Без фигни

Мёрвин пропал. Изводит сам себя похлеще постоянных стояков не к месту и изнуряющей жары, похлеще бесящего раскалённого ветерка, выдувающего со слизистых всю влагу, превращающего кожу на лице и руках в покрытую трещинами пустыню. Аппетит пропадает, он даже теряет пару кило и впервые не может поднять штангу с максимальным весом. Чуть не придушивает себя ею – хорошо, что никто из парней не видит этого позора, а то ведь потом хрен отвяжешься от шуточек и подколок. Мёрвин вечно всех загоняет в качалку, обзывает тощими сосунками, а тут сам чуть не обсирается от слишком большого веса. Так дело не пойдёт. После того сна он смотреть не может на Джейсона. Всё оказывается фигнёй, нихрена он не забывает, и уже осознанное не идёт из головы. Стоит лейтенанта увидеть – и яркие образы лезут в голову, застилают глаза, кровь приливает к морде. А потом вниз, в штаны. Мёрвин умирает от стыда, кажется, у него на лбу большими буквами написано, из-за чего он бесится, срывается с места, ведёт себя как дебил, все это видят. Все знают. Сначала Мёрвин всерьёз думает, что это божья кара за то, что слишком много дрочит, хотя не религиозен от слова совсем, но происходящее правда похоже на чей-то злой умысел, сглаз там или приворот. Говорят, его прабабка таким промышляла, но представить Джейсона, колдующего при свете свечи перед зеркалом или выходящим в полнолуние на перекрёсток голышом, просто невозможно. Нахуя ему это делать? Бред полный. Хотя погодите-ка. Голым Колчека представить как раз легче лёгкого, во всех, сука, подробностях – после такого-то сна. Блядь. Нет, магия тут не при чём. Причина сидит в его черепушке, что-то варилось там задолго до сна, копилось, бродило и наконец вырвалось наружу. В сознание. Мозгоправ мог бы помочь, но Мёрвин и под дулом винтовки не признается, из-за кого ведёт себя как взбесившийся мартовский кот. Так что приходится разбираться самому. Думать. Вспоминать всякое. Ещё до того, как Джейсон становится лейтенантом, до того, как в учебке к нему прилепляется Никки, ему приходится тяжко. Он старше молодняка и при этом ниже ростом и не добирает по весу – многим кажется, что это отличный повод для тупых насмешек и самоутверждения за чужой счёт. Джейсон спуску не даёт, отвечает на подъёбки хлёстко и без заминки, если кто-то лезет к нему – без раздумий начинает драку. Дерётся он как бешеный чёрт, так что скоро его начинают побаиваться и обходить стороной. Парочка ребят какое-то время продолжает усердствовать, нападая, как крысы, тайком из-за угла, несколько человек на одного. Пока, глядя в очередной раз на живописно разукрашенную мордаху Джейсона, Мёрвин не решает, что он уже насмотрелся на всё это блядство. Тогда он вмешивается и проводит с крысятами воспитательную беседу. Ребята всё понимают, хоть Мёрвин их, в отличие от Джейсона, не пиздит до кровавых соплей. Просто у него уже есть наработанная репутация. А у Джейсона её пока нет. Его дёргают не потому, что он хуже, а потому что один. Когда ты один, да ещё смеешь отличаться в чем-то от стада, тебя удобней жрать. Не дай себя сожрать, говорит он тогда Джейсону. Джейсон, хоть и взрослый уже, но реагирует, естественно, как заносчивый щенок. Он о помощи не просил, мол. Сам справится. Мёрвин и не сомневается в этом, поэтому не начинает читать нотации, уходит досматривать журнальчик с обнажёнными моделями и больше не лезет, куда не просили. Скоро Джейсон корешится с Никки, и всё у него постепенно становится тип-топ, репутацию он себе через пару лет нарабатывает покруче Мёрвина, становится первым лейтенантом, в капитаны вон метит. Мёрвин никогда не припоминает это, мол, помнишь, как я твою задницу выручил. Ну выручил. Никто тут такому подсчёт не ведет. Тогда нахрена он это вообще вспоминает? Не потому же, блядь, что у него уже тогда в штанах свербело? Неее. Тогда