Хозяин Янтарных гор

***

Высоки были те горы. Даже летом – в молочных шапках. Отец водил Аякса рыбачить на седьмой день, показывал в вышину и говорил, мол, не тают шапки, потому что не снегá это, а короны опаловые. Растут от самого горного корня. Уж там драгоценностей несметно. Только не добирался до них никто. Молодцов, что пытались, находили потом на тропе холодными, неживыми. Были и те, кого не нашли вовсе. Они, – говорил отец Аяксу – ясное дело, вступили в сговор с хозяином Янтарных гор. За свою дерзость пошли к нему в услужение. Им теперь и полы ляписовые, и потолки яшмовые, да только без толку – хозяин домой во век не отпустит. Сердце у него, что камушек – греется от руки, а само ледяное, мертвое. Не знает тоски человеческой. Аякс те предания слушал сызмальства и все гадал, какой он из себя, хозяин этот. Думал, грозный ли, словно пещерный свод, могучий ли, как горное эхо. Сияют ли янтарем глаза или бледны, как ледяные наросты на склонах. Как борода щек коснулась, Аякса определили по крепости в горе работать, тут выдумки и подвыветрились. Знай, каелкой маши, да желтый пух с бровей стряхивай, до седьмого дня доживи, по дому управься, тогда и сбежать можно. Бежал Аякс не за околицу к девкам, а к озеру, на котором с отцом ребятенком рыбачил. Там – тишина, гнет ветер пижму, мнет воронику, солнце припекает в погожий день. Только рыба водиться перестала, ушла подземными водами. Почему да куда – одна Селестия ведает. Раз Аякс по шестой день сработал, на седьмой дома управился и пришел. Сел у воды, кинул поплавок. А голову поднял – сидит на камне парень, однолеток. Безбородый, ноги бо́сы, в траве – по щиколотки, платье белое – слепит, блестит на солнце, словно слюдяное, а рукава черные, льнут к рукам второй кожей. Капюшон скинул – так Аякс и обомлел. На лице меловом глаза, как два уголька янтарных. Да не жгут – греют. Аякс таких никогда не видал. Парень тихо сидит, не шелохнется, все смотрит за поплавком – тот и пляшет уже, а Аякс не глядит. – Клюет, – говорит вдруг. – Уду тяни, Аякс. Голос низкий, глубокий, будто камни осыпались. И глаза в глаза. Аякс видит: зрачок-то щелкой, как у ящерки. Тут и приметил: в ушах – серьги ляписовые, за такие кошель моры выручишь; на чистых пальцах – перстни нефритовые, а на золотом поясе – староцветы, в каких сама Царица на портретах не стоит. Смекнул Аякс: Хозяин это Янтарных гор! Кто же еще, как не он. Вот и платье, и глаза не человечьи, и руки эти, словно в железной чешуе. Оробел Аякс, на поплавок не глядит, уду не тянет. Хозяин тут поднялся во весь рост, вперед плеч упали косы, длинные, как не у всякой девки, а концы светятся, словно колосья на заре. – Не бойся, – говорит, – вижу, что признал. «Я же», – думает Аякс, – «не оскорбил никак и худого не сделал, нечего мне бояться, себя позорить». – А я и не боюсь, – и голову вскинул. На ноги поднялся, уду у камня уложил. – Здравствуй. А хозяин улыбается, будто знал наперед, что Аякс храбриться будет: – Приметил, все ходишь сюда, хоть и не клюет. – Место полюбилось, – решил не лукавить Аякс. – Благодать. И нет никого, вольно душе. – За волей, значит, ходишь? – спрашивает хозяин. – Той ли дорогой? – Другой не знаю. Аякс шею вытянул, вровень смотрит, не хочет себя посрамить. А самого стыдливость охватила, как морок какой. Не так он себе хозяина рисовал: разодетый он, на вид не могучий, и лицо это белое, пригожее, совсем юное. – А я знаю. И тебе жалую, если выполнишь мое поручение, – хозяин говорит, а Аяксу разом отеческие сказки вспомнились, дескать негоже с потусторонним в сговор вступать. – Своему приказчику велишь убираться с моих земель. Скажешь, проку от него нет, одно разграбление. А если ослушается, я гору на него уроню. Будет ему и могилой, и каторгой. Свербит отцовский наказ, но как хозяину откажешь: на его камне Аякс сидел, в его пруду удил, на его склонах чернику поклевывал. – Передам, но и ты не обмани. – Не обману, – смотрит хозяин ласково, а у самого – словно гулкое эхо под языком. – Я извечно уговору верен. И только стопы к горе направил, Аякс дерзнул: – А отчего меня просишь? В горе работников не счесть. – Здесь у тебя, – хозяин остановился и ладонью по глазам повел, – лазурит. Нет в моих землях такого камушка. Сказал и отступил, скрылся за капюшон. Аякс моргнул, а хозяина как не бывало – только ветер в траве шумит да вода в пустом садке плещется.

