О косичках, страхах и страстях

      Для чего новички начинают рисовать? И для чего профессиональные художники из раза в раз берутся за кисть?       Для того, чтобы выразить свои чувства. Для того, чтобы донести то, что словами высказать невозможно. Для того, чтобы показать эмоцию гораздо более яркую, чем самый отчаянный, душераздирающий крик. Для того, чтобы быть тише любого измученного шёпота, и больнее любых горчащих на губах слёз. Для того, чтобы стать громче любого радостного возгласа.       Для того, чтобы показать миру, какой ты есть. И для того, чтобы начать отчётливее видеть то, каков из себя сам мир.       Или же, всё это сразу.       Ответов может быть столь много, но правильного среди них, увы, не найти.       Потому что каждый ответ находит для себя лишь сам.

***

      Харука Хашида чуть сощурил глаза, отодвинувшись и окидывая придирчивым взглядом свой рисунок на полотне. Он склонил голову набок и приложил к подбородку пальцы с зажатой в них кистью. Оставалось лишь несколько финальных мазков, и картина будет завершена.       Отвлёкшись от своего творения, парень огляделся по сторонам, украдкой рассматривая окружавших его других учеников подготовительной школы. Вот Кувана-сан сидит, как обычно, вся перемазанная грифельной крошкой, словно трубочист в золе. Вот Ятора так сосредоточен на процессе, что его янтарные глаза, кажется, вот-вот буквально загорятся. Кто-то заметно волнуется перед подступающей публичной проверкой результатов, а кто-то того и гляди вовсе разорвёт пополам свой лист с наброском, поддавшись эмоциональному порыву. Всё как обычно.       Разумеется, с приближением экзаменов все будут лишь сильнее становиться на взводе.       Остававшиеся несколько минут мирно пролетели, и по окончании занятий Ооба-сенсей объявила проверку, где вся группа коллективно должна была оценивать работы друг друга. Добродушная женщина, энергичная и громкая, как и всегда, сновала между мольбертами туда-сюда, успевая вставлять подбадривающие возгласы между репликами учеников. Сами же юные художники старались критиковать помягче и посдержаннее, поскольку прямолинейности им хватало и от преподавательницы.       Когда с наиболее волнительной частью было покончено, после нескольких кратких индивидуальных консультаций ученикам было дано добро расходиться по домам.       Харука задержался у аккуратно выставленных в ряды картин, желая разглядеть их получше, когда ему уже никто не мешал. Он без стеснения покусывал собственные костяшки на руке, жадно вглядываясь в исписанные чужими красками полотна. Любой, взглянувший в этот момент на юношу со стороны, сошёлся бы на мнении, что выражение на его лице выглядело подозрительно.       – Хашида, ты чего там застрял? Пройдёмся вместе до станции… – послышался из-за спины голос Яторы, который, однако, обойдя товарища кругом, застыл на месте и ошарашенно выпалил: – А-а-а… Что это ещё за лицо?!       – Ничего. Просто мне нравится смотреть на работы других, я ведь тебе говорил. Они все такие разные, и такие волнующие. Я в предвкушении того, как работы тех, кто со мной учится, будут со временем становиться только лучше, – уже не в силах себя сдерживать, Харука стал тяжело дышать и оттянул ворот своей водолазки, будто его внезапно бросило в жар. Щёки парня тронул бесстыжий румянец, а на лбу проступили капельки пота; вторую руку он запустил в свои смоляные пряди, ероша и без того вечно лохматые волосы на макушке. – А уж мысль о том, что на вступительных в Гэйдай я смогу увидеть ещё больше таких выдающихся работ, приводит меня в дикий восторг! Ха-ха…       Харука тихонько захихикал, не переставая выдыхать горячий воздух.       – Э-э-э… – Ятора, тем временем, лишь издал сдавленный звук, стоя с отвисшей челюстью и не желая толком комментировать происходящее. Кажется, он никогда к этому не привыкнет, хоть и видел такое уже не в первый раз.       Тяжело, всё-таки, жить, когда твой друг арт-фетишист.       – Ух, жуть! – воскликнула подскочившая рядом Кувана, тут же отпрянув назад и добавив: – Похоже, мне пора переставать общаться с тобой, Хашида. Вдруг, это заразно? Ятора, до скорого! – с этими словами, девушка быстро махнула рукой и поспешила удалиться из помещения, которое окутала странная обстановка.       Светловолосый также помахал убежавшей вслед, и затем протянул, поудобнее закидывая тяжёлую сумку на плечо:       – Знаешь, я тоже пойду, если ты не поторопишься.       – Ладно-ладно. Я иду, – отозвался Харука всё таким же довольным голосом и направился собирать свои вещи, попутно пытаясь привести в чувство раскрасневшееся от эмоций лицо.       Ятора лишь покачал головой, наблюдая за своим причудливым товарищем.       Чудак среди чудаков, Харука Хашида. Человек, явно не заботящийся о том, что о нём подумают другие.       И угораздило же их подружиться…