у него и мыслей о таком не было. Втроём, вчетвером на одного – это блядство. Блядство надо пресекать, вот и всё. Если б Джейсон скорешился с кем-нибудь из отбросов и начал щемить того же Ника, например, Мёрвин бы и ему втащил, не глядя на смазливость. Не в ней дело. Просто сейчас всё предстает уже в совершенно другом свете. Мёрвину это нихрена не нравится. Потому что он не из тех, кто разбрасывается чувствами направо и налево. Щедро он может раздавать только поджопники для тупого молодняка, нихрена не смыслящего в электрике. Никто не станет уважать тебя просто так. Не здесь, где, ошибившись в человеке, доверившись не тому, можно сдохнуть. Где легче лёгкого сломаться, и многие ломаются. Но не Джейсон. Что там у него было в жизни до КМП, хрен знает – явно ничего хорошего, уж слишком страшно перекашивает его лицо от бешенства, если кто-то смеет неуважительно высказаться про его родной штат или город, кривой рисунок на кепке, папашу или мамашу, которых, понятное дело, тут никто не знает. Что бы там ни было, та мясорубка куда хуже этой. Джейсон не любит трепать языком, никому ничего не рассказывает о себе – кроме, быть может, Ника. Так что приходится лишь догадываться, но Мёрвин, заметив тёмные точки плохо заживавших когда-то шрамов в локтевом сгибе, быстро побледневшие на фоне загара тени под глазами, составляет себе примерную картину. Блядь. Не сахар. И именно поэтому многого не ждёт. Вообще ничего не ждёт, но делает мысленную отметку – из нариков, даже бывших, редко получаются надёжные боевые товарищи. Те, кто бегут от пиздеца в жизни, надеясь, что война прочистит им мозги, часто жестоко разочаровываются. Война оказывается не рывком вверх, а толчком ещё ниже, в самую парашу. Джейсон пока держится как надо, но лучше всё-таки не обольщаться… В первом бою всегда кто-то паникует, бежит не туда, куда было сказано, обосравшись от страха, – ничего особенного, так всегда бывает, пара-тройка человек из отряда оказываются профнепригодны даже после сдачи всех нормативов на тренировочной базе. Одно дело учебный марш-бросок через болото, учебный бутафорский бой и брызги слюны, летящие тебе в лицо изо рта орущего сержанта-инструктора, и совсем другое – летящая в сантиметре от твоей башки пуля. Совсем другое – хаос настоящего боя, который не сымитировать на учениях. Человек, залёгший на крыше хлипкого сарая с винтовкой в двадцати метрах отсюда, не твой товарищ, который играет врага. Он хочет тебя убить на самом, блядь, деле. Для некоторых эта небольшая с виду разница в восприятии оказывается критической. В самом лучшем случае такой цыплёнок будет уволен и вернётся домой искать себе другое призвание. В худшем – его пристрелят в том самом первом бою. С Джейсоном не происходит ни первого, ни второго. Идут месяцы, и вот уже он сам ведёт за собой команду. Мёрвин наблюдает за ним отстранённо, краем глаза отмечая изменения. Что-то, похожее на радостную гордость, шевелится в нём от осознания, что оказался не прав. Но это не тогда его мозги спекаются. Не в тот момент. Похоже, это происходит, когда Джейсон дёргается из укрытия, чтобы не дать Мёрвину стать на мину, и его цепляет по руке иракской пулей по касательной. Пустяковая рана, там же останавливают кровь, забинтовывают. Царапина. Но именно тогда Мёрвин окончательно убеждается в том, что на Джейсона можно положиться и доверить ему свою жизнь. Для наблюдающего со стороны наверняка ничего не меняется в его отношении, он так же огрызается в ответ на указания начальства, может потерять берега с похабными шуточками про мамаш, так что Джейсону приходится его одёргивать, но больше никогда не ставит под сомнение его авторитет. Мёрвин не любит, когда военных считают тупыми дуболомами, бездумно исполняющими приказы, но с Джейсоном к банальной субординации, которая всегда у него хромала