***

Обещался Аякс, а самому боязно. Приказчик в народе ходил с гнилой душой не за просто так – жесток, криклив, такую дерзость услышит, так Аякса плетьми стегать станет. Ходил-ходил да осмелился. Разъярился приказчик, велел приковать Аякса в забое на три дня и три ночи, чтобы урок вдвое исполнил – иначе гнать палками до самой столицы. Аякс в том забое погоревал, но делать нечего. Только ударил каелкой – янтарь в руки течет, как из родника. Тут и железо, и ляпис, и светят глаза знакомые, неживые. – Пойдем, – говорит хозяин. – Исполнил ты мой наказ. Покажу, за какой погляд душу отдают. Расступились горы в забое, повел хозяин Аякса вниз. Ноготком цепляет, и камни перед ним опадают в ступени. Как ногу опустит, так свет загорается – брезжит янтарь королевский. – А в горе-то, – Аяксу отцовские сказанья вспомнились, – драконы нынче не живут? Улыбнулся ему хозяин, руки сложил, гладит чешую на предплечьях да молчит. Кивает – гляди лучше, мол, какие у меня палаты. А палаты царские. Тут тебе и вензеля нефритовые, и руда зачарованная, и золото, и сребро. Потолки староцветами усыпаны, полы слюдой выстланы. Каждый камушек сияет, а всего пуще – глаза хозяйские, колдовские. Тот Аякса ведет: чем ниже, тем порода чище, такие здесь богатства, что можно Заполярных дворцов выстроить с десяток, и один краше другого будет. – Ну? – говорит хозяин. – Как тебе мои владения? Остался бы век в горе любоваться? – Хороши. Не видал я такого богатства. Только воля мне дороже. Хозяин встал в середь палаты, как и задумался. Погодя повел кистьми – стол с уборами появился. – Говоришь, воля дорога. А что на сердце? Есть у тебя невеста? А Аякс – в краску. Нет невесты-то. Хозяин смекнул, взмахнул руками и кругом обернулся. Аякс смотрит: а уж не парень перед ним – девица. Стройная, белокожая, высокая, как верхушка горная. А глаза все те же – два уголька. Аякс пуще раскраснелся. – Красив ты, – не стал отпираться Аякс. – Красивей деревенских девиц. Только не богатство я чту, не красоту. – Неужто силу? – хозяин – в обрат юношей да не подевалась красота. Смолчал Аякс, сел за стол. Смотрит на хозяина, а на глазах – пелена. Все девица пригожая видится. Хозяин тем временем снова кистьми взмахнул – тут же стол заломился от яств. Тут и капуста квашеная, и пельмени, и пироги мясные, и студень, и вода огненная. Отведал Аякс всего, голову заклонило ко сну, а хозяин к еде вовсе не притронулся. Взял под руку, отвел на лежанку, сел в изголовье и напевает, тихо, будто камушки перестукиваются. В темноте только глаза светятся, тускло, словно окошко запотевшее. Вдруг близятся – и дыхание на губах. Аякс веки тут же сомкнул, но теплится поцелуй, не почудился. Хозяин из его опочивальни погодя вышел. Аякс все грехом думал – позовет по имени, но тот – тишком, только одежды шелестят у порога. На утро – снова пир. Как откушали, хозяин махнул, дескать, за мной пойдем. Коридор неприметный, узенький, а за ним – дивный чертог. Потолки сводчатые, высокие, с узорами, каменьями. Пригляделся Аякс – хороши своды, да местами в черных подпалинах. Только дознать хотел, хозяин ему говорит: – Отвернись. И не поворачивайся, покуда не велю. Повернулся Аякс к стене, смотрит, как тени от света каменного пляшут. Рассеялась в тех тенях фигура хозяйская, словно дым, задрожали горы. Аякс обмер весь, такой страх его обуял. Смотрит – а уже и нет фигуры человеческой, вместо нее тень от исполинских крыл. Зарычало за спиной, жаром обдало. Правду говорят, не перевелись в горах драконы.