***

      – Лишь люди, тонувшие сами, способны осознать ужас моря или же боль от удушья под водой. Если хочешь суметь понять, как чувствует себя такой человек, то у тебя не остаётся иного выбора, кроме как тоже прыгнуть в воду.       Харука заявил это с такой уверенностью, смотря на задавшего вопрос товарища сверху вниз, почти с вызовом. Будто бы он точно знал, о чём говорит.       – Впрочем, я не уверен, стоит ли заходить так далеко, – поспешил добавить парень.       Ятора напряжённо сглотнул, переваривая услышанное.       – А если… – заметив, что его друг собирается уходить, он всё же раскрыл рот, задерживая того. – Если нет времени звать спасателей? Если видишь, как человек страдает? Прямо сейчас. – Немного помедлив, Ятора уже твёрже добавил, посмотрев товарищу прямо в глаза: – Тогда, ты бы смог сам прыгнуть, Хашида?       В комнате на несколько мгновений повисла тишина, перебиваемая лишь тиканьем настенных часов и отдалённым жужжанием потолочных ламп.       Кажется, с великой тщательностью, и даже осторожностью, обдумав заданный ему вопрос, Харука с шумом вздохнул и, опустив голову, наконец проговорил, уже гораздо тише и серьёзнее:       – Ятора… Разве я похож на того, кто хорошо умеет плавать?       Он тут же отвернулся, зашагав прочь и так и не поднимая взгляда, при этом лишь бросив через плечо:       – Как бы там ни было, до скорого.       Светловолосый лишь остался стоять на месте, теряясь в догадках.