с другими начальниками, примешивается что-то бессознательное. Что-то животное, что можно иногда встретить в хорошо сработанных парах служебных собак и их инструкторов – взаимное уважение, доверие, не нуждающаяся в постоянном проговаривании иерархия, где каждый на своём месте и делает, что должен. Он принимает решения и несёт ответственность за тебя, а ты прикрываешь его спину. В общем, Мёрвин не сильно в этом копается и не парится, видит, что он не один такой: Ник без сомнения самый близкий кореш Джейсона, сам Мёрвин удивительно легко сходится с Джоуи, и все они без труда срабатываются друг с другом в любых вариациях, но точно знают, что костяк их отряда является таковым из-за Джейсона. Это он держит их вместе. И вот здесь его догоняет неразрешимая дилемма. Обычно тот, за кем ты готов идти в бой, и тот, с кем хочешь лечь в койку, – это сильно разные люди. Хотя бы даже из-за нарушения той самой банальной субординации. Мёрвин явный адреналинщик, это он про себя понял ещё в сопливые двадцать лет. Разбитые мотоциклы и тачки, порванные тросы и обугленные отвёртки без изоляции с грохотом, скрежетом, высекая синие искры в дыму, тащатся за ним тёмным шлейфом до сорока лет. И хотя КМП стоит в том же ряду, как ни крути, это всё-таки работа, которую делаешь или хорошо, или никак. А там, где ты смешиваешь работу и еблю, всегда начинаются бардак, разброд и шатание. Даже если до самой ебли дело ещё не дошло (и не дойдет, блядь!). Не говоря уже о том, что если это докатится до начальства, то ему пиздец. Один рапорт наверх – и он будет уволен с записью в характеристике, с которой хуй потом найдёшь новый контракт. В те же двадцать лет жажда адреналина и ударившие в мозг влюблённость с семенной жидкостью на пару могли толкнуть его на глупый риск, где на кону будет стоять всё. Но ему уже не двадцать, он не собирается тащить Джейсона под венец, строить крепкую семью с мечтами завести парочку спиногрызов и золотистого ретривера, да и вообще ебать себе и ему мозги отношениями. Все эти сложные щи не про Мёрвина. И не про Джейсона; он, конечно, может только гадать, что там и как у того было на личном фронте до Ирака, но подозревает, что примерно так же. Никак. Ничего серьёзнее одноразового траха, скорее всего. Мёрвин долго крутит в голове эту мысль, так и этак, и приходит к выводу, что такой вариант тоже не про то, чего ему хочется. Даже чисто теоретически – иначе всё равно не будет. Потому что на гражданке он мог завалиться в бар, цепануть там за стойкой симпатичную дамочку, поехать к ней домой трахаться, а наутро уйти по-английски без тени сожаления и прочей рефлексии. Потому что больше его в том баре не будет, и дамочку эту он больше не увидит. Мёрвин не хочет бросать отряд. Мёрвин хочет, чтобы между ним и его командиром всё оставалось как есть. Просто, ясно, надёжно. Без ёбаного подтекста. Он не готов всё это потерять ради призрачного шанса поебаться. Значит, решение одно – забыть, задавить, перебеситься. Выкинуть из головы. Даже не дрочить какое-то время, занять тело и мозги чем-то другим. Если не выйдет – тогда уже действительно уйти, по любой выдуманной причине, неважно, по какой именно. Лишь бы уйти до того, как разъебёт в щепки всё, что у него есть, потеряет самоуважение и возможность смотреть ребятам в глаза без стыда. И особенно в глаза Джейсону. Но хуй там плавал, конечно. Мёрвин возобновляет въябывание в качалке до кровавого пота, снова уничтожает всю еду, что ему дают, бросает киснуть в своих мыслях, нависая над сломанной коробкой передач, старается всё время быть среди ребят, балакать обо всём подряд, помогать кому-то, не крутиться возле штаба, не попадаться лишний раз на глаза начальству. Но вечно так продолжаться не может, конечно. Джейсон его командир, приходится с ним пересекаться, разговаривать, находиться