью овладело другое желание – броситься к чужим ногам, так неожиданно промелькнувшим перед глазами и в то же мгновение исчезнувшим в коридоре. С большим трудом Костя пересиливает себя, сохраняет вертикальное положение, переводит взгляд с дверного проёма на расположенный неподалёку телевизор, который едва слышно, монотонно вещает новости спорта. Невозможность прикоснуться к себе то и дело заставляла Екатеринбург болезненно морщиться, ещё сильнее упираться дрожащими коленями в мягкий ворс ковра. Он слегка качнулся вперёд, но сумел удержать равновесие, сильнее заведя руки за спину. Костя знает, что ему нельзя падать. Ему этого никто не разрешал. Во рту пересыхает от напряжённого ожидания, в горле предательски першит, и Костя закашливается, не имея возможности ни прикрыть рот рукой, ни хотя бы уткнуться им в собственное плечо. Эти страдания не остаются незамеченными со стороны хозяина тихих, размеренных шагов. – Что такое, Катюш? – раздаётся где-то рядом всё такой же спокойный, низкий от долгого молчания голос. Костя, несмотря на невыносимое желание взглянуть на вернувшийся в комнату Челябинск, не осмеливается поднять голову и исподлобья смотрит на чужие хрупкие бёдра, прислонённые к дверном косяку. Собственная реакция удивляет, заставляет кровь ещё сильнее прилить к лицу, но Екатеринбург бессовестно солжёт, если скажет, что хочет, чтобы эта оригинальная пытка закончилась прямо сейчас. – Во рту пересохло... – язык заплетается, будто от алкоголя, и Костя не узнаёт свой собственный голос. – Вода прямо перед тобой. Ты же не маленький ребёнок, чтобы поить тебя, верно? Я помогать не стану. Пей сам. Костя снова, будто по приказу, упирается взглядом в стоящую перед ним почти полную бутылку воды. Небольшая, аккуратной формы, с блестящей эстетичной этикеткой. Таких на полках магазинов десятки, а то и сотни. Единственное, что отличает эту бутылку от магазинных собратьев, так это то, что сейчас она открыта и в любой момент может упасть, если Костя решит хоть немного сдвинуть затёкшие, измученные колени, на которых потом точно останутся красные пятна и отпечатаются ворсинки ковра. Екатеринбург знает, что если прольёт хоть немного содержимого этой бутылки, наказание за беспорядок и трату питьевой воды не заставит себя долго ждать – такова основная сюжетная линия их с любовью организованной постановки. Челябинск нарочито медленно проходит мимо Екатеринбурга, даже не глядя в его сторону, молча садится на старый скрипучий диван, расслабленно положив ногу на ногу. В его руках снова оказывается газета со статьями, посвящёнными очередным пустым обещаниям местных депутатов и обзорам достижений областных металлургических заводов, и он продолжает чтение. Или, как думает Костя, лишь делает вид, что продолжает: даже несмотря на положение Юриных ног, Екатеринбург может различить сквозь складки чужих спортивок уже оформившийся стояк. Хочется пошутить про то, что «настоящие мужики» не сидят нога на ногу, отомстив тем самым за Сашу и за его пилочку для ногтей, но Костя сдерживается и судорожно выдыхает, чувствуя, как с собственного налившегося члена невыносимо медленно стекает капля прозрачной смазки, пуская по чувствительной коже неприятный холодок. Ему никто не позволял открывать рот без разрешения, только если не из-за криков удовольствия и стонов. Юра неестественно быстро перелистывает страницу, хотя никогда не сумел бы прочитать все колонки на ней за пару минут, опускает вторую ногу на пол и откидывает голову на спинку потёртого дивана. Тот чуть слышно скрипит от перераспределения веса, но в давящей тишине Косте кажется, что это не диван скрипнул рядом с ним, а одна из верёвок на его груди с треском порвалась, наконец возвращая ему возможность свободно дышать. Но верёвки продолжают плотно стягивать крепкие мышцы, едва касаясь затвердевших, болезненно ноющих от возбуждения сосков. Екатеринбург старается как можно аккуратнее наклониться к бутылке, что, учитывая его позу, даётся ему крайне нелегко, и останавливается в нескольких сантиметрах от узкого горлышка. Его всего трясёт от напряжения, всё тяжелее становится удерживать постепенно ускользающее равновесие, но Костя продолжает попытки дотянуться до бутылки губами, то и дело покачиваясь