***

      – Вашим заданием на сегодня будет нарисовать собственный портрет.       Это заявление, которое погрузило Харуку в раздумья, что с каждой прошедшей минутой всё сильнее нависали над головой тяжёлым комом.       Первый этап вступительного экзамена в Гэйдай. И задание – нарисовать свой портрет.       Вроде бы, звучит просто, но когда начинаешь об этом думать – в голове лишь полнейшая пустота.       Тогда-то Харуке и пришлось впервые задуматься о том, что он, вероятно, всё это время двигался не в том направлении, в котором должен был. Он всегда восхищался чужими работами. Искал в них вдохновение, подпитывался от них эмоциями. Он мог с лёгкостью обречь в слова ту мысль, которую, по его мнению, хотел заложить в свою картину художник, и умел получать неподдельное удовольствие, лишь подолгу смотря на изображённые кем-то другим полотна.       Но своими собственными рисунками наслаждаться он никогда не умел. И это стало той роковой точкой, на которой парню пришлось застрять на данном этапе.       Каким он видел себя в искусстве? Как он мог изобразить того, кем никогда не вдохновлялся? Ответа Харука не знал.       Кажется, страсть всей жизни незаметно вгоняла его в тупик.       Ощутив, что ещё немного, и время начнёт поджимать, Харука сделал глубокий вдох, и опустошил голову. Чем мучить себя раздумьями, лучше просто отпустить ситуацию и довериться велению сердца, довериться свободе, которую и олицетворяло собою современное искусство – решил он.       Пусть будет, как будет.       С этими мыслями, не выстраивая в голове никаких концепций, не делая предварительных набросков и расчётов, парень смело взялся за карандаш, а затем уже и за кисть.       Штрих за штрихом, мазок за мазком: он изображал лишь то, что чувствовал, а не то, что думал. Решив отобразить на холсте лишь те эмоции, которые он получал от рисования, юноша был готов к тому, что итоговая работа может получиться беспорядочной и отпугнуть экзаменаторов, но она хотя бы будет честной. Только искренние, правдивые эмоции и могли отобразить его автопортрет.       Что Харуке приносило рисование? Что он так любил в художестве? И что побуждало его изо дня в день изображать на полотнах причудливые линии и незабываемые очертания?       Сам процесс, который затягивал.       Хоть он и любил больше наблюдать, но сам от рисования отказаться также не мог.       Хоть он и понимал, что никогда не будет в полной мере доволен собственными картинами, но выпустить карандаш из рук уже не мог, ещё с тех пор, как впервые взял его.       Эти ощущения, когда ты собственными руками творишь нечто новое, чего ни у кого и никогда больше не будет.       Когда ты так сосредоточен, что уже не замечаешь, как кончик языка показывается из-за уголка губ.       Когда ты словно разгораешься изнутри настолько, что на лице проступает пот.       Когда на пальцах остаются мозоли, а в одежду въедается запах краски.       Когда всё тело от усталости ломит, а мышцы кричат, но по окончании рабочего процесса ты всё равно не можешь сдержать дурацкую улыбку на лице.       Вот, что такое рисование.       Это то, что делает тебя счастливым, даже если ты прекрасно понимаешь, что вовсе не идеален. Даже если есть миллионы тех, кто лучше. Даже если ты понимаешь, что никогда не сравнишься с теми, кого называют гениями, это не значит, что нужно остановиться. Даже если ты лишь питаешься эмоциями и чувствами в картинах других, это не значит, что ты не должен создавать собственные.       Если ты рождён творческим человеком, способным смотреть на мир под разными углами, это уже гарантирует, что ты рано или поздно создашь свой шедевр, даже если он никогда и не будет общепризнан.       Самое главное – не останавливаться, и позволять своей кисти продолжать чертить собственную, неповторимую дорогу.       Тем, что изобразил Харука на экзаменационном холсте первого этапа, стал он сам в центре – блёклый и смутно прорисованный, в расплывчато-серых тонах. А вокруг: буйство красок, похожих на миниатюрные вспышки салютов – красные, жёлтые, зелёные и… голубые.       Именно так парень чувствовал себя, когда растворялся в любимом искусстве. Будто в его голове взрываются тысячи разноцветных фейерверков, даруя его ненасытному вдохновению настоящий праздник.

