девушки и цветы

вай теряется в мягких руках кейтлин и чувствует, что взлетает – до странности близко к буквальности-крайности. кирамман рада её видеть – и осознание этого, конечно, прямо из мозолистых ладоней и исцарапанной шеи проростает чем-то восхитительным. ванилью ли, лилиями? кейтлин очаровательно близка ко всему светло-цветочному, а вай в равной степени в цветах не разбирается и их же не любит. у кирамман они по книгам рассыпаны, спрятаны в душистых флаконах, застыли в бесчисленных украшениях. букет собирая, кейт зачастую кружится с ним в подобии танца – счастлива, счастлива, счастлива, и вай, рассекая воздух и ощущая на своей талии крепкие руки, застывает. она ли – цветок? кейтлин танцует с цветами до тех пор, пока не решит к ним губами прикоснуться – лепесток каждый поблагодарить за то, что в её руках так прекрасен и очарователен. кейтлин осторожно опускает вай на землю, и та понимает, сразу же отвечая: опускает не потому, что кирамман устала, а потому, что слишком сильно хочет её поцеловать. руки, – просто чтобы не менять удобного положения, – остаются на талии, и вай почти.. смущена? кейтлин замирает, как делает всегда, чувствуя малейшее напряжение девушки. не каменеет и не застывает – мягко прекращает какие-либо действия, давая вай возможность либо изменить что-то, либо продолжить. та, конечно, насмешливо фыркнула бы, если бы не была занята поцелуем. в сотый раз сказала бы, изгибаясь в дерзком и лисьем: 'из нас двоих принцесса не я, так что прекращай церемониться'. и кейтлин бы сделала всё, чтобы не засмеяться, усиленно притворяясь, что действительно смутилась; однажды вай узнает, как забавно для кирамман звучат её слова. и каждый раз засмеяться бы – но печаль услужливо-удушливо руки тянет, объясняет, почему так. почему они обе такие – до мелочей ничтожных и жестов, исчезающе-неуловимых. к кейтлин дорога – горящая тропа, путь, целиком огнём объятый. по нему нужно бежать, бежать, выжигать из лёгких воздух, стирать ноги о белесый пепел и руки о жар летящих искр. у кейтлин мир – эдем под весенним дождём, удушливый и сладко-печально. чего стоит из него убежать? смелости да протянутой руки, разве что, взгляда тёмного-тёмного и в нём же гаснущих звёзд. к вай чтобы подойти, нужно сломаться и пораниться. на обломках скал скалиться яд; там, где ржавчина, кислотой шипит забытое и вытестененное. к ней в мир приходить – под падающее здание бросаться, безрассудно и бесполезно. вай с этой же падающей крыши, умирающе-спокойная, взглянет насмешливо, пожмет плечами. сама, мол, виновата – нечего было лезть. с кейтлин так не выходит. почему-то. кирамман уже прошла с ней – вслепую почти вывела, – медные трубы, кислотные дожди и миры, напополам сломанные. дело за малым, кажется – научиться бы обыденно-мягкому, разобраться бы с тем, на что не было ни времени, ни возможности. вай бы научиться плакать, кейтлин бы научиться бояться – но разве можно было это делать тогда? разве говорят о том, что вместо воздуха – стеклянное крошево, когда вокруг мир в темнеющем угаре? разве говорят о невесомо-болезненном, когда вокруг пули вполне осязаемые? не говорят, конечно. вай и без того этого не любит, не умеет; стоит слово сказать – поспешит отпрянуть, сбежать, о чём кирамман молча, но кровоточаще помнит. кейтлин и говорить умеет, и без этого обходиться. безмолвие помогает, когда вай в шипение и остриё обращается, но разве всё многообразие отношений можно к молчанию свести? – всё в порядке? кирамман спрашивает так участливо и нежно, что не ответить как-то не получается. вай думает, что сказать, когда самой себе объяснить тяжело. её ведь глупость такая встревожила – руки на талии. разве есть в этом что-то особенное? вай не знает, как это чувство, царапающе-нежное, в слова облачить. она привыкла к тому, чтобы себя бесполой ощущать – так выгоднее, а вай привыкла только этим и руководствоваться. быть девушкой, всё же – худшая участь, роковой билет, обреченная слабость. уязвимость. кейтлин знает, что в зауне тюрьмы не утруждаются разделением на мужские и женские. кейтлин догадывается, что это подразумевает, и знает, что не о всех шрамах ей следует спрашивать. у вай их – комнаты и дворцы, будто дом, состоящий только из оружейных. вай помнит, как впервые лишилась длинных волос – ей их тупым кинжалом вандер остриг, с сожалением заметив, что в противном случае они будут мешаться в драке. и возразить нечего, и обида рвётся едва острыми коготками и брошенными в огонь прядями. вай бы хотела, чтобы волосы мягкие, как шёлк в закатных лучах, чтобы длинные достаточно, чтобы паудер их могла заплетать, но прямо перед ней женщин не раз и не два о стол головой ударяли, потому что пряди услужливо наматывались на кулак. девушка помнит, конечно, как сломала руку сокамернику, сплюнувшему что-то вроде 'косишь под пацана? всё равно не выйдет' и