Десятая жизнь режиссера

Сначала город жил, потом город горел, а после город умер, когда дорог его подошвами перемазанных в крови сапог коснулись военные, перерезав стуком каблуков вены улиц. Город отмучился — и издох, а жители его погрузились в агонию, разлетевшись по углам своих квартирок стайками разномастных воробьев. На кладбище, единственном месте, где тебя всегда ждут, уже давно никого не ждали, и тела лежали и в земле, и на земле, и поровну тут и там, а Ласка сбила все руки в тщетных попытках их закопать. Некому было помочь смотрительнице, никому не было дела ни до живых, ни уж тем более до мертвых, поэтому из теплой мансарды ей вновь пришлось вернуться сюда, в осеннюю грязь и холод, на прощание поцеловав одну из картин Петра прямо в белоснежный лоб, пока он спал. В десятый день Мора и вовсе грянул набат — о дверь сторожки кто-то постучал костяшками, и в руки кинувшейся открывать Ласки свалилось почти бездыханное тело местного режиссера Марка, что болезненно крючился и едва дышал — крепкое пулевое в спине подкосить было способно кого угодно, уж тем более театрала, возомнившего себя бессмертным. Вот и доигрался кукольник, потеряв трость и разлохматив рыже-русые кудри, перепачкав их в собственной крови. Постель была холодна, но еще холоднее были руки смотрительницы, что стянула с его шеи шарф, щупая нитку артерии. Она дергалась через раз, а сам Марк то ли щерился, то ли улыбался, удивленный тем, что девочка ростом ему по плечо умудрилась стащить его любимого вниз по крутой лестнице, ведь ноги режиссера совсем не двигались из-за страшной боли. Трость-то он потерял! Ну, как потерял… — Вали отсюда! — его вытолкнули из дверей захваченного театра, изо всех сил хлестанув клюкой по грудине, из-за чего она с хрустом разломилась, а Марк свалился щекой в месиво трупов, на мгновение обомлев, пока сердце в груди отчаянно пыталось завестись. Спустя мгновение оно ударилось о грудину изнутри — и на бок его упали деревянные обломки, врезавшись в ребра. — Режиссер! — двери театра захлопнулись, и Марк перекатился на спину, закатив глаза. Ре-жис-сер. А вот и актеры. А вот и крысолов. А вот и он. И спину, спину так больно! До звезд в глазах — за сопротивление, значит, последовал пулевой удар, наверняка зацепивший позвоночник. Плакали теперь его ноги… с концами, так сказать, плакали. Истерили и рыдали, срывая горла. Но ничего, как-то дополз. Или добрел. Или протащился до самого кладбища, изредка падая, цепляясь за скамейки, поднимаясь и снова падая то мордой в кровь, то ладошкой в траву. Хоть не в мусор — и на том спасибо. — Тебя ранили. Я зашью, — шепотом сказала Ласка, потянувшись к своим вещам и добавив, не глядя на Марка: — Придется снять плащ. И… все снять. — Значит, снимем, куда денемся… я сам, не бойся, — режиссера аж смех пробрал, и он дернул плечами, дабы приосвободить оковы своей одежды… и тут же охнул, словно пробитый гвоздем по позвоночнику, зажмурившись. Вот и алые звездочки ударили его в один глаз, в другой глаз, в лоб! И кто-то стянул с плеч перекинувшегося в агонии на бок Марка плащ, неловко расстегнув следом и его рубашку, сняв со спины так аккуратно, что по коже пробежались мурашки. — Бедный, прости меня, — Ласка коснулась кропящего кровью отверстия кончиком иглы, но остановилась, поднесу поближе свечку. — Она внутри, да? Я же не менху, Марк, ты… ты пришел умирать, да? — Да, — честно сказал режиссер, смотря в каменную стену. На мгновение потерял он свою улыбку, взгляд потух, а руки обмякли, словно у соломенной куколки. — Нет больше театра. Значит, и меня больше нет. — …я попробую. Ты только зажмурься, хорошо? У Снегирька была отмычка, у меня больше совсем ничего нет, только она. А-Андрей говорит, что если прикусить край жгута — не так больно. Я слышала в кабаке. — Он это не про пулевые, Ласка, — Марк кое-как улыбнулся, когда смотрительница прислонила к его губам край медицинского жгута. В чем-то девочка была права… особенно остро он это понял, когда от боли едва не выломал себе зуб, замычав на всю сторожку так громко, что рука Ласки дрогнула, а режиссер почувствовал, что об его кость тиранулось