рядом. Мёрвин, нацепляя на морду самое нейтральное выражение из возможных, отвечает, выполняет приказы, шагает, куда было сказано. Но та непринуждённость, с которой они раньше говорили, подкалывали друг друга, уходит, раньше она рождалась естественно, без усилий, сейчас же он не может вот так просто пошутить про стальной штырь в жопе Колчека, мысленно не опрокидывая на себя ведро ледяной воды и не думая о том, как ебануто и двусмысленно звучит эта шутка в текущих, блядь, обстоятельствах! И конечно же, Джейсон это замечает. Он не Никки и не штабной мозгоправ, нахрапом к тебе в душу не полезет, будет наблюдать молча, задерживая на тебе серьёзный взгляд. Мёрвина под ним колбасит и плавит, он на пределе. Почти уверен, что уйдёт нахрен. Иначе это не служба, а какая-то ебанина. Он не хотел подтекста, но теперь он всё равно есть, даже если Мёрвин ничего не делает. Этот подтекст теперь живёт у него в голове, переворачивает там нахрен все мысли, стоит ему даже боковым зрением заприметить лейтенанта. Он теряет нить разговора, выпадает из работы, окружающие звуки смазываются, глохнут в мелодичном звоне, голова становится лёгкой, а ноги наоборот тяжелеют, слабеют в коленях. Охренеть не встать. Если б Мёрвин в такое верил, то решил бы, что тут правда замешана какая-то мистика. Это какое-то злоебучее колдовство заставляет его зависать на несколько мгновений и чуть ли не пускать слюну, наблюдая за тем, как качаются при ходьбе бёдра Колчека, как капля пота блестящей дорожкой течёт из-за уха по загорелой шее и прячется за воротом жилета. Как его лицо издалека кажется почти подростковым, даже ямочки на щеках появляются, когда он улыбается, но если подойти ближе, то увидишь и морщинки вокруг глаз, и усталый, тёмный, болезненный взгляд. Не то чтобы Мёрвин теперь решается подходить ближе, но взгляд этот помнит, помнит, что это от него в мозгах что-то щёлкает, сгорают нахрен предохранители – не от веснушчатой симпатичной мордашки, не от очертаний округлой аппетитной задницы под песочными защитными штанами. Это во сне Мёрвин смелый, герой-любовник хуев, мнёт и щупает, гладит и целует, где вздумается, – как привык. А наяву, как ссыкливая школьница, сбегает после обеда подальше на автостоянку – потому что вышел из себя во время кормёжки, нахамил рядовому из другого отряда, подкинул поднос со жрачкой. На грохот оборачиваются все и спустя минуту тягостной тишины возвращаются к своим делам. У кого-то чердак подтекает – от Ирака или недотраха – эка невидаль. Только Джейсон продолжает сверлить взглядом, в котором впервые проступает обеспокоенность. Серьёзного разговора не избежать. Поэтому Мёрвин и сбегает. Нахуй разговоры. Отдышится и пойдёт в штаб – писать заяву о переводе. Сил его больше нет. – Эй, Мёрв, – он вздрагивает от оклика, но понимает, что в глубине души знал, что его обнаружат. Джейсон хороший командир, внимательный, следит за тем, чтобы никто в его команде не раскисал, не терял боевой дух. Держать за руку и вытирать сопли не станет, грубо выдернет из хандры, хлопнет по плечу, пошутит или наоборот рявкнет – смотря по ситуации. Самое то, по мнению Мёрвина. Но как Джейсон отреагировал бы, если бы узнал настоящую причину его срыва, даже представлять не хочется. – Да, лейтенант, – Мёрвин обречённо оборачивается, видя, как Колчек прислоняется боком к дверце грузовика – разборка будет обстоятельная, тут тенёк, солнце нескоро повернётся и выгонит их отсюда. Блядство. – Ну и чё за сцену ты нам устроил в столовке? – Как и обычно, Джейсон вокруг да около не ходит. – Что происходит, Мёрв? Ты уже недели три сам не свой – дёргаешься без повода, на ребят срываешься, от меня морду воротишь. Случилось что? Мёрвин криво усмехается – надо же, и это заметил. В мозгу мелькает шальная мысль придумать быстро правдоподобно звучащую причину, высказать