вперёд-назад, балансируя на коленных чашечках и пальцах ног. Наконец у него это получается, и он, кажется, аж светится от удовольствия, когда слышит одобрительное хмыкание и краем глаза видит, как газета, больше не представляющая для Татищева никакого интереса, небрежно отбрасывается куда-то в сторону. Костя, с бутылкой во рту, выпрямляется, крепко сжимая пластмассовое горлышко зубами, запрокидывает голову, делая небольшой глоток, и облегчённо выдыхает через нос: за то время, что он стоит на коленях в центре комнаты, полностью обнажённый и связанный, чувство жажды успело ему порядком надоесть. Опустить тяжёлую бутылку обратно на ковёр оказалось ничуть не легче, чем поднять. Костя наклоняется, несколько раз чуть не заваливается вперёд, еле сохраняет вертикальное положение. В голове проскальзывает мысль, что завтра ему потребуется сразу два тюбика мази для коленей, спины, бёдер и всего, до чего он только сможет дотянуться. А до чего не сможет дотянуться он, априори сможет дотянуться Челябинск. Узкое горлышко неожиданно выскальзывает изо рта, больно стукая Екатеринбург по дёснам, и бутылка с глухим звуком падает на ковёр. Костя, устало рухнув на пол, как и эта бутылка, утыкается щекой в мягкий ворс, в отчаянии смотрит на то, как быстро образуется мокрое тёмное пятно. Он почти физически ощущает, насколько неприятно было бы наступить в эту лужицу, особенно будучи в носках. Своеобразная смена положения позволяет немного размять затёкшие конечности, но тёмно-красные верёвки ещё плотнее стягивают опухшую грудь и сильнее врезаются в массивные бёдра, будто напоминая, что их с Юрой необыкновенное представление ещё не окончено. Екатеринбург настолько увлекается вытекающей из бутылки водой, что не сразу замечает движение вокруг себя. – В моём городе чистую воду днём с огнём не сыщешь, а ты так просто позволил ей пролиться? Костю пробивает крупная дрожь, когда он снова слышит ставший таким родным прокуренный голос. Подавшись вперёд в попытке хоть немного приблизиться к человеку, навсегда занявшему главное место в его сердце и в личном рейтинге самых сексуальных мужчин в мире, он не может сдержать глухой стон, когда его измученный отсутствием внимания член касается ковра. Ворсинки, обычно мягкие, сейчас кажутся жёсткой наждачной бумагой, и это, пожалуй, единственное, что Екатеринбург не продумал заранее, наряду с затёкшими конечностями. – Мы так не договаривались, Катюш. Нельзя проливать воду, которую ты мог бы выпить. Это даже дети знают. Правда ведь? В Юрином голосе чувствуется издёвка, наслаждение Костиным положением, его беспомощностью. Он садится на корточки, дотрагивается до чужого лица, большим пальцем оглаживает вспотевшую кожу, приподнимает за подбородок в просьбе (или же приказе) подняться с пола. – Правда ведь? – настойчиво повторяет Челябинск, требуя, чтобы ему обязательно ответили, как бы унизительно и глупо это ни было. Костя, однако, молчит. Знает, что так наказание станет строже. Жаждет этого. Помнит, что у сюжета их полного непотребств спектакля было несколько путей развития. Собрав волю в кулак, пытается выпрямиться, но чувствует, что просто не в состоянии это сделать. Только-только расслабившиеся конечности не хотели возвращаться в прежнее положение, особенно уже изрядно пострадавшие колени не желали вновь принять на себя весь вес столь хорошо натренированного тела. Юра резко поднимается, хмурится, сжимает бледные губы в тонкую нить. Сердито, даже несколько обиженно впивается взглядом в двуцветную макушку. – Блять, я понимаю, что мало похож на альфачей из твоей порнухи, но если я прошу ответить мне, ты должен ответить!.. Огромной неожиданностью стали чужие пальцы, сжавшиеся на подбородке. Костю потянули вверх, насильно привели в вертикальное положение, заставив зажмуриться из-за яркого, бившего прямо в глаза искусственного света. Этот момент не был обговорен ими заранее, и неожиданная импровизация со стороны Челябинска несколько озадачила Город бесов. Они впервые практикуют нечто подобное, и Косте стоило огромных усилий уговорить Юру связать его, чуть ли не на пальцах объяснив анатомические особенности и технику создания самых примитивных обвязок, а также убедив, что при соблюдении основных правил