острие отмычки. — Все… все будет хорошо, — неуверенно прощебетала смотрительница, и новая волна боли проглотила Марка с головой, чтобы вдохом ярко пахнущего травами твирина втолкнуть в него жизнь. Ласка промочила алкоголем тряпочку, будто нашатырем, приложив к его носу. — Я достала, — сказала она едва слышно, — и зашила. Сильно больно? — Ни… капельки… — Правда? — Конечно. Он снова провалился в туман, будто ткнувшись лицом в грудь самой Степи, и Матерь Бодхо шепнула ему на ухо нежным голосом: — Я люблю тебя, не гони меня… будь со мной, — ее пальцы, почему-то костяные, погладили Марка по волосам — и он закашлялся, загораясь изнутри спичкой. В груди словно бились мотыльки, пытаясь вырваться наружу через ребра. Ребра не пускали. Тогда они ринулись ему в трахею очередным приступом кашля. Ласка положила ему на лоб смоченную в воде тряпку, сидя на полу рядом с плечом. Набросила на дрожащее тело лоскутное одеяло, едва слышно что-то напевая этому телу, будто мертвому. Тело молчало, изредка начиная что-то мутно мычать, когда ему казалось, что оно кашляет. Сквозь стоны угадывалась речь, но разобрать ее смотрительница не пыталась, вместо этого гладя Марка по волосам. Очнулся он под утро, когда почти прикорнувшая девочка в полудреме копалась в своих вещах, тыкаясь макушкой в каменную стенку сторожки. Из рук ее на пол выпало зеленое яблоко, прокатившись до самой лестницы. — Гости будут… — сказала Ласка вдруг, очухавшись на мгновение — и тиранула ладошками глаза, вновь посмотрев на своего больного. Почему «своего»? Потому что в ее сторожку он пришел, а значит теперь ее был, как и каждый мертвый здесь был ее, то есть под опекой, под защитой маленькой бежевой хозяйки. — За мной придут, — ответил ей Марк сквозь зубы, ощущая внутри себя пульсацию, позвоночник будто пытался согнуться в тавро позабористее, чтобы всех степных удивить многообразием значений, что в мозгу режиссера с каждым мгновением становились все менее культурными и все более подзаборными, будто он не театралом был, а жильцом кабака. — Я тебя не отдам. Тебе нельзя уходить. Ты болен, — Ласка мотнула головой, накрыв его одеялом получше и протянув что-то. — Тебе нужно выпить лекарство. Я помню, дедушка Исидор учил, что если болят нервы — нужно желтое. А если болят кости — нужно белое. — А если болит все? — спросил Марк, но послушно проглотил предложенное, не сомневаясь в том, что хуже — некуда, больнее уже не будет. — …тогда придется выпить еще… — донеслось до него словно с другого берега Стикса, когда антибиотик проехался по оголенным нервам колесами многотонного поезда, заставив режиссера задохнуться собственными словами. Это длилось совсем недолго, Ласка даже не успела смочить новую тряпку, но эффект был достигнут — Марк снова провалился в забытье, как только боль начала угасать. Вложенную в зубы таблетку от «кости» он даже и не заметил. На свое же благо. Гости и правда пришли, замолотив о дверь сначала кулаками, потом — сапогами. Ласка закуталась в свой пиджачок, поднявшись к ним и выглянув наружу, опираясь о каменный косяк. Поспать бы сейчас… прямо здесь, на травке рядом, поспать… но мертвечиной пахло так, что военные нацепили противогазы и теперь смотрели на нее сквозь круглые стеклышки такими же круглыми глазами. — Смотритель где? — Здесь. — Где? — не понял ее мужчина в фуражке, наверняка главный, потому что стоял впереди. — Не шути со мной, девочка! — Смотритель умер. Я — его дочь. — …вот оно как. — Я не могу их всех закопать, здесь совсем нет места, я пытаюсь, но… тогда они начинают кричать, — Ласка посмотрела по сторонам, видя всюду уродливые земляные кучи, сквозь которые пробивались первые ростки вопреки всему. — Они постоянно кричат. — Режиссера видела? — перебил ее наконец военный, на что смотрительница только отрицательно мотнула головой. — Точно? — Точно, — врать Ласка умела плохо, но еще хуже было выдержать ее взгляд, такой тягучий и пустой одновременно, будто стеклянный. Так только мертвые на живых смотрели или люди на издыхании на своих убивцев, и она. — Я только его слышала, — сказала она вдруг, прикрыв глаза и голову склонив, с мыслями