***

К ночи отвел хозяин Аякса обратно в опочивальню. Тот лег, а глаз не сомкнет. Тревожно на душе, смутно, тоска такая, что на горле удавкой. Поднялся Аякс, вышел, заплутал коридорами. Глядит – полоса янтарная, вывела она его к покоям. Посреди – ложе широкое. Лежит хозяин без сна. – Иди, – говорит, – ко мне. Знаю, чего хочешь. Аякс послушался, ступил, как зачарованный, забрался на перину и объятия сомкнул. Под рукою – стучит, греет. Не камушек, сердце живое. Светит сквозь кожу, как лампадка – собирай жар в ладонь, клади в карман да грейся к зиме. Аякс голову поднял и глаза в глаза. Улыбается ему хозяин, ласкается, а Аякс все ближе. Уж дыхание крадет, считает чешую на ребрах. Позади – робость, впереди – стыд, а там и с головой в омут. Ухнул в него Аякс. А горы эхом отозвались.

***

Спал он сутки, а по утру проснулся, а нет уж ни хозяина, ни богатых палат. Над головой небо пенится, дождь крапает. Провел Аякс рукою по щекам, приложил ко рту – на вкус свежо и солоно. Огляделся – вокруг знакомая тропа. Тут путников находили неживыми, а он тепл, невредим. Отпустил. Во сне из горы вывел, небось, чтоб Аякс пути не запомнил. Тот поднялся, к забоям пошел, а соль уже и до губ добралась. Щиплет зацелованные. Работники поглядели на него, как на чумного. Говорят: – Не помнишь ты? Три дня и три ночи ляпис сыпался. Урок свой ты вдесятеро отработал, уговор исполнил. Приказчик тебе вольную обещал. Испужался гнева горного, засобирался. Говорит, раз продал ты душу, то ступай на все стороны. Пошел Аякс в деревню. Везде ставни запирают, шепчутся до самой околицы. Никто в глаза не глядит. Аякс у дома своего постоял – плач заслышал да не вошел. Сунул руку в карман – глядит, камушки драгоценные. Богат он теперь, волен, а все не мило. Построил Аякс себе дом на объезде. Друзей не звал, свататься не ходил, работников не нанял. Ремеслом жил да в горе рыбу удил на седьмой день. А раз пошел к озеру и не вернулся. Как в воду канул. С той поры в Янтарных горах камушки водиться начали: лазурные, что небеса предночные. Сами – глубина морей; а в прожилках – золотые слезы. Местные говорят – если такой взять и к уху в горе приложить, то услышишь: стучит внутри, как сердце влюбленное бьется. Затеплится камушек в руке, словно живой. Да только как тем легендам верить, коли известно: не умеет любить сердце каменное. Не знает оно тоски человеческой.

***