Симен Странник

Солнечный свет ощущается даже сквозь закрытые веки — такой яркий. Открываю глаза и вижу перед собой длинный зеленеющий молодой листвой проспект, по которому медленно шествуют люди. И млад и стар, и мужчины и женщины — все идут, кто с плакатом, кто с шариком, кто с цветами, кто просто так. На одном из плакатов выхватываю взглядом лозунг: «Да здравствует труд». Все улыбаются, разговаривают. В свежем весеннем воздухе витают единство и любовь. Кажется, что сегодня нет места для печали и горя. На фасаде одного из домов замечаю кумачовый флаг с надписью: «Мир Труд Май». Открываю глаза и снова вижу тёмное небо и едва пробивающийся через облака с востока свет. Когда это произошло? Когда всё разделилось на до и после? Не знаю: теперь трудно считать дни — нет больше ни зимы, ни лета, а пыльные тучи иногда бывают такими плотными, что не удается день отличить от ночи. Но иногда небо ещё бывает чистым. Тогда я вглядываюсь в далекие звёзды или бескрайнюю синеву и думаю о будущем; думаю, что не всё потеряно. Наверное уже прошли годы. Когда всё случилось мне было сорок два. Сейчас уже должно быть далеко за пятьдесят. Но я не прекращаю бороться. Только смерть заставит меня прекратить борьбу. Слишком долго готовился, слишком долго ждал… Мой путь не окончен. Достаю из-за пазухи желтый потрепанный листок — чудом пережившая войну карта с указанием радиоузлов в Московской области, которую удалось найти лишь по счастливому стечению обстоятельств. Моя скрижаль, моя соломинка, лучик надежды. Ближайший узел всего в полусотне километров. Через силу проглатываю оставшийся позавчерашний кусок хлеба. От хлеба тут только название. Эта масса, горькая, мерзкая, и в подмётки не годится тому хлебу. Всё же лучше, чем ничего. Еды осталось не слишком много, но на ближайшее время должно хватить. Прикладываюсь к бурдюку. Воды совсем мало. Если не повезёт найти по дороге источник, будет плохо. Времени торопит, придётся пропустить утреннее чтение — иначе не доберусь до темноты к цели. Быстро снимаю импровизированную палатку из куска брезента, после чего он занимает своё место у седла в свернутом виде. Сажусь на мотоцикл, проворачиваю ключ и чувствую урчание мотора. Такое знакомое пьянящее чувство свободы. Надавливаю на газ, и стальной конь с рёвом устремляется вперёд.

***

Бункер связи ожидаемо оказывается вскрытым: тяжёлая стальная дверь, вырванная с кусками бетона, лежит недалеко от входа. Интересно, что её так? Или кто. Внутри всё перевернуто вверх дном. Пыль, облупившаяся штукатурка, битое стекло — вот и всё, что есть в этом месте — никаких средств связи. Совсем ничего. Лучом фонаря нащупываю на стене знак: нарисованный чем-то красным карандаш, с отходящим влево росчерком, напоминающим смотрящее в небо лезвие косы; справа от карандаша закорючка в виде буквы «J», сверху пятиконечная звезда. Эмблема жожеков. Понятно теперь, кто тут всё вычистил. Но какое именно племя? Кочевники Дизель-Хана? Может подсасы? Они как раз одержимы всем, связанным со звуком. Обычно слева снизу от знака жожеки оставляют ещё символ своей группы, но не в этот раз. В любом случае делать тут больше нечего.