Укусы, ухмылки и попытки улыбнуться

— Ты придешь сегодня к ужину? Рейнира вскидывает голову, чтобы увидеть свою будущую мачеху или, если взглянуть на ситуацию с другого ракурса, бывшую подругу. Видит перед собой женщину, жену, не ту девчонку, которая примеряла с ней платья и краснела при слове "член". Алисенте, на самом деле, всё равно, будет она на ужине или пропадёт на пару лет. Ей нравится играть эдакую идеальную жену — хозяйку большого поместья, которая держит мужа-идиота на поводке. Она старше Рейниры на два с половиной года; ей не хватает дерзости назвать её падчерицей, но хватает упрекать в дрянном характере и отсутствии манер. Будто спать с другом отца, который овдовел меньше полугода назад, — пример хорошего тона. Алисента смотрит на неё, стоя на нижних ступенях лестницы, ведущей на второй этаж. У неё — мягкое платье насыщенного изумрудного цвета, ниже колен и точно по фигуре. Она выглядит старше своих лет, и Рейнире хочется сказать что-нибудь колкое. Но она сдерживается, не желая тратить энергию, зная, что её грядущая выходка — слаще любого оскорбления, которое вертится на языке. Только пожимает плечами и улыбается: фальшиво, словно кукловод потянул за нитку слишком сильно. — Нет. У меня планы. Её планы включают в себя того, чьё имя нельзя упоминать в этом доме. Она не видела Деймона с самых похорон: в этот раз по её собственной инициативе, вместо его привычных исчезновений. Он старательно звонил ей и оставлял смс; только вот первый месяц она провела в слезах в своей комнате, а следующие три — в тесных душных клубах, с текилой и солью, с мальчиками и девочками, которые были великодушны настолько, чтобы не замечать её отчаянные попытки забыться и вытрахать из себя все чувства разом. Она была хорошей девочкой раньше. Ей не понравилось, ведь по итогу она осталась одна (и была одна, глупо думать, что всё посыпалось, когда умерла её мать). Родители были заняты попытками родить, наконец, наследника. Девочка, какая бы идеальная не была, оставалась просто девочкой. И как бы дорогой дядя Деймон не пытался сделать из неё принцессу, осыпая комплиментами и своим обожанием, она оставалась просто собой. Красивая кукла, которая должна играть по чужим правилам. Её мать была слишком мягкой, чтобы это изменить. Отец — слишком ведомым, чтобы сопротивляться устаревшим традициям. И вот она закуривает дамскую сигарету, стоя возле квартирного комплекса, где находится студия Деймона, щурит глаза, глядя на проезжающие такси, и думает, что без сессий с психологом давно бы сошла с ума или спилась. Заголовкам это бы понравилось. Может быть, она оказалась бы на одной странице с дядюшкой. Он там постоянная звезда. В последний раз его поймали в кадре с актрисой (она играет второстепенных стерв и шлюх) и написали пару колких комментариев о том, что она его новая муза. Рейнира думает, что будет раздражена, если увидит в его студии картины, где изображены другие женщины. В конце концов, Деймон всегда говорил, что она прекрасней всех. Он часто рисовал её в детстве — это было мило, хотя и не в его стиле, — реже, когда она была подростком, носила брекеты и стеснялась своего растущего тела. Он, кажется, тогда путешествовал несколько лет по Европе и вовсе не застал её первые болезненные отношения с отцовским водителем Кристоном. Это, пожалуй, была первая попытка бунта и тот момент, когда она научилась принимать решения, не оглядываясь на то, что родители считают правильным. Сейчас ей двадцать два. Она думает, что в последний раз позировала Деймону для портрета на своё совершеннолетие. Он его так и не отдал. Мудак. Рейнира тушит сигарету, оставляя тёмный след на мусорном баке, и запускает мятную жвачку в рот. Деймон, будучи порядочным лицемером, не любит, когда женщины курят. В лифте она смотрит на себя в зеркало — выглядит она так, будто очень старалась выглядеть нормально. Он открывает ей дверь без промедления, будто стоял и ждал, когда она нажмёт кнопку звонка. Первыми бросаются в глаза его светлые волосы — оттенок тот же, что у неё самой, только вместо распущенных кудрей, у него низкий хвост. Он в розовой рубашке и