какую-нибудь претензию Джейсону или другим шишкам, взять что угодно с потолка… Но не. Он так не сумеет, чтоб выглядело достоверно, не мастак Мёрвин пиздеть. Но не правду же говорить? Блядь. – А нахуй мне исповедоваться? – Когда его загоняют в угол, он начинает беситься. В общем, это и есть ответ на вопрос Джейсона. Только в угол себя загнал он сам. Джейсон после такого ответа тоже не может не вспылить; Мёрвин видит, как на секунду краска приливает к острым скулам, глаза сощуриваются, губы сжимаются в тонкую полоску… Блядь, неужели он и сейчас продолжает пялиться? Дно. Долбаное, сука, днище. – Мне твои грязные секреты нахрен не упали, ты знаешь, Мёрв. У нас скоро решающий рывок, Саддам уже почти в наших руках. Не мне тебя учить, что один человек с неправильным настроем может засрать работу всей команды. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты им оказался. Не готов – так и скажи, у всех нервы на пределе, после всего ни одна собака тут тебя не осудит. Но если готов, – он вздёргивает подбородок, чтобы глянуть ему прямо в глаза, – держи свое дерьмо под контролем. Мёрвин шумно выдыхает через нос, сжимая кулаки. И что же Джейсон имеет в виду? Никто не осудит – за что? За то, что в решающий момент подожмет хвост и попросится не бросать его со всеми на передовую? За одно предположение о таком и в табло прописать не грех, но после этого Джейсон тем более не поверит, что Мёрвин в состоянии контролировать импульсы и не наворотить дел в ситуации стресса. Может, потому и сказал так – чтоб посмотреть на реакцию, проверить. Кому как не Джейсону знать, что Мёрвин лучше сдохнет, но не подведет его. Если что пойдёт не так, это случится не из-за того, что он растерялся, зассал или выпал из реальности. Чёрт. И хотя Мёрвин еще сильнее чувствует желание прямо сейчас съездить Колчеку по роже, похоже, его отповедь работает. Напоминает, ради чего он тут. Причины у Мёрвина не такие пафосные, как у лейтенанта, он глотает иракскую пыль не ради семьи, как Джоуи, – всё куда проще и прагматичнее, но это не значит, что ему плевать на принципы. Поэтому он разжимает кулаки и, выдерживая взгляд Джейсона, отвечает: – Так точно, сэр. Всё под контролем. – Вот и отлично. – Лицо Джейсона тут же проясняется, он улыбается, на слегка измазанных пылью щеках проступают ебучие очаровательные ямочки. Мёрвин судорожно сглатывает. – И вообще, ты же сам поучал меня – не давай себя жрать. Мало ли что ребята плетут – не похуй ли? Чем больше бесишься, тем больше провоцируешь продолжать клоунаду. Мёрвин замирает. Подошвы ботинок будто примерзают к бетону, по затылку и задней стороне шеи продирает мерзким холодком. – И что ребята плетут? – Во рту сухо, поэтому вопрос получается хриплым. Улыбка Джейсона тоже мигом сползает, во взгляде мелькает что-то похожее на панику. – Э-э, да прикалываются просто, спермотоксикозники херовы. Забей, Мёрв. Стоит послушаться начальника, развернуться на сто восемьдесят градусов, уйти в казарму и больше никогда не вспоминать этот разговор и не поднимать эту тему. Но вместо этого Мёрвин делает шаг вперёд, по-бычьи наклоняя голову, чувствуя, как на шее наливаются кровью вены, как снова сжимаются кулаки, как он несётся прямиком в пропасть, потеряв управление. Зная, что ему пиздец. – Не жмись как целка и выкладывай прямо, что про меня напиздели. Знает он, что они напиздели, по крайней мере, подозревает. Но, во-первых, факты лучше подозрений, а те, кто не могут удержать язык за зубами, всё равно честно ему не признаются. Во-вторых – помирать, так с музыкой: даже интересно, как Джейсон ему это скажет, какое у него будет выражение лица и какой тон. Джейсон трёт лоб под козырьком, сдвигая кепку почти на затылок, нервно переступает, смотрит в сторону. Явно жалеет, что сам развил тему, что вообще припёрся и развёл тут сеанс