собираясь. — Когда спала. Он говорил со мной из земли. — Так ты, значит, с мертвыми говоришь? — Иногда. — Бред собачий, — цыкнул военный языком, после чего дал своим подчиненным отмашку — отряд двинулся дальше, следуя за ним, а Ласка вернулась вниз, на всякий случай закрыв дверь на тоненькую щеколду, чтобы никто-никто не вошел, ни друг, ни враг, нечего здесь было людям делать. — …Андрея сегодня на расстрел поведут, — встретил ее Марк строчкой из собственного сценария по памяти, усмехнувшись горько и не поворачиваясь даже, сил на это в спине и руках не было. — Он вчера из-за брата… вся мансарда в крови, ты знаешь? А Петр у него. — …Петр дома, а кабака нет. Там мокро и холодно, — Ласка присела у его ног, коснувшись кончиками пальцев раны режиссера, и тот сдавленно охнул. — А Андрея повели на расстрел, но те, кто повели, сегодня умрут, мне так из-под земли сказали. — А я умру? — Нет, — сказала смотрительница, отведя взгляд, и погладила его по вьющимся волосам. — Такие, как ты, не умирают. — Какие? — Марк кое-как согнул ноги в коленях, сжавшись, будто человеческий эмбрион. — Хотя можешь не отвечать. Такие, как я, даже не рождаются. — Но ты же из каравана… значит, родился. И жил. До нашего города ведь как-то добрался, весь перебитый, будто птичка, — Ласка улыбнулась ему, будто сказав какую-то странную, вычурную шутку. — Поэтому ты — не дух, представляешь? И не мертвый даже. Живой, просто немножко железный, как Александр — деревянный. У тебя внутри спицы. — Из-за спиц я, значит, не умру? — поинтересовался тогда Марк, вновь улыбаясь сквозь боль. — Нет. Не из-за спиц. — А из-за чего тогда, м? А то я уже себе расписал все в голове. Там целых три акта и трагическая концовка, между прочим! — …отдыхай. Отдохнешь — и все закончится, я обещаю. Ты не умрешь. Он снова заснул, прожигаемый болью и дурными видениями, а Ласка сменила повязку на костлявой спине, почти не глядя на неправильные изгибы выпирающего позвоночника, что был похож на спящую железную змею. И как только режиссер дополз до нее без своей трости? Чудом, наверное, только им одним. На самом деле ее это практически не волновало, главное что обещание свое смотрительница все же смогла сдержать — Бессмертник дотянул до следующих суток, когда весь этот беспредел закончился, и Бурах его забрал. Наконец свершила свои темные дела чума, свое отпели Муу Шубуун, а город погрузился в блаженство праздной жизни — дети бегали по улицам, взрослые работали или слонялись вдоль устья реки птичьими стайками, тарбаганчики скрылись в своей родной Степи, в то время как осень вошла в свой пик, прорезав траву нитями савьюра на каждом углу. Военные покинули это место, и в тайне каждый надеялся, что навсегда. В Театре Маски репетировали новое представление, переплетаясь в причудливых позах и улыбаясь друг другу за белыми «лицами», покачивая головами, счастливые, будто младенцы, под руководством своего русого режиссера, что не стал брать себе новую трость, вместо этого пересобрав старую, снабдив ее внутренности острой железной спицей, словно породнившись с клюкой окончательно, сделав ее частью себя. На кладбище он так ни разу и не заглянул, о чем, казалось, не жалел вовсе, да и Ласка тоже о нем не вспоминала лишний раз, занятая своими земельными делами, изредка касаясь то Управы, то мансарды самыми кончиками пальцев, нигде не находя себе приюта — мертвых некому было принять, а они ходили за ней, будто нищие, протягивая руки, не видимые, но ощущаемые. Смотрительница кладбища встретилась со спасенным своим лишь спустя месяц, как назло — темной ночью, полной белолицых людей со Складов и бурой крови, когда на кладбище ей пришлось жечь свечи, чтобы поговорить с теми, за кого попросили, передав ей немного фруктов и бутылку молока. Безымянные куклы шептали ей в приложенное к земле ухо свои бессмысленные фразы, и Ласка спала около могил, окруженная огнями, будто причудливыми светлячками, не зная, что рядом сидит задумчивая фигура, укрывая ее своим пижонским плащом и ничего не говоря, только задумчиво покручивая в ладони набалдашник трости. Под утро и она растаяла, будто последний сон.