тёмно-синих брюках, и его босые ноги бесшумно ступают по полу, когда он пропускает её внутрь. — Ты опоздала, — в голосе ленивая усмешка, не скрывающая толком раздражения. Он привык, что к нему прибегают по первому зову. Рейнира привыкла к тому же, а ещё она так же, как и он, не умеет успупать. Вешает свою сумочку на крючок и нарочито демонстративно выпрямляется и встречает его взгляд. — Я пришла. Деймон фыркает. Она знает, что ему нравится, когда она играет не по правилам, что она не ведётся на его провокации. Ещё в детстве она ходила по грани между тем, чтобы смотреть ему в рот и упрямиться. Всё остаётся неизменным. Всё меняется. Он делает шаг вперёд, — от него пахнет масляными красками и духами, название которых Рейнира постоянно забывает, — его губы касаются её щеки в знакомом фамильярном жесте. В этот раз он задерживается у уголка её губ немного дольше, но прежде чем она успевает сделать глупость и повернуть голову чуть правее, он отстраняется. Его глаза кажутся тёмными, серая радужка тонкой каёмкой вокруг черноты зрачка. Голос сиплый, но в тишине он кажется громким: — Раздевайся. Они не обговаривали условий. Рейнира выползла из объятий Харвина, — они были знакомы с детства, и с ним было просто и секс был потрясающим, он знал, что Рейнира не готова к большему, а она знала, что он готов это большее ей дать, если она захочет, — и ответила на одну из десятка смс от Деймона. На ту, где он предлагал написать её портрет. Это было спонтанное решение после очередного напряженного ужина с Алисентой и отцом, где они объявили о намерении пожениться (отцу хватило ума выглядеть виноватым), а Харвин забрал её к себе на своей тачке ещё до того, как подали десерт. Чтобы разозлить отца достаточно просто показаться с Деймоном в одном месте. Или обычного портрета, который Рейнира пришлёт на свадьбу. Отец и без того считает, что связаться с Деймоном — это поставить пятно на своей репутации. По спине проходится дрожь — от взгляда Деймона, от мысли о том, чтобы оказаться перед ним обнажённой, от реакции, которую вызовет этот поступок. Она скрывает волнение за насмешливым: — Так сразу? Деймон ухмыляется шире — порочный принц, так его звали в прессе, и она на секунду ощущает себя добычей в лапах хищника. Он всё ещё близко, и его длинные пальцы касаются её запястья там, где неровными толчками бьётся пульс. — Я хочу поймать хороший свет. Она снимает с себя одежду с хирургической аккуратностью — в хаосе его дома она вешает платье на спинку стула и распрямляется оставаясь в одном полупрозрачном бра и трусиках в тон. Деймон поднимает белую бровь. — Это тоже снимай. Её худые плечи поднимаются в нарочном безразличии, а сердце барабанит, как при кардио. Деймон никак не комментирует румянец, который предательски ползёт по её бледной коже, когда она избавляется от нижнего белья. Тянет время, раскладывая её аккурат рядом с платьем. — Ну? — Не бойся. Это же я. Это могло бы быть угрозой из его уст, но Рейнира действительно расслабляется. Послушно идёт за ним в светлую комнату, где всё уже готово к её приходу. Она выдыхает через рот и понимает с колким раздражением, что Деймон демонстративно не смотрит на неё и возится рядом со своим мольбертом. — Я ожидаю, что ты покормишь меня ужином потом, — её голос звучит капризно, Рейнира садится на стул так, будто она не нагая в квартире своего дяди. Распрямляет плечи и нарочито лениво перекидывает ногу на ногу. Когда Деймон поворачивается, по его лицу сложно что-то прочитать. — Конечно, дорогая. Художник и его муза не должны быть голодными. Когда он принимается за работу, Рейнира думает о том, что ему пошло бы быть юристом или брокером; художник из него посредственный. И он тоже это знает, ему нравится быть паршивой овцой их семьи, он купается в этом внимании. Его картины продаются просто потому, что он постоянно на слуху, потому что водит знакомство с кучей известных людей, развлекает их своими выходками. Возможно, обнажённый портрет племянницы — это одна из них. Это склонность к драматизму она переняла от него, — так говорят все, кого она знает, — и она не собирается за это извиняться.