психоанализа. Пускай расхлёбывает, хули. – Блядь… Да бред это, Мёрвин. Ну спизданула тут одна птичка сдуру, что ты на меня запал, – я даже на секунду не воспринял это всерьёз. Отшутился, я уже не помню, как, и больше про это не слышал. Думал, тебя этим же подкалывают, достают, а ты бесишься – я же знаю, каково это. От нервов Джейсон частит, еще ощутимее глотая окончания слов, отчего-то краснеет и в глаза ему не смотрит. Мёрвин цепко ловит каждое движение, каждое изменение мимики. Сейчас, вот сейчас проскользнёт гадливость, повеет презрением – он сам так же отреагировал бы, это вплавленная в подкорку реакция, почти рефлекс: если ты мужик, а не пидор, даже при упоминании о таком у тебя должно сжаться очко, включиться защитная стойка в виде агрессии. Но от Джейсона, довольно-таки нетерпимого парня во многих подобных вопросах, ничем подобным не несёт, пускай даже всё «в шутку». Наверное, поэтому Мёрвин совершает очередную ошибку. Будь он умнее, то подыграл бы. Сказал бы: да, ха-ха, придурки – ишь чего выдумали. Или изобразил удивление и гнев, постарался бы выглядеть оскорблённым до глубины своей абсолютно нормальной гетеросексуальной души. Но беда Мёрвина в том, что он не умеет притворяться, говорить одно, делать другое, а думать третье. Он не силён в играх, никогда не был. Когда приснился тот злосчастный мокрый сон, похоже, ребята в казарме его спалили. Похоже, он говорил во сне или что-то в этом духе. Может, называл имя Джейсона… спуская в бельё. Вот ведь позорище. Скорее всего, Джоуи тоже всё слышал, но Мёрвин на сто процентов уверен, что не тот запустил сплетню. Вообще, он обязательно узнает имя этой птички и свернёт ей нахрен башку. Его выставили пидором… но разве технически они не правы? Кажется, Мёрвину до этого самого момента даже в голову не приходит задуматься о таком. И похоже, весь мыслительный процесс отражается у него на лице, вся мешанина эмоций – страх, стыд, злость, растерянность, ещё много хуйни, которую он даже не учился никогда различать. Всё как на ладони. И Джейсон видит это, а уж он умеет читать людей. Паника в его взгляде сменяется на ужас. – Блядь, только не говори, что… – Он не договаривает, спотыкаясь на правде, которую хрен знает как облечь в слова. Поэтому заканчивает просто ещё одним протяжным обречённым «Бляяядь». Точнее и не выразишься. Мёрвин без понятия, что на это ответить. Он даже не понимает толком, что именно чувствует сейчас. Его вывели на чистую воду как сосунка, и он не особенно сопротивлялся. Последние три недели правда почти доводят его до ручки. Просто не остаётся сил на положенные в данной ситуации социальные пляски и ритуалы. Пол-лагеря обсуждает его грязный секретик? Заебись. Все знают, что у него встаёт на Колчека, включая самого Колчека? Ну что ж, это пиздец, но, с другой стороны, и облегчение тоже. Всё вскрылось, и ему теперь не надо думать, думать, бесконечно гонять в мозгу варианты выхода из этой ебанутой ситуации. Теперь уже Джейсону решать, чем она закончится. Мёрвин всё, что мог, сделал – впал в безумную и неуместную на войне одержимость, наплевав на все кодексы и правила, максимально тупо спалился, максимально ебануто дал себя раскусить. Ему пиздец. Теперь остаётся только чувствовать и вести себя, как подросток, который понимает, что натворил хуйни, но всё равно встаёт в позу – мол, да, я разъебал папашин мотоцикл, гоняя по автостраде без лицензии, и теперь родителям придётся платить штрафы и разгребать проблемы с полицией. Ну и чё? – И чё? – Мёрвин знает, что, как и в случае с разбитым мотоциклом, он может хоть до усрачки хорохориться и делать вид, что ему море по колено. Родители виновато улыбались в полицейском участке, но стоило за спиной закрыться двери дома, папаша вытащил из брюк ремень и не оставил на его жопе живого места. Джейсон не опустится до оскорблений, он, скорее всего, и рапорта подавать не станет, и никто из ребят про этот разговор ничего не узнает, конечно же. Но час расплаты всё равно настанет. Ничто уже не будет, как прежде, теперь между ними пролёг овраг с крокодилами, теперь между ними километры, блядь, неловкости и стыда. А когда у командира и его подчинённых остается не решённым конфликт, какая-то проблема, то это уже хуйня, а не команда. Мёрвину придётся уйти. Самое блядство в том, что прямо сейчас, как он планировал, всё-таки не выйдет. Не сегодня, так завтра мышеловка захлопнется, от Республиканской Гвардии Ирака почти ничего не осталось, а это значит, что Саддама некому будет защищать. Война почти закончена. Не может он в решающий момент и правда встать, помахать всем ручкой и пожелать счастливо оставаться. Да и кто отпустит… Конечно, если Джейсон сейчас скажет ему съебаться с глаз долой, то так Мёрвин и сделает. Какой ещё у него выбор? Джейсон тяжёло вздыхает, сгибается, упираясь ладонями в колени, молчит почти пять минут, которые кажутся Мёрвину вечностью, и, выпрямившись, наконец отвечает: – Слушай, Мёрв… давай не будем пороть горячку, окей? – Смотрит прямо в глаза, и Мёрвин видит там… тоже бардак полный: сожаление, ожесточённость – хер знает, но выдерживать этот взгляд тяжело. – Ты просто… выкинь эту хрень из головы. Это всё блажь, и она пройдёт, Мёрв. Мёрвин сглатывает и чувствует на языке горечь. Джейсон продолжает: – Скоро жара закончится, мы соскочим со сковородки – и ты посмотришь на всё по-другому. Я точно знаю – проходил сам через похожее. Возвращайся в реальность, пока иллюзии тебя не погубили, Мёрв. Ничего хорошего из этого всё равно не выйдет. Мёрвин не решается спросить, что за «это» Джейсон имеет в виду. Ему вообще не хочется шевелить языком, на плечи наваливается тяжесть – свинцово-серая и сырая, несмотря на жару. Хочется лечь в свою койку, накрыв голову простынёй, и проспать до рассвета следующего дня. До конца операции. До конца контракта. После чего он соберёт вещички и съебёт отсюда, не решаясь поднять глаза от собственных ботинок и песка под ногами. Но сказать хоть что-то всё же нужно. – И чё будет дальше? – Всё останется как есть. Нихера не случилось, ничего этого не было. Займёмся своей работой, выкурим Саддама из норы и вернёмся домой героями. Вот что будет дальше. Хорош киснуть. В общем-то, это конец разговора. В общем-то, Мёрвину надо радоваться, что он заканчивается именно так. Джейсон снова оказался нормальным и порядочным парнем. Нет ничего удивительного в том, что он решил не рушить карьеру и жизнь своего подчинённого. И всё же Мёрвину стоит чувствовать благодарность. Это будет справедливо, но почему-то он не чувствует ничего, кроме пустоты и усталости. Странно это… Ведь никаких надежд у него не было, он не представлял этот разговор раньше, не думал про вариант, где всё заканчивается не его позорным увольнением из морской пехоты, не компромиссом никогда больше не трогать эту тему, как сейчас, а чем-то другим… Мёрвин даже не может представить, как это могло бы быть, чего он хотел бы, какое будущее ждёт одержимость, рождённую недостатком траха на службе. И правильно, потому что никакого будущего быть не может. Мёрвин в целом мало про него думает, и здесь не исключение. Так если непонятно, какого рожна ему надо, почему так хреново сейчас? И даже этого он не может Джейсону показать, уже достаточно за сегодня опозорился. Сейчас лучше закончить этот проклятый разговор и уйти. Пока он не натворил ещё что-нибудь. – Есть, сэр. Спасибо, сэр. Он не ждёт, пока Джейсон ответит, разворачивается и шагает обратно к казарме. Колени при ходьбе чувствуются ватными, поэтому кажется, что земля под ногами ходит волнами, будто после землетрясения, будто всё сейчас вот-вот рухнет в преисподнюю. Мёрвина это нисколько не расстроило бы.