и мер предосторожности всё будет безопасно, не больно и очень даже приятно. В конце концов Юра сменил гнев на милость, сказав, что в рот он ебал такие эксперименты в постели, но согласится только из-за торта в виде танка, который Костя без задней мысли (или с самой что ни на есть задней) преподнёс ему неделю назад. Челябинск искренне хотел порадовать его в ответ, сделать приятно, выразить свою любовь так, как умеет, будто пытаясь извиниться за все те годы, что он был слеп к чужим чувствам. Но Юра не был бы Юрой, если бы не поломался подобно «москвичу», прежде чем дать добро. Сейчас же он, раздражённый, смотрит на Екатеринбург немигающими глазами, однако не смеет сжать пальцы на его подбородке сильнее, чем этого требует ситуация. Юра пахнет дешёвым куревом и борщом, который Костя приготовил для него пару часов назад, и Городу бесов хочется разрыдаться от того, каким родным и комфортным стал для него этот запах. Ощущение холодных, мозолистых от ежедневной работы у станка пальцев на разгорячённой коже окончательно лишает Екатеринбург способности мыслить здраво, и он делает то, о чём раньше и мечтать не мог – проводит языком по внутренней стороне чужой ладони, по пальцам, вдоль фаланг и до подушечек, мотает головой, заставляя Юру ослабить хватку, и берёт один из его пальцев в рот, посасывая, лаская языком солоноватую от пота кожу. Челябинск не отходит, не отдёргивает ладонь, лишь шумно выдыхает через рот и свободной рукой хватает возлюбленного за шелковистые двуцветные пряди. Костю опрокидывают на пол, впечатывая затылком в многострадальный ковёр. Свободной рукой проводят по тугим верёвкам, проверяя, не слишком ли перетянута чужая плоть, не нуждается ли их аморальный спектакль в своеобразном антракте. Челябинск склоняется над партнёром, всем телом наваливается сверху, подминая под себя. Делает глубокий вдох, жадно целует, едва ощутимо царапает широкие плечи «по-мужски» неподпиленными ногтями, большими пальцами оглаживает выпирающие ключицы. Костя мгновенно отвечает. Припадает к потрескавшимся на морозе губам, проводит языком вдоль верхних зубов и дёсен, ласкает чужой язык своим, не прерывая зрительный контакт, ни на сантиметр не отстраняясь от столь желанного тела. Хочет ещё больше углубить поцелуй, наконец-то перейти границы дозволенного, что так условны, но Юра весьма неожиданно отстраняется из-за нехватки кислорода (ещё один повод отказаться от пресловутых сигарет в пользу здоровья лёгких). В конечном счёте Костя случайно кусает его за нижнюю губу. Екатеринбург замирает и испуганно смотрит на крохотную каплю крови, стекающую по чужому подбородку, робко заглядывает партнёру в глаза, будто спрашивая, всё ли в порядке. Челябинск морщится от резкой боли, но лишь вытирает кровь тыльной стороной ладони и успокаивающе гладит Костю по щеке. – Нормально всё. Я не хрустальный. Позолоченная пятирожковая люстра на потолке сейчас находится аккурат над Юриной головой, и Косте нещадно отсвечивает, но в то же время ему кажется, что эта люстра – нимб, и что сам Челябинск будто с самой прекрасной иконы сошёл. Отвратительное, как назвал бы его Костя в обычной ситуации, сравнение, так некстати пришедшее в голову, сейчас заставляет Город бесов с благоговением посмотреть на Челябинск, приподняться с пола и прижаться своим лбом к чужому. – Я люблю тебя... – одними губами шепчет Екатеринбург, с щемящей нежностью смотрит в угольно-чёрные глаза напротив.  Юра, кажется, перестал дышать. Забыл, как делать вдох. Запамятовал, как делать выдох. Осознал, что уже не в состоянии играть свою роль. Их сумасшедший спектакль на грани срыва. Сконфуженные зрители могут выбросить театральные программки за ненадобностью. Актёры забыли свои роли, свои реплики, свои действия. – Я люблю тебя... Челябинск повторяет эти слова снова и снова, во всех возможных вариациях, в перерывах между такими короткими, но такими важными признаниями покрывая чужую кожу невесомыми поцелуями, оставляя витиеватые дорожки из мокрых следов. Он в отчаянии дёргает за концы верёвок, тщетно пытается развязать замысловатые узлы, но уровня его знаний и количества практики (точнее, её отсутствия) явно недостаточно, что сводит на нет все его старания, и он достаёт из кармана наспех