***

      По окончании экзамена Харука шагал по вечерним переулкам в тёплом свете оранжеватых фонарей. Слабо поёжившись от морозного, сырого воздуха, парень измученно выдохнул, выпуская изо рта густые клубы молочно-белого пара. Волнение осталось в прошлом, а голова очистилась от лишних мыслей; всё, что теперь осталось – это лишь давящая усталость во всём теле, как моральная, так и физическая.       В руках была такая слабость, словно он пол дня кирпичи таскал, а не орудовал кистью. Шея и плечи жутко болели, спина затекла от долгого сидения на одном месте, а в пояснице повисла невыносимая тяжесть.       Стоят ли вообще такие издевательства над собственным телом того, чтобы становиться вопреки этому на путь художника? Об этом Харука старался не думать. Он уже привык.       В любом случае, сейчас ему хотелось лишь поскорее оказаться дома, выпить чаю и забраться в горячую ванну.       Наконец распахнув двери родной тёплой квартиры, Харука провозгласил:       – Я до-о-ма-а-а! – И затем, чуть тише, жалостливо протянул: – Я устал. Как же я уста-а-ал…       – Хару-чан! – с этим звонким возгласом, из-за угла на парня выскочили сразу три энергичные стройные фигуры с ярко блестящими от нетерпения глазами – любимые сестрёнки Харуки.       – Хару-ча-а-ан, ты где ходишь так долго? Уже стемнело давно! – возмутилась одна из девушек, повиснув у него на талии, пока две другие также оккупировали юношу: одна девчушка ловким прыжком заскочила ему на плечи, обхватив за шею (хоть это и было для неё крайне высоко), а другая настойчиво вцепилась в локоть, при этом приговаривая:       – Давай быстрее, мы там ужин на всех приготовили! Остынет же!       – Вы сами готовили ужин? Пощадите, девочки, у меня ведь ещё второй этап вступительных впереди – мне сейчас никак нельзя заработать пищевое отравление, – поддразнивая сестёр, протянул Харука.       – Как грубо, Хару-чан! Лучше бы поблагодарил, – проворчала младшая, пуще прежнего потянув брата за локоть.       Парень только и успел, что наспех разуться на ходу и зацепить за крючок вешалки своё потяжелевшее от напитавшегося в ткань снега пальто.       Увлекаемый вглубь дома тремя неугомонными девушками, он в очередной раз растворился в шумной и уютной семейной атмосфере, которая каждый вечер позволяла ему забывать обо всех своих заботах и переживаниях.

***

      Второй этап вступительных экзаменов в Гэйдай – момент, когда Харука уже был почти уверен в том, что не пройдёт. Если ещё после прохождения первого этапа он искренне обрадовался, и в нём затеплилась тайная надежда на удачное поступление, то теперь уже приходилось смотреть правде в глаза. Вокруг было так много талантов и тех, кто добивался всего упорным трудом – превозмогая даже свои слёзы, пот и кровь, как настоящие яростные спортсмены, рвущиеся всегда только вперёд. Так много тех, кто по-настоящему жил одним лишь своим рисованием; так много тех, кто поставил на кон всё. Тех, кто, по правде говоря, видимо, желал этого куда больше, чем сам Харука. Все они были слишком хороши. Слишком.       Впрочем, сильно расстраиваться поводов не было. У Харуки, по крайней мере, был запасной вариант – университет, куда его уже приняли – так что обделённым парень точно не останется.       И всё же, наверное, Харуке было немного обидно оттого, что он не мог возжелать этого поступления так же сильно, как и большинство будущих студентов. Обидно, что его страсть и навыки горели не так сильно, как у остальных.       Что именно он делал не так? В чём именно он выкладывался недостаточно сильно? Понять это всегда было крайне сложно.       И эти вопросы без ответов начинали подтачивать нутро, пробивая незримую пустоту, что грозилась со временем лишь нарастать и становиться мрачнее.       Нарисовать картину с натурщицы – это казалось куда проще, чем изобразить собственный портрет. На этот раз, есть объект, которым можно вдохновиться. Есть то, чем можно разжечь огонь, что даст волю живым эмоциям.       Но несмотря на всё, Харука отчётливо понимал, что, как бы он ни старался, и сколько бы чувств и мыслей ни вложил в своё творение, его итоговая работа не сможет превзойти и половины тех, что создадут люди, прямо сейчас сидящие рядом с ним в аудитории. Они просто изначально были на слишком разных уровнях. А выше головы не прыгнешь, к сожалению.       И всё же, рука больше не ощущалась тяжёлой – она легко плыла по воздуху, позволяя кисти плавно скользить по холсту; а голова прояснилась, и мысли в ней больше не путались. Волнение как испарилось, и смирение наступило где-то там, внутри, – хоть душа ещё и продолжала бороться, но разум-то давно всё понял.       Оставалось лишь закончить свою работу как полагается, и больше уже можно ни о чём не думать.       «И, самое главное, повеселитесь!» – вспомнил Харука напутствие Ообы-сенсей перед экзаменами.       Именно это он и собирался сделать.