***

— Я ненавижу, когда ты куришь. — Я знаю. Она полулежит на его диване, наблюдая, как Деймон готовит им ужин, потому что она потребовала у него домашней еды. Рейнира склоняет голову вбок, выпуская дым в воздух; Деймон недовольно поставил на столик рядом с ней пепельницу в виде дракона, но не пытался запретить ей. Они проводят вместе уже четвёртый день, но он отказывается показывать ей, что получается. Он ведёт себя слишком сдержанно для Деймона, которого Рейнира знает. В комнате вопрос, знает ли она его на самом деле. Может быть, она кормила себя иллюзиями о том, что он в ней заинтересован, может быть, всё это время она путала его родственную любовь с чем-то иным. Может быть, он любит свою эту актриску. Может быть, Рейнира так и осталась избалованной девочкой, которая не хочет слышать "нет". Она стряхивает пепел и делает затяжку. Выпускает дым, прикрывает глаза и открывает их, только когда ощущает на своей коленке чужие пальцы. Деймон возвышается над ней, как титан с Олимпа, отбрасывает тень, и его знакомое лицо выгляди голодным. — Ужин будет готов через полчаса. Ты устала? Её язык касается собственных пересохших губ. Почти скуренная сигарета по-прежнему в руках, и Рейнира приподнимается, ощущая, что Деймон не сдвинулся с места. Он смотрит, как она тушит окурок о брюшину дракона; её ногти с красным лаком на фоне угольно-черных разводов. — Ты поцелуешь меня? Его шумный вздох кажется ответом. Пальцы сильнее сжимают её колено, лицо так близко и в нём нет вопроса, было ли это провокацией и не передумала ли он. Деймон оказывается сверху, и в этот раз вместо кистей и мольберта у него язык и её тело. Если бы Рейнира могла трезво думать, она бы сочла это поэтичным. Но она только приоткрывает рот, когда он толкается туда языком.

***

На террасе небольшого французского кафе как в кадре из фильма, Рейнира секундно думает о том, чтобы сменить свой экономический на актёрский. Ей бы пошло, и отцу бы точно не понравилось. Вчера Алисента настойчиво, до пульсирующей венки на виске, спорила о цветовой гамме на свадьбу. Рейнира заранее знает, что никогда не наденет зелёный (ей нечему завидовать, зелёный — это цвет Хайтауэров с их жалкими попытками пробиться наверх). — Ты снова общаешься с Деймоном? — у Лейны любопытный взгляд и в купе с игривыми кудрями, которые она держит распущенными, она выглядит как лесная нимфа. Она не любит сплетничать, как Лейнор, но даже она не может держаться подальше от их семейных разборок. Рейнира отламывает вилкой небольшой кусочек меренгового лимонного пирожного и пожимает плечами. — Вроде того. Он рисует меня. — О, — Лейна усмехается и делает глоток своей матчи. — Я виделась с ним пару месяцев назад. Предлагал написать мой портрет, но, правда, все мы знаем, что оно того не стоит. В нём самое привлекательное, что он обаятельный засранец. Внезапно лимон кажется горьким. Рейнира давит улыбку. — Да, точно. Она думает о том, как он с утра присоединился к ней в душе и как шептал разные глупости, пока его пальцы были в ней. Она с глухим стуком кладёт вилку на стол.