снятых и валяющихся неподалёку спортивок маленький складной нож. В спешке разрезанные верёвки падают на диван. Костя стряхивает с себя махристые ошмётки и с облегчением разминает затёкшие конечности. Одна из верёвок натёрла тонкую кожу на запястье, и он, задумавшись, всматривается в гематому на дрожащей руке, пытаясь понять, что могло пойти не так в процессе связывания. Челябинск же выцеловывает на его груди и животе причудливые узоры, опускается ниже, к паху, дотрагивается губами до чужого слегка обмякшего члена. Костино возбуждение, казалось, пропало, растворилось в трогательном «я люблю тебя», произнесённом Юрой по меньшей мере сотню раз, но самого Татищева это, по-видимому, совсем не волнует. Он опускается меж широко разведённых ног, неумело обхватывает губами чувствительную плоть. Екатеринбург удивлённо охает, пытается отстраниться, оттолкнуть, так как помнит, что Юра зарекался никогда не делать минет, утверждая, что «настоящий мужик» скорее в окно выйдет, чем отсосёт другому мужику (что интересно, сам он никогда не останавливал Костю, когда тот недвусмысленно опускался перед ним на колени). Однако Челябинск крепко удерживает его бёдра около своего лица, опускается ниже, на секунду утыкаясь носом в жёсткие, пахнущие гелем для душа волосы на лобке. Ритмично двигает головой, пытаясь вспомнить, как это делали готовые на всё девушки из коротких видео. Или как это делал готовый на всё и даже больше Екатеринбург. Юра выпускает член изо рта лишь когда совсем давится, хрипло и негромко закашливается. Вытирает опухшие губы тыльной стороной ладони, восстанавливает дыхание. Его взгляд чертовски расфокусирован. Он целует Костин пах, оставляет россыпь засосов на внутренней стороне бедра, прижимается губами к всё ещё красному колену, к крепкой лодыжке, на которой остались едва заметные следы от верёвок, заботливо массирует уставшие конечности. Екатеринбург смотрит на Юру, а видит само совершенство. Предел мечтаний. Единственный смысл своего существования. И от всего этого Косте снова невыносимо жарко. Снова дышит глубоко, шумно. Снова возбуждён. Ему снова кажется, что он вот-вот кончит, возможно, от одного только взгляда устремлённых на него тёмных глаз. Он снова готов разрыдаться от того, каким заботливым и любящим по отношению к нему Юра может быть. С Татищевым всё всегда «снова». Снова оргазм. Снова борщ со сметаной. Снова книга «500 лучших рецептов пельменей» в качестве подарка. Снова счастье. Уралов часто-часто моргает в отчаянной попытке сдержать рвущиеся наружу слёзы, кладёт руки на чужую шею, рядом с трахеей, нащупывает пульс и чувствует, как бешено стучит Юрино сердце. Притягивает Челябинск к себе, запускает пальцы в его взлохмаченные волосы, мокро целует, чувствуя слабый привкус крови на чужих губах. Костю берут за руку, помогая встать, решительно толкают на диван, подкладывают под голову подушку, и ему кажется, что никогда в жизни он не был так счастлив, как сейчас. Юра неловко стягивает с себя бельё, комкает, бросает ненужный предмет гардероба куда-то в сторону. Его руки шарят по дивану в поисках заранее приготовленного лубриканта и полоски презервативов, но ни то, ни другое предательски не попадается на глаза. – Да блять, здесь же где-то... Юра, в отчаянии озирающийся по сторонам, кажется таким расстроенным и виноватым, что Костя не может не поднять голову с подушки и по-хозяйски окидывает взглядом просторную комнату. – Вон там, на журнальном столике. – Чёрт, точно... Екатеринбург опускается на подушку, не в силах сдержать смешок, когда Челябинск, метнувшись к аккуратному столику в паре метров от дивана, спотыкается о собственное бельё и чуть было не наступает в малозаметную лужицу на ковре. Юра, смущённый, смотрит на Костю осуждающе, всем своим видом показывая, что этот ничего не значащий смешок он, как и всегда, принял на свой счёт. Но молчит. Молчит и дрожащими пальцами пытается раскатать тонкий презерватив по твёрдому как камень члену. То резиновое изделие №2 уронит, то рука соскользнёт, то раскинувшегося на диване Костю толкнёт ненароком. Всегда сильно волнуется перед началом основного действия. Так и не скажешь, что каких-то десять минут назад он упивался беспомощностью связанного партнёра, с особой тщательностью подбирая, по его мнению, как можно более властные и унизительные выражения (выходило откровенно плохо, но Уралова вело больше не от самих слов, а от того, с какой интонацией и чувством они были произнесены). Костя затаив дыхание наблюдает за чужими действиями, наощупь поднимает с пола и кладёт под причинное место небольшую подушку, поудобнее устраивается на беспрестанно скрипящем диване. Он готовился к близости, но не слишком долго, зная, как сильно Челябинску нравится делать это самому. Юра выдавливает из тюбика небольшое количество смазки, растирает меж пальцев, разогревая. Раздвигает чужие ягодицы, медленно проникает в довольно податливое отверстие, свободной рукой крепко сжимает покрытое засосами бедро, не позволяя ни дёрнуться, ни отстраниться, ни усомниться в серьёзности своих намерений. Костя громко выдыхает, ощущая чужие пальцы внутри себя, и судорожно сжимает и без того мятую простыню, когда Юра наконец нащупывает простату, целенаправленно гладит её подушечками пальцев, толкается глубже, сильнее, стараясь доставить как можно больше удовольстия, пока мышцы постепенно привыкают к растяжению. Добавляет ещё один палец, всматривается в чужое раскрасневшееся лицо, пытаясь понять, причиняют его действия боль или нет, не жалеет смазки, зная, как сильно Костя любит, когда её много, когда по всей комнате раздаётся громкое хлюпанье. – Достаточно, я... Екатеринбург не успевает закончить, удивлённо распахивает глаза, чувствуя, с какой силой Юрины пальцы сжались на его щеках. Непроизвольно дёргается, резко хватается за чужие острые плечи, но не отталкивает. – Я здесь решаю, чего и когда тебе будет достаточно, – Юра наклоняется к Костиному лицу так близко, что тот чувствует его горячее дыхание на своих губах. Однако Челябинск согласен с тем, что партнёр больше не нуждается в расслабляющей прелюдии, а потому с большим облегчением толкается в чужое тело. Екатеринбург чуть ли не на каждую фрикцию издаёт глухой стон, шире разводит длинные мускулистые ноги, впивается ногтями в Юрину спину, в исступлении прижимает к себе его обнажённое тело. Юра входит до упора, так, что собственные бёдра с характерным звуком бьются о чужие, двигается рвано, припадает губами к открытой шее, оставляет засосы там, где их не скроет даже водолазка. Ускоряет темп, кладёт Костины ноги себе на плечи, проникая под новым углом, глубже, жёстче. Удовлетворённо вслушивается в чужие судорожные вздохи у самого уха, что всегда были как бальзам на душу. Чувствует, как горячее нутро сжимается вокруг его члена, как Костя дрожит от оргазма, пачкая спермой собственный живот. Юра делает несколько финальных толчков, сдавленно стонет и падает на подушку, утыкаясь носом в чужую шею. Оба дышат тяжело, хрипло, будто дважды сдавали тест Купера на стадионе, а не занимались любовью. Оба чертовски устали. Оба, как им кажется, максимально счастливы сейчас, лёжа в обнимку на узком диване, непонятно как выдерживающем вес их тел во время соития. Отдыхают, переплетая длинные пальцы, расслабленно наблюдают за огромными хлопьями снега, пролетающими за окном в вечереющем небе. – Свяжешь меня ещё раз? – Никогда. – А если только руки? – Я подумаю. – Так и знал. – Мне жаль твои колени. Я же говорил, что это плохая идея. – Твои старания всё это компенсировали, солнце. – Не называй меня так. – Ты же называешь меня Катюшей. – Мне можно. Это другое. – Я люблю тебя... Челябинск молча берёт со спинки дивана тёплый, старомодный, купленный на рынке лет десять назад плед, укрывает их обоих чуть ли не с головой и снова ложится рядом. Мягко целует, гладит Екатеринбург по всё ещё горячей щеке и смотрит ему прямо в глаза. Костя на самом деле не нуждается в том, чтобы ему ответили, используя или не используя те же слова, что и он, потому что единственно верный ответ легко можно прочитать в Юрином заботливом взгляде, нежном поцелуе, трогательном прикосновении. Премьера их изумительного спектакля всё-таки состоялась, и не просто состоялась, а возымела головокружительный успех, заслужила овации не только зрителей, но и необычайно строгих критиков, показала не только то, что было заявлено в театральной программке, но и то, что актёры на сцене не сумели друг от друга скрыть.