в потверждении своих слов потянувшегося к её груди. он кричал долго и пронзительно, переходя в скулёж – вай умела ломать кости, умела выворачивать суставы, умела делать всё вместе, – но облегчения не нашлось ни в том, ни в другом, и вай настолько растеряна, ощущая себя.. девушкой? принимая это как факт, пытаясь принять. от такого дрянного тела одни проблемы – вай ни одной тренировкой себя не спасёт ни от крови, ни от судорог, от неизбежности, с которой они повторяются. и от стыда – много, много стыда, когда кейтлин, спокойная и мягкая, как речная вода, делает то, что делать, разумеется, не должна: тщательно стирает простынь, приносит лекарства, осторожно руками водит по животу, покорно сносит дикость девушки, самочувствием усугубленную, и приносит много-много горячей еды. вай жалость ненавидит, вай учится тому, что это – сочувствие, и хотя бы с ним нужно смириться. – я же тоже девушка, я тебя понимаю. если мне будет плохо, ты будешь точно так же заботиться, правда ведь? вай не выносит, когда с ней как с рёбенком говорят, но слишком измотана, чтобы воспринимать обычную речь. хочется фыркнуть, но получается только болезненно простонать. кейтлин плотнее укрывает её одеялом, целует отросшие пряди. – хочешь, я рядом полежу? поспим немного, давай? и действительно рядом ложится, и осознание своей слабости немного смягчается. вай не думала особо о том, какого она пола – она была собой, воином из зауна, отбросом из нижнего мира. женственность ассоциировалась со слабостью, слабость – с привилегиями. привилегии вай ненавидела, а женственность, выхваченную из чьих-то разговоров как что-то душно-цветочное, и вовсе презирала. но не могла же она презирать кейт? когда кирамман приносит домой тёмную ткань, вай напрягается. – не знаю, понравится ли тебе, – пожимает изящным плечиком девушка, – но мне почему-то показалось, что тебе оно подойдёт. если нет – всё в порядке, просто померяй, ладно? тебе идёт черный цвет. вай не знает, как чувства свои описать. она понимает, что у неё красивое тело.  кирамман ей много-много об этом говорила, сопровождая прикосновениями и поцелуями, описывала так сладостно и так красиво, что вай верить научилась – не понимать, может, но верить, потому что когда так смотрят, отрицания неуместны вовсе. сама вай об этом не думала – ей важно было, чтобы тело было предельно здоровым и запредельно сильным; цинизм, с которым она подходила к самой себе, не оставлял места эстетике, но вай в ней и не нуждалась. к тому же, признать себя девушкой – значит признать себя слабой. разве? кирамман восхищена. кружится вокруг, поправляет ткань, такую непривычно-невесомую, смотрит так, будто вай случайно поймала сотню упавших звёзд. щебечет, – пташка, ни дать, ни взять, – комплименты, по-птичьи же целует туда, где бархат ничего не прячет. вай странно себя чувствует: облегающий силуэт движения ограничивает. не сковывает – кейтлин знает, что слишком плотная ткань вай бы точно не понравилась, – но ограничивает. в таком, наверное, будет неудобно драться. – и зачем оно мне? кейтлин не показывала раньше фокусов – чудеса были, но маленькие трюки ещё ни разу, – потому зажатые меж пальцев билеты в театр заметны немного раньше, чем задумывалось изначально. – ты ведь свободна сегодня вечером? – да, но в этом.. кейтлин кладёт ей палец на губы, прерывает очевидное и глупое, то, что не удается искоренить. – в этом ты будешь выглядеть волшебно. мы идём в театр, и мы в пилтовере, хорошо? ничего не случится. кирамман переодевается в костюм – чёрный, под стать платью, – и крепит на пояс пистолет. на правах миротворца она имеет разрешение на ношение оружия, и пусть сама бы предпочла им не пользоваться, вай так спокойнее. – а если.. кейт наклоняется и целует девушку в висок. – а если что-то и случится, я сумею нас защитить. расслабься. вай пытается. выходит из роскошной комнаты вслед за кирамман, думает о том, что никогда не была в театре и едва ли имеет представление о том, что это такое. возвращаясь домой, кирамман всю дорогу бархатно смеётся – вай действительно понравилось, пусть та и настаивает на обратном. возвращаясь домой. вай пробует мысль на вкус: сладко, как и всё, связанное с кейт, и ещё тепло – как молоко с мёдом. они возвращаются домой вместе. наверное, этого следовало ожидать, съезжаясь.  наверное, этого следовало ожидать, влюбляясь в леди по крови и всему естеству. вай источается ядом на кружева и шёлк, вай не умеет вести быт изящно и плавно, вай всюду приносит обломки бетонных плит и фантомов погребенного нечистотами зауна. кейт приносит цветы. когда за спиной девушки что-то шуршит, а в ноздри ударяет пыльца, вай медленно, по слогам произносит: – кейтлин, мать твою, кирамман, даже не вздумай. разговора не выходит: девушка светится, будто вместо цветов в руках держит солнечный свет и золотой час, сияет, как безымянная драгоценность, как нежность и волшебство. протягивает опешившей вай восхитительные азалии. – они такого же цвета, как твои волосы. и да, будь всё проклято, будь проклята её жизнь без кейтлин – это первые цветы вай. молчит. чувствует, как в венах плавится сталь – стебли тех растений, что в большинстве своём бледность и хрупкость ещё до первого распустившегося бутона. вай не знает, конечно, что у каждого цветка значение есть, не знает, что оно в большинстве своём так или иначе с чувствами нежными связано, трепетное и важное, благословлено небольшими поцелуями – кейт не изменяет привычке касаться губами всех-всех лепестков. вай думает, что она должна цветы дарить, а кимарран, она же, ну, такая птичье-чудесная, и.. – ты ничего не должна. — угадывает мысли и щелкает по носу, – но если подаришь, я буду рада. жизнь-до-кейт была полна множества мыслей, расчетов и чувств, столь мрачных, что и чуствами не назовешь – переживаниями скорее, потому что пережить. тоску пережить, шипение ран, трупный яд в улыбке, всё то, о чем рассказывала, о чем ещё расскажет и то, о чем не расскажет никогда – разве есть место цветам? перебирает пальцами приоткрытые слегка бутоны – блядский розовый цвет. – я уже говорила, что мне нравятся твои волосы. цвет ассоциируется с чем-то хорошим.. с клубникой, например. или с розами. или с другими розовыми цветами, которых, как видишь, великое множество, – колокольчиками звенит кейт, – а ещё они славно оттеняют румянец. не думала, что великая вайолет умеет не только флиртовать и огрызаться, но и вполне себе по-девичьи краснеть. ты така-а-я милая сейчас! вай поднимает на кейт глаза. прошлая жизнь не оставляла ей права быть такой, какой видит её кирамман. оттого и страшно немного – сможет ли оправдать, сможет ли стать той, что нежности кейт достойна? и всё же 'милая' ощущается как запачканные сливками пальцы – сладко, и, боги, дайте сил признать, приятно. усмехается, от разлившегося тепла вдруг ощутив уверенность: – не думала, что великая кейтлин умеет так искусно ухаживать. кирамман мягко пожимает плечами. – может и не умею, но обещаю стараться. дамы достойны всего мира и чуточку больше, а ты, кроме того, что девушка, ещё и моя девушка. вай медленно подносит к губам цветы. она – девушка. признание очевидного, как оказалось, не сделало вай слабее. оказывается, то, что она такая сильная-сильная, и храбрая, и не умеет ничего из пилтоверски-изнеженного, не делает её бесполой – просто делает её сильной-сильной, храброй и не умеющей ничего из пилтоверски-изнеженного девушкой. девушкой. /// которую, в общем-то, не так просто смутить; сама кейт, между прочим оглашая их статус,  всё ещё с трудом держит голос ровным и твёрдым – едва удерживается, чтобы не захихать счастливо, по-детски совсем. вай закатывает глаза, зная, как очевидно-влюбленно они блестят – в отражении видит, таком же сияющем. фыркает, ан-нет, чихает, потому что пыльца. из букета выпадает что-то ещё, оседает, как осенние листья – судя по всему, снова билеты. вай поднимает их, читает, тяжелеет взглядом. – мы не пойдем на балет. кейт очаровательно улыбается. – пойдем. – не пойдем. – пойдем. – не пой-.. терпение изменяет кирамман: девушка вздыхает, резко подхватывает вай на руки и затыкает самым очевидным способом из всех возможных. отстраняется, цокает языком, безаппеляционно сообщает, хотя глаза по-прежнему блестят: – не хочешь идти – я тебя понесу. задолбала. я зачем, по-твоему, покупала билеты? вай очень пытается оставаться невозмутимой. – на блядский балет. – на балет. – произносит ледяным тоном и неуверенно добавляет, едва ли не впервы матерясь, –  блядский. вай хохочет так громко, что едва не выпадает из рук кейт. кирамман кричит что-то о том, что она дура, а также о том, что у них не так много времени и пора собираться. вай честно готова к тому, чтобы новому учиться – но балет ей не нравится совсем-совсем; первый акт она невозмутиво дремает, после антракта, хорошенько выспавшись, лезет целоваться, пользуясь удобным расположением сидений. кейт страшно обижается, оскорбляется и мстительно обещает купить ей балетную пачку. вай вздыхает и надеется задобрить её цветами. старательно учит их значения, всматривается в многообразие оттенков, отбирает лучшие из лучших – по версии, со всем очарованием и красноречием преподнесенной кейт. кирамман знает, что вай их просто где-то их спиздила, но по нежно любимой привычке все равно кружится с букетом, перецеловывает каждый лепесток, через мгновение повторяя то же со своей девушкой. вай теряется в мягких руках кейтлин и чувствует, что взлетает – до странности близко к буквальности-крайности, до странности близко к небу. через невесомую минуту киммаран ставит её на землю, и вай тянется за поцелуем, слегка приподнимаясь на носочках. цветы тянутся к солнцу, а вай наконец-то их полюбила.