***

Он садится напротив во время ужина в одном из её любимых ресторанов. Не таком шикарном, как те, куда она ходит обычно и где она была с Лейной. Уютном и небольшом, в конце улицы, с домашней кухней и возможностью ненадолго притвориться, что у неё есть нормальная любящая семья. За маленьким столиком Деймон выглядит комично большим. Его длинные пальцы смыкаются в замок, — Рейнира представляет, как они смыкаются на её шее, — а колени упираются в столешницу. — Я сделал что-то не так? — его голос звучит почти лениво. Рейнира бы даже сказала безразлично, если бы не видела его напряженной позы и взгляда, который неотрывно следит за ней. У него за ухом сигарета, он весь — воплощение того образа, которого придерживается. Рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами и брюки чинос. Неугомонный сердцеед-холостяк. Рейнира делает глоток своего лимонада с клубникой и базиликом, прежде чем ответить: — Нет. С чего ты это решил? Она гордится тем, что её голос не дрожит. Сомнительные причины для гордости, над которыми она не готова сейчас думать. — Я чувствую, что ты отдаляешься. Когда она смотрит на него — на вопрос в фиалковых глазах, на надлом бровей, на позу в которой он замер, то ощущает вину. Деймон — больше самого мира, мистер никому-и-никогда-меня-не-достать, неприкосновенный и недостижимый, выглядит мальчишкой, которому нужно одно — любовь. Рейнира прикусывает губу и уводит взгляд на свою правую руку, которая лежит на стакане. Он кажется искренним. Но она хорошо знает, что у Деймона множество масок. — Я просто не хочу тебя отвлекать. Ты говорил, что будешь занят в студии. Вдохновение и всё такое. — Для тебя у меня всегда есть время. Слова Лейны отдаются в голове непрошенным рефреном. Она хотела бы забыть их, а ещё лучше — вернуться к началу, когда ей было с Деймоном просто и весело, без этой необходимости забраться ему под кожу, стать большим, чем они есть. — Буду иметь в виду. — Пойдём со мной сегодня. Я набросал кое-что, хочу, чтобы ты увидела.

***

Она стоит у него в квартире точно так же, как две недели назад. Деймон тянет её в комнату, которую использует, как студию, и останавливает прямо посередине. У стен без рам стоят её портреты, начиная от детских и заканчивая самым последним. Он выглядит как самое лучшее, что Деймон когда-либо создавал. Свет и тень, её светлые волосы и обнаженная грудь, легкий изгиб губ, будто она борется с усмешкой, россыпь бледных веснушек по телу. Она не выглядит на холсте ребёнком или случайной моделью. Она выглядит так, словно её писала любящая рука. — Я чувствую себя глупо. Деймон стоит напротив, насмешливый и выжидающий. Он говорит: — Да, потому что так и есть. Это так в его стиле — обвинить, остаться не при чём. Но Рейнира не умеет быть жертвой, она только щурится и скрещивает руки на груди. — Что? Пошёл бы ты. Он удивляет её тем, что не отвечает на провокацию. Только качает головой и берёт её руки в свои. Он кажется взволнованным, вся его самоуверенность кажется придуманной в далеком прошлом. Он наклоняется к её виску, утыкается носом в её волосы. Губы касаются её уха, когда он бормочет: — Я с катушек слетел, пока ждал, что ты всё поймёшь. Рейнира думает о том, как он звонил ей несколько месяцев, как дал свои вещи поносить, когда она впервые осталась у него на ночь, как он целовал её перед тем, как ей нужно было уходить. Как он говорил — о будущем, о планах. Рейнира думала, что он шутит, очередная его сказка; одна из тех, которые он рассказывает в галереях, чтобы продать свои картины. Она спрашивает: — И как давно? Он хмыкает; взгляд гораздо мягче всего, что было до. Обреченно. Как правда, в которой тяжело и страшно признаваться. — Дольше, чем считается приличным. Она